[Сергей Адамович Ковалев, 22. 11. 1998, Октябрьский р-н, Пермская область, беседу вел В. А. Шмыров] - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
[Сергей Адамович Ковалев, 22. 11. 1998, Октябрьский р-н, Пермская... 1 229.33kb.
[Сергей Адамович Ковалев, 20. 11. 1998, пос. Октябрьский, Пермская... 1 220.54kb.
[Сергей Адамович Ковалев, 24/02/1999, встреча в "Мемориале" г. 1 204.71kb.
[Сергей Адамович Ковалев, 23. 02. 1999, встреча со студентами ургу, г. 1 276.76kb.
[Сергей Адамович Ковалев, 24. 02. 1999, г. Екатеринбург, записывал В. 1 239.11kb.
Премьер Илья Пономарёв. Министр внутренних дел Сергей Удальцов 1 20.17kb.
Евгений Миронов Чувство справедливости Беседу вел Владимир Познер... 1 21.31kb.
Сеть туристических агентств blue sky 1 78.34kb.
Лекция с. Ковалева в пгу. 22. 02. 1999 1 182.44kb.
Конференция «Другая Россия» Первая сессия «От России чиновников к... 4 662.37kb.
Александр Филимонов «Люблю его творчество» Беседу вел Петр Петровский... 1 14.88kb.
Республики казахстан 13 2715.8kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

[Сергей Адамович Ковалев, 22. 11. 1998, Октябрьский р-н, Пермская область, беседу - страница №1/1

Kov_06
[Сергей Адамович Ковалев, 22.11.1998, Октябрьский р-н, Пермская область, беседу вел В.А.Шмыров]
Ковалев. 6-я кассета.
- (Речь о з/к 36 лагеря Баранове). Я его помню только в этом качестве. Он сидел за войну. О его деле я не знаю ничего, и, по-моему, никто ничего не знает. Он очень любил разговаривать о разных бытовых вещах: о зубах (он носил протезы, рассказывал, как он их чистит, как он их в хлорке кипятит, на какой зоне ему сделали такой замечательный протез) и т.д. Разговоров на какие-нибудь хоть сколько-нибудь общие темы он избегал. Поскольку он был такой шнырь, так сказать, в законе, несменяемый и всегда на месте, было совершенно ясно, в каких он отношениях с соответствующими кабинетами администрации. Все это знали, никто ему особенно не пенял. На каком-то зловредном, отвратительном стуке он не был замечен.

- Он был штабным шнырем?

- Нет, он был шнырем в бараке. А воронком был на моей памяти белорус Алексей Адамович Коток, о нем я немножко говорил.

- Следующая фамилия из 36-й. Белягов Павел Самуилович, 18-й год, опять Белоруссия.

- Нет, не знаю.

- Бергер Лейзер ...

- Я о нем только слышал, сам ничего не знаю. Только рассказы, очень отвратительные. Он уголовник, раскрутившийся на политическую зону, потому что на нем висела касса. Он подвис на общаке, который он попользовал, ему была бы смерть, он там что-то натворил и слинял на политическую зону. Он был совершенно опустившийся циник, и когда было это знаменитое самоубийство на больничке в 35-й (по-моему, Анищенко повесился, из военных стариков), утверждают рассказчики, что Бергер был прямо причастен к этому самоубийству. Они были вместе на больничке, и он этого несчастного старика доводил.

- Записка там была - фашист, мочи терпети нету.

- Я слышал о другой редакции записки. История, как мне объясняли, была такая. Этот несчастный старик попал на больничку. Бергер вместе с ним попал. Они с зоны были вдвоем. Его там подлечивали как-то, а потом он очень захотел вернуться назад в зону. Сами понимаете, больничка - это взаперти, вышел на прогулочный дворик, да и все. А зона для старика, которого не прессуют, не сажают в ШИЗО, - это все-таки какое-то подобие вольной жизни, такого дома. Он и погуляет, на травку посмотрит, найдет себе каких-то грибочков, трав ли, себе сам сготовит, с одним-другим поговорит. В общем, он стал проситься назад. А в это время на 36-й была забастовка. И при всяких массовых событиях у них вообще дурацкая манера - они из больнички не везли назад. Понятно, что этот самый несчастный старикан, он никакой не канал, он ничто, он не примкнет к этой забастовке.

Была знаменитая забастовка в 36-й, если я не ошибаюсь, это был случай за Степана Сапеляка. То есть отдельная история. Тогда меня еще не было, я все это знаю только по рассказам. Старик просился домой, а его не везли, и он затосковал. И этот мерзавец уголовник, как утверждают, он стал его травить, от скуки издеваться над ним. У старика чего-то такое мокло на коже, он стал ему говорить - ты начинаешь гнить заживо, у тебя какая-то тяжелая болезнь, ты загниешь, у тебя палец отвалится, нос провалится, начал ему плести всякую ерунду. И всячески над ним издевался. Это прямо предшествовало этому самоубийству. Теперь что касается записки. Я точно знаю, что никакой записки вообще не было. Эта записка попала в Хронику (вернее, содержание записки) в такой редакции: мочи нету терпеть, каты проклятые. Что-то в таком духе. Вполне правдоподобно, так старик-украинец мог сказать. Я знаю, что записки не было, вот почему. На 35-й зоне активная публика, политически активная, а это самоубийство не могло остаться в тайне, оно мгновенно стало известно. В санчасти на больничке работали и зеки в том числе. Там и Глузман работал, потом он ушел и был очень доволен. Врач дипломированный, он был очень доволен, что ушел. Работал еще один человек, при этом он был замечательный врач. К сожалению, я забыл его фамилию, потому что я с ним никогда не встречался.

- Из заключенных?

- Да. Был очень высокой квалификации врач. Был он, естественно, не врачом, а санитаром. Но когда была попытка повеситься Иосифа Мешенера, он его спас. Когда обнаружили того в петле, уже без сознания, то он начал быстро принимать меры. Ярунин1 отстранился сам и отстранил всех врачей, чтобы не мешать ему, дать ему работать.

А были еще и санитары. Не знаю, кто обнаружил труп этого несчастного повесившегося старика. Но ясно одно, что тело было обнаружено и вынуто из петли, были попытки какие-то определить, необратима ли смерть, до того, как нагрянул наряд, как кинулись туда менты. Если бы была записка, она к ментам не могла попасть. Поэтому записка - это неловленный вариант. Никогда, никому и нигде нельзя доказать, что записка была, точно так же нельзя доказать, что ее не было. Наши активные коллеги, которые наладили поток информации с 35-й раньше, чем с других зон, посовещавшись между собой, решили, что для сообщения из лагеря это куда более красивая деталь - записка.

- Тогда это Глузман причастен?

- Не знаю, он мне рассказал об этом. Поэтому я и говорю: я не знаю, как быть с этой информацией. Меня это здорово резануло. Второй раз меня сильно резанула некая тоже на 36-й совершенно немыслимая реалия. Я был в серьезной голодовке, не помню в какой и по какому поводу, а Валерий Марченко в санчасти. Я иду по зоне, меня встречает Валерий, говорит - С.А., на минутку зайдемте ко мне. Никого нет в санчасти и никого нет из наряда вокруг, пойдемте быстренько, на одну секунду. - А что такое? - У меня там приготовлен какао, сладкий, жирный, с большим количеством сахара и сгущенки, кружечку тепленького какао вы сейчас хлебнете... - Валерий, я же голодаю! - Ну что, - сказал Марченко и как-то тоскливо на меня посмотрел и больше не возобновлял этого разговора. Мне это было совсем как-то неприятно. Увы, на 35-пятке, я думаю, в ходу были такие приемы. На войне как на войне. Вы нас так прессуете, мы вас так будем доставать. И это, между прочим, в оперативных всяких вещах очень сильно использовалось. На самом деле они понимали разницу между зеками. И все эти разоблачения Довганича-Завбанича, они некоторое основание имеют.

- Это когда он писал, что подкармливает...

- Да, там было много вранья и преувеличений, но немножко правды было.

- А Довганич баней заведовал?

- Да. Это Буковский придумал ему фамилию Завбанич. А он всегда чем-нибудь заведовал.

- Следующая фамилия. Бетий Михаил Тимофеевич. 18-й год, Белоруссия. Он мог до вас уже выехать.

- Нет, не помню.

- Анатолий Бобыльков. 35-я: Богачев, Богданов Владимир Константинович, 29-й год, 15-24, т.е. намерения, и 89-2 РСФСР, 10 лет. Намерения к измене. Богук Андрей, 27-й год.

- Я его знаю очень хорошо, и это очень трагическая история. Богук пришел к нам в зону относительно поздно, я уж не помню, когда. Не раньше 77-го, м.б., даже в 78-м. Военный преступник. Он был не вполне душевно здоровый человек. Есть веские основания предполагать, что это его заболевание - тяжелый ситуационный психоз. Была и какая-то органика, я не знаю точно. Из того, что я буду рассказывать, более или менее все станет ясно. Мы были с ним в некоторых отношениях даже, он был довольно жалкий человек, мне его было очень жалко. Его история такова. Он был молодым парнем во время войны. Он оказался на оккупированной территории и по каким-то обстоятельствам судьбы то ли был мобилизован немцами, то ли в каких-то подсобных командах... Черт его знает, какая-то связь с немцами была. Как вы помните, после войны был указ об очень широкой амнистии, по которому просто служба в немецкой армии оказалась неподсудна и не каралась по закону. Эти люди были амнистированы. Значит, для всяких военных дел по военным преступлениям надо было наскрести какой-то материал об участии в репрессиях против мирного населения, в антипартизанских активных действиях и т.д. И когда периодически, серийно, шли такие плотные пачки военных дел, то, как правило, каждое из этих дел имело некие последствия и продолжение. Сначала одна группа, одно дело, из него вырастало следующее, следующее, потому что в этом деле назывались имена, и пошло-поехало. Богук, по сведениям разных, многих стариков, пришедших к нам из Белоруссии, за войну регулярно выступал свидетелем. По очень многим делам он был свидетель, и свидетель, и свидетель.

- А сам был на свободе.

- Да. И эти старики говорили - сука, козел, он там в галстучке сидит, а тебе тут неизвестно, что корячится: то ли большой срок, то ли вышак. А он сидит и все рассказывает. А что он рассказывает? Вы же понимаете, что такое свидетельские показания по военным делам. Это же чудовищно! Это тогда прошло сколько? Допустим, 75-й год. Это 45 лет (почему 45? - примечание) с конца войны. Кто-то мальчишкой видел, как что-то происходило в деревне, которая, по гестаповским подозрениям, сведениям даже, была связана с партизанами. Что он помнит, кого он помнит? Как он это видел детскими глазами? Что он может говорить через 30 лет? Я совершенно отчетливо понимаю: если не принимать во внимание несомненную вещь, что человек меняется в течение жизни (я думаю, что он несомненно меняется, также, что он никогда кардинально не меняется), казалось бы, юридически совершенно справедлива принятая норма - нет срока давности для определенного сорта преступлений. Но против этой нормы вопиет представление о правосудности. Вы на самом деле утрачиваете иногда какую бы то ни было даже возможность... Хотя бы такие соображения о человеческой памяти и о ее парадоксах. Ведь люди иногда с полной уверенностью утверждают нечто, чего не было и быть не могло, а что показалось или потом навеяло. А как они запоминают портретное сходство: вроде этот, а вроде не этот, и так далее. Богук выступал очень уверенно в качестве свидетеля, утверждают старики, не буду говорить, правда это или неправда, могло быть и легендой, - что в одном из процессов был эпизод, который сыграл трагическую роль в судьбе самого Богука. На каком-то очередном процессе со свидетельским участием Богука, прошло 3 или 4, кто-то говорит - что ты, Павел, плетешь? Он Павел?

- Павел Владимирович.



- Ведь это все ерунда, ты говоришь неправду, кто тебя научил говорить это? - И Богук в простоте душевной показал рукой на прокурора и сказал - он велел, я и говорю. Не знаю, так ли это было или не так. Если это было так, ясно, что в этих процессах защита, если она была, никак не хотела этим воспользоваться. И вообще, все это прошло, и вряд ли могло сыграть в его собственной судьбе какую бы то ни было роль. Как я представляю себе советские органы следствия и суда. Хотя, конечно, это чудовищное заявление сразу ставит под сомнение что бы то ни было на процессе. Так или иначе, что мне известно достоверно, этому Богуку все время говорили следователи, которые вели очередные дела, - ты, Павел, должен дать чистосердечные показания, понимаешь, как это важно, политически дело очень важное. Все будет в порядке, ты был малолетка, не трухай. - И он, действительно, выступал в суде и возвращался домой. Вдруг в некоторый момент его пригласили и сказали - слушай, Павел, что же получается? (Это он рассказывал мне). Был и видел, и там был и тоже видел, там был и все видел, а сам вроде как и ни при чем? Ты понимаешь, неудобно. Придется тебя взять. Не трухай, веди себя по-прежнему, говори всю правду, вспоминай, что не вспомнишь, мы тебе напомним. Вспоминай все хорошенько, будет суд, ты получишь ниже низшего, потому что ты, во-первых, ты был малолетка (в какие-то моменты ему не было еще 18-ти лет, когда где-то он там был по ряду эпизодов, а по ряду уже и позже, двадцать седьмой - сорок пятый, 18 как раз в 45-м), а во-вторых, есть смягчающие обстоятельства - чистосердечное признание, пятое-десятое. Получишь ниже низшего и уйдешь из зала суда. Вчистую. - Он сидит в тюрьме и ведет себя так, как ему сказали следователи и прокуроры. То есть он оговаривал раньше других, теперь он оговаривает себя. Были вообще чудовищные детали по целому ряду дел, таких было полно, например, загнали в сарай и сжигали людей за связи с партизанами. - А этот что делал? - А он носил бензин. А я ему спички давал. - Какие-то такие вещи. Он в полной уверенности бодро идет в суд и получает свои десять. Как обещали - малолетка так малолетка, на тебе десять. И это для него было нечто страшное. Он был просто сломлен. Как-то пришлось кому-то из близких мне людей иметь свидание одновременно со свиданием Богука. В свиданке было две семьи, там была его жена, и она говорила - вы не представляете себе, какой он был раньше человек. Он так любил потанцевать, пошутить, он очень любил в волейбол поиграть, еще что-то такое. Сейчас он как в воду опущенный. Страшное с ним что-то произошло. - Дальше. Ясно, что симпатии у тех стариков, которые приходили в зону по делам, где он был свидетель, ни у кого к нему не было. Но ясно также, что никаких агрессивных планов, мести или еще чего-то тоже не было. Не те это зоны. Но он, видимо, настолько неадекватно воспринимал все, что его окружало, что он боялся мести. И с ним происходили очень странные вещи. На работе: он работает, как все, вот съём, прошли вахту, не заходя в барак, скидывает телогрейку и ложится в кювет. Телогрейку под голову, и спит. Другого бы менты потащили бы куда-то, на это махали рукой. Или не ночует в бараке. Ломится в санчасть, требует, чтобы он ночевал в санчасти, только ночевал, он не идет туда на больничный паек. Вот несколько ночей спит в санчасти. Я думаю, что пытались с ним разобраться и оперчасть, медчасть и поняли, что человек не в себе. И тоже на это смотрели сквозь пальцы. Иногда он действительно по нескольку ночей подряд ночевал в санчасти, вроде бы опасаясь, что его зарежут или еще чего-то. Он был очень грустный, очень тихий, очень спокойный, довольно доброжелательный и очень отзывчивый на добро человек. Когда он видел, что к нему относятся с сочувствием, он очень как-то таял. А потом однажды вдруг его дернули на этап. До этого его разочек увозили на короткое время, недельки на две, он приезжал вновь, как опущенный в воду, немножко оттаивал в зоне, потом опять приезжал, было видно, что он жестоко страдает. Говорили, не знаю, насколько это верно, что его возили опять свидетелем. Однажды его забрали, его не было в зоне месяца два, стало известно, что его возили в Мордовию на больничку. Дело в том, что в Мордовии был психиатрический корпус, на 35-пятке не было. Возили его в психушку и там лечили. Только он вернулся, вдруг его кидают ко мне зольщиком. Я тогда топил. - Вот зольщик тебе. - Ну, хорошо, зольщик и зольщик. Мы по-моему, проработали смену или две. Как вдруг за ним валят - собирайся с вещами, пошли. Я говорю - что же вы меня без зольщика оставляете. - Да ничего, ты один как-нибудь доработаешь смену, в следующую смену будет у тебя зольщик, ты такой опытный кочегар. - Ну, а что мне делать? Конечно, доработал я. Так вы бы видели его, как он уходил. Он плакал. И это было сразу после Мордовии. Стало ясно, и он это понимал, что его везут на процесс. Они впились в него, как бульдоги. Я не помню, где он был, когда меня дернули в Чистополь, я думаю, что в зоне. Так он и ездил, продолжал, больной, не больной, это им все равно. Такой безотказный свидетель, который все вспоминает, что ему скажешь. То тебе спички, то тебе еще что-нибудь, все детали. Вообще все эти дела, военные дела - это ужасно. Когда мы дойдем до Торопович (?), я расскажу подробности его дела.

- Следующий. Божко Иван Константинович, 26-й год, 61-я Белоруссии, 10 лет.

- Не помню. Имя это я слышал.

- Борковский Ульян Казимирович, 27-й, Белоруссия. Боровик Николай Викентьевич. 23-й год, Молдавия. Боровой Александр Николаевич, 61-я, Белоруссия, 10 лет. Бортник Евгений Давыдович, 24-й год, Белоруссия, 15 лет.

- Что-то я припоминаю, но не стану врать. По-моему, я слышал о нем.

- Бортник Михаил Захарович, 21-й год, Белоруссия, 61-я, 15 лет. Брага Иван Никифорович.

- Этого я знаю. Иван Брага, тоже из Белоруссии. Он был такой очень крупный, физически сильный человек. 26-й год? Или даже раньше.

- 20-й.

- Вот это похоже. Крупный, даже расплывшийся, растолстевший человек, воспринимался он тогда нами как старик, очень сильный старик. Себе на уме, очень тихий с администрацией, пахарь, работяга такой. Не знаю, мог ли бы он постукивать, думаю, что нет. Что-то в нем человеческое было. Очень любил посылки. Из тех, кого в зоне со смешком называли "салоеды". Позор "салоедам". И сало у него бывало всегда. Он доброжелательный человек. Что он рассказывал о себе? Он вынужденно оказался в полицаях, в деревенских полицаях. Я не помню сейчас подробностей, как-то получалось так, что ему никак нельзя было оставаться в деревне, и было только два пути: партизаны или полицаи. И была какая-то веская причина, кажется, он имел какие-то отношения с партизанами, даже он был среди партизан несправедливо скомпрометирован. Кто-то из его врагов, оказавшихся в лесу, имел на него зуб, поэтому он побоялся идти в лес. По его утверждениям, и не только по его утверждениям, очень многие говорили одно и то же, белорусские партизаны, которых было действительно очень много, не были никакими антифашистами, никакими антинемецкими... Это были люди, которые от войны с ее неприятностями ушли в лес и прячутся там. Ушли с оружием, потому что оружие - это самозащита и это пища. Они не зверствовали разбоями, не брали со своих односельчан, своего люда лишнего, конечно, они хотели иметь мясо каждый день и имели его, но не обогащались за этот счет. И антинемецкие акции никакие они не проводили, они в этом смысле не были партизанами. Они жили, понимали прекрасно, что, если они нападут на какую-нибудь немецкую колонну, пустят кого-нибудь под откос, плохо будет им и не только им. Поэтому они жили спокойно. Естественно, когда возникали отношения, люди с оружием выясняли отношения. А вот Иван Никифорович волею судьбы оказался в полицаях. Как он утверждает, он ничего плохого там не делал. Он наблюдал порядок, как полагается полицейским. Вы понимаете, что любой полицай будет говорить то же самое, насколько это точно, я не могу сказать. В лагере он вел себя вполне прилично. Ни во что не вмешивался, никому из нас не помогал, не злобился на нас, был лоялен. Конечно, лоялен и к администрации тоже.

- Бражелис Казис, с 35-й.

- Нет, не знаю.

- Бумейстер Юрий Карлович, 18-й год, Латвия, 59-я, 15 лет.

- Я точно знаю это имя, точно я его видел, но не стану врать.

- Бураков Леонид Петрович, 25-й год, Белоруссия, 15 лет. Бутаков не был на 36-й. Бутлерс Франц.

- Франц Бутлерс - это старик, я с ним довольно долго работал, он у меня был зольщиком. Какого он года?

- 13-го года.



- Значит, в те поры ему было здорово за 60. Говорят, он умер потом в зоне. Я не знаю. Но это было без меня. Я его дела не знаю, я знаю человека. Потому что рассказать о своем деле он и не мог как следует. Он неглупый был человек, и несмотря на то, что необразован, он...
Разговор о церкви в Орде.
- ...он по своим интеллектуальным возможностям вполне мог бы связно рассказать свое дело. Он не таил ничего, он был откровенный. Это была особенность психологии, ему неинтересно это было рассказывать, так сказать, тяготел к некоторым оценкам. Поэтому все, что я знаю о его деле, это следующее: да, братка, там какая-то баба положила глаз на мой дом. - Кому-то понадобилась его квартира или его что-то, наплели какой-то напраслины, и его посадили. Посадили по обвинению в пособничестве, скорее. По-моему, в лесу он не был. Наплели - плохое поведение во время оккупации. Он был человек очень добрый, со своими некоторыми представлениями, со своим пониманием, как надо вести себя. Я совершенно убежден, что он не мог сделать чего-то скверного, подлого, что требовалось бы от серьезного пособника. Разговоры наши с ним, он много месяцев со мной...
2-я сторона.
- В лагере говорили, в ходу была такая пословица: если нету трактора, позови латыша. Вот и Бутлерс был такой, несмотря на свой возраст. Он был не очень здоровый уже в те поры человек, такая одутловатость, отечность некоторая, пузцо у него довольно большое выросло, и одышка была. Но совершенно неостановимо работал, я его все время останавливал. Некоторое неудобство работы с ним состояло в том, что надо было... Ну вот ты хочешь посидеть, что-нибудь прочитать, а потом взяться и быстро нечто сделать там, а нет, вот он берется там что-то делать. И немножко про себя чертыхаясь (ему я этого не говорил), начинаешь впрягаться. Я же не могу смотреть, как этот старик... Я кочегар, значит, я бросаю, я шурую, я чищу котлы - вот мои обязанности. А все остальное - он. Привезти уголь и увезти шлак, когда я почистил, помочь мне почистить. Я же не могу себе этого позволить - старик надрывается с этой тачкой, идет по шатким доскам, а я буду стоять смотреть? Ясно, что я ему помогаю гораздо больше, чем он мне, но все-таки, улучив момент, я говорю - давай посидим, давай чаю заварим, - тогда он угомонится. Тем более что нас никто не гнал, а кочегарское дело такое, там все успеваешь сделать. Это тяжелая работа, но она не непрерывная, а импульсная. И обычно его разговор был на общие темы. О коммунизме. Он снимал шапку, задумывался и говорил - да, братка, это не коммунисты, это бляди, а не коммунисты. Коммунисты, они же должны, - и он начинал рассказывать то, что писали, какой должен быть коммунист. Рассказывал довольно связно, и говорил - а они? Ну какие же они коммунисты, они же бляди. - Я никак не мог его убедить, что это одно и то же, что они и есть коммунисты. Он в это не верил, он не вступал в споры, пропускал это мимо ушей, он свято верил, что коммунисты - это очень хорошие люди. Ведь написано про них, какие они должны быть.

- Где-то такие есть.

- Да. Не везет же в жизни, и никак такого не встретишь.

- Бутченко.

- Это Юра Бутченко?

- Да.


- Я с ним встречался, но не в зоне. Я где-то с ним встречался, я о нем знал.

- 49-й год, 88-1, 64-15.

- 88-я - это дезертирство? Я с ним потом уже общался, после зоны, у Ларисы2. Чуть-чуть, совсем минимально, помогал ему уехать. Он уехал, стал крупным бизнесменом, богатый теперь человек. Если это тот, то я могу что-то рассказать о деле. Это дело такое нестандартное. Он был курсантом в каком-то военном училище, он был увлечен компьютерами, программированием и, по-видимому, неплохо это знал.
Разговор о дальнейших планах, о встрече с Глузманом.
Если это тот человек, то я знаю, где это уточнить. Это два источника, лучше независимых. Это Лариса3 и сын ее Санька4. С тем человеком, о котором я сейчас говорю, я знаком по такому странному периоду своей жизни. Когда я жил, фактически жил (у нас было много общих дел, все рухнули) у С-ко (?) в Калинине, а время проводил, за исключением своих дежурств, в Москве. И все основные связи дружеские и родственные, и все основные дела общественные были у меня в Москве. И жил то у Нины Литвиновой с Генькой С-ким (?), это мои близкие друзья, то у Ларисы, а чаще одновременно и там, и там.

- Она жила там же, где и сейчас живет?

- Нет. Она жила на Ленинском проспекте, 84, сейчас на улице Крупской. Она жила на первом этаже, низкий первый этаж. У нее был какой-то такой постоялый двор, много всегда бывало разных людей, и я там со многими виделся. Я-то был в Калинине, а моя московская квартира, где Люся жила, считалась нечистым местом, что называется. Так вот, если это тот человек, то Лара с Санькой дополнят мой рассказ. Вот этот курсант, который был нестандартный курсант, его военная специальность должна была быть как-то связана с радиотехникой, программированием и разными другими вещами, он, конечно, был сильно выше уровнем, нежели его коллеги, очень продвинутый в профессиональном смысле человек. Что же с ним такое приключилось во время этого курсантства? Я понятия не имею. Что-то смутно бродит в мозгах, что-то нестандартное, какие-то особые обстоятельства, которые очень властно побуждали его к побегу. Сбежал из училища и, мало этого, что-то бросил через забор в американское посольство. Это не было намерением слинять за хорошей жизнью, в чистом виде, во всяком случае. Может, не без этого. Такое авантюрное намерение - а, ну к черту, что тут делать. Но не в чистом виде такое, он неглупый человек, и понятно было, что такой уж совершенно чистый и наивный авантюризм ему не был свойственен. Такой странный план, зачем-то это ему было надо. Это рассказывалось столь на психологическом уровне, потому так легко и забылось. Знаете, как это бывает: человек говорит о своих побуждениях и что-то объясняет, что его толкнуло на то или иное, а реальных обстоятельств, ведущих к этому поступку, нету. И когда начинается эта тонкая психология, то ее и не помнишь. Он таким образом попался и поимел срок. Что же такое 88-я? Он сидел в зоне, а потом, когда он вышел, мы с ним впервые встретились у Лары, довольно много общались, и Лара, и я старались поспособствовать в каких-то его американских контактах. Он в конце концов уехал. И не так давно мне рассказывали, что этот человек появился, сделал неплохую денежную карьеру, что ему советовали - ты к Ларисе Иосифовне зайди. - Да, надо обязательно зайти, - но так и не зашел.

- Следующий из стариков. Вальчук Николай Гаврилович, 21-й год, Белоруссия, 15. Васильев Петр Егорович, 22-й год, осужден в Литве, 15 лет, 62-я. Васюта Николай Антонович, 14-й год, 15 лет, закон об уголовной ответственности 58-го года. Ведута Богдан Иванович, 49-го года, это после вас.

- Ведута, я слышал это имя. Это не матросик?

- У него Туркменской ССР. 107-я, 15 лет.

- Мне рассказывал кто-то его дело, но я теперь не помню. По-моему, матрос, один из тех, кто поплыл на американский корабль недалеко от острова Мальта. Его подельник, если я не ошибаюсь, держал такую версию: я поплыл для того, чтобы добраться до Греции (кто тогда в Греции сидел - Манолис Глезос?) и ....... И его никак нельзя было сбить с этой версии. Его, естественно, догнали, нашли, он не доплыл до американца.

- Вершаль Петр Иванович, 22-й год , Белоруссия. Вецвагарс, 22-й год, Латвия, 15 лет. ...... Виноградов Константин Алексеевич, 19-й год, 64-я РСФСР, 15. Волочаев, это молодой. Волошин Анатолий.

- Это мерзавец, это такой псих, из уголовников. Он сел по политической статье, как малолетка - 10 лет. Он сидел, если не ошибаюсь, в Освенциме. И о нем говорилось в его деле, что он был лагерным стукачом. Его немцы за это подкармливали. И это подтверждается его собственными разговорами - ну что врут там про меня, стучал, стучал, я просто молодой был, красивый такой, и немцы меня жалели, подкармливали. А что там стучать было, там и так все было понятно. - Он был сукин сын, не вполне адекватный. Какие-то странности за ним наблюдались. Потом он имел уголовное дело, они взяли какой-то ларек или магазин, и он имел 6 лет. Был уже опытный лагерник. Так эти 6 лет пошли в зачет каким-то образом. Я не понимаю, что это была за гримаса такая, но он имел меньше 10 таким образом. У нас, пожимая плечами, со смехом говорили - дураки, надо было магазины брать: заодно и поживишься, и срок скостят.

- Воронин Евгений Матвеевич, 12-й год, 64-я РСФСР, 15.

- Я точно с ним сидел. И точно знал его как-то. Поставьте галочку, вспомним потом. Мне кажется, что я помню его лицо. Он довольно пожилой человек...

- 12-й год.

- ...Чуть-чуть крючковатый нос, орловатый...

- Габарашвили Аршак Григорьевич, 19-й год, осужден в Белоруссии. Гаврилюк Владимир Анастасьевич, 21-й, 15 лет, Украина. Гавриш Василий Григорьевич, Украина, 15 лет.

- Слышал это имя.

- Гадзиев Камил Магометович, 906-й год, Россия, 15 лет. Галактионов Виктор Петрович, 21-й год, РСФСР, 15 лет.

- Гвоздецкий, 35-я. Герович Иван Иванович, 23-й, 56-я. Гершов, Гилев. Гилис Владас, Литва, 18-й, 15 лет. Они, наверное, вышли перед вами.

- Я не всех знаю, кого и застал.

- В 72-м году привезли чуть не 200 человек, а к 76-му осталось 90.

- Чуть больше ста.

- Гиренко Николай Авксентьевич, 20-й год. Гладко, Григорьев, Григорян.

- Я вам рассказал всю эту историю с его отцом, как он мстил за отца и как Брежнев на его стороне вмешался в дело. Не так давно я слышал о нем кое-что не очень утешительное. Он немножко успел посидеть и в Америке. Вроде какое-то вымогательство. Мне он казался человеком, который не мог быть бесчестным, но черт его знает. Он не вписался в американские законы, он всегда был такой прагматик.

- Грищенко Алексей Андреевич. Городецкий Юрий Леонидович, 38-й год. Гудовский Иван Филиппович, 25-й год, 10 лет, Белоруссия.
Разговор о списках, где измена Родине, где националисты.
- Дворковой, Демидов.

- А Санька-то принимает участие в этих изысканиях? У них довольно много материалов.

- Они нам все сбросили. Их не интересуют чисто лагерные дела, у них диссидентство, чисто 64-я их совсем не интересует.

- Плохо, но что поделаешь. Надо что-то заводить. Это дела ужасные. Надо попытаться какую-то форму взаимодействия завести и заняться этими военными стариками, потому что это невозможно, это целая глава нашей истории.

- Дергачев, 23-й год, 15 лет.

- Джабурия Мерико, 21-й год. Джериев, 35-я. Дмитриев, 37-я. Должиков, 35-я. Донской.

- Дима Донской. Я это знаю, потому что он ко мне был приставлен некоторое время. В зоне-то я его никогда и не видел, мы с ним вместе ехали в Чистополь. Это легендарное дело. Дмитрий Игоревич Донской.

У меня был другой знакомый Дмитрий Дмитриевич Донской, он никакого отношения к лагерям не имеет. Дима Донской, молодой парень, по 64-й получил ниже низшего - 7 лет. Это была замечательная история, сугубо советская история. Его сейчас можно найти, я думаю. Когда я был в Калинине, имел с ним очень короткий контакт. По-моему, он приезжал к кому-то из своих родных в Калинине, забежал ко мне, по телефону разок-другой поговорили. Мое общение с ним было коротким, но очень интенсивным. Он еще немножко рисовал и даже когда-то нарисовал мой портрет, который куда-то делся.

- Он хорошо рисовал?

- Он ничего рисовал, это было любительство, немножко более искусное, чем то, что мы видели вчера.



- Если с ним встретиться, он сможет сделать по памяти какие-то зарисовки?

- Думаю, что да. Что-то сможет нарисовать, поскольку у вас не картинная галерея. Он был солдатик, служил где-то тут, на Урале, он, конечно, это знал, но не говорил, было запрещено. Мы встретились с ним в этапе, нас везли в Чистополь. По-моему, до Казани, мы с ним несколько дней были вместе. Ехали до Казани, были в Казани, потом нас вагонзаком отвезли в Бугульму. От Бугульмы мы ехали автозаком в Чистополь. Мы несколько дней были вместе в пути, и я его немножко обучал, разному уму и разному разуму. Вполне был откровенен с ним, естественно, а что мне скрывать. Чувствовал, что он что-то чуть-чуть промалчивает, чуть-чуть скрывает, но особенно не лез. Я привык, что и молодые ребята бывают вполне конформисты, даже, м.б., чаще, чем люди нашего поколения. Что же у него было за дело? Он был мобилизован по сроку, служил где-то на Урале, в каких-то секретных спецчастях. Это были чисто военные части, но, по-видимому, не пусковые установки. Вроде бы и не химическое оружие. Что-то такое неприлично секретное. Не тюрьма, не конвой, хрен его знает. М.б., какое-нибудь биологическое оружие. Этот самый Дима Донской имел отца и мать разведенных, они были в разводе, но не были в жестокой вражде. У отца была другая семья, мать, как я понимаю, одиночка. Он жил с матерью, и она была профессионально известный в Ленинграде человек. Советский профессионально известный. Одна из немногих женщин - водителей метропоездов. И в этом качестве как активистка профсоюзная, какая-то еще, даже и партийная. Такая женщина-передовик неженского производства. Она на неких общественных ленинградских уровнях гремела. Поэтому ее, как вы знаете, по советской манере, ее все время куда-нибудь тыкали. То в ту делегацию, то в эту делегацию. Знаете, как составляется делегация: старик-профессор, пожилой пролетарий, молодая комсомолка, доярка, в общем, всех соберут. А чем машинист метро, общественно активная молодая женщина, нехороша. Таким образом она иногда встречалась с иностранцами. Это же показатель, что мы вообще не лыком шиты. Ее представляли разным иностранцам. Где она познакомилась с пожилым итальянцем, о котором сейчас пойдет речь, понятия не имею. То ли ее свозили в Италию, то ли здесь как-то вдруг он на русскую бабешку глаз положил. Вдруг возникла романтическая история этой разведенки, относительно молодой мамы, у которой сын кончает техникум и подходит к армии, и этого пожилого итальянца. Кроме того, что он итальянец, он а) коммунист, б) профсоюзный деятель и в) состоятельный человек. Не знаю, большой капиталист или не шибко большой, какие-то у него есть виллы. Этот Дима очень потешно рассказывал, как он спросил у маминого друга, сколько комнат в доме. Он задумался - я не помню, не считал. - Вот такое сочетание. И значит, разгорелся роман. И разгорелся не так просто, встретились, переспали, а дальше всплакнули - ты уезжаешь в свою Италию, а я тут - в поезд метро. Завязались отношения, их тянет друг к другу, они переписываются, он зачастил в Ленинград, ее принимал в Италии разок. И вот как-то весь этот роман проходил мимо общественности, как вдруг баба получила предложение. Итальянец говорит - что мы будем жить отдельно, выходи за меня замуж, на кой хер тебе это метро, прокормлю как-нибудь тебя, да и с сыном прокормлю. Найдется комната среди тех, которые он не успел посчитать. Короче говоря, возникли матримониальные намерения с обеих сторон. Я не помню точно, предприняла ли она какие-то формальные действия, но это стало общественности известно. Тут ей сказали - ты что себе думаешь? Какой это коммунист, знаем мы этих коммунистов. - Что такое, передовик в Италию уезжает. Ей - и думать забудь, она говорит - да идите на ... Будете мне рассказывать, за кого мне замуж выходить. - И пошло-поехало. А тут сына забирают в армию. Он себе служит в армии, ждет разрешения материного романа, мать уперлась рогом, она оказалась баба что надо. То ли ей уж очень мужик понравился, то ли ей Италия очень понравилась. Да вообще принципиальная позиция - да вы кто такие, что вы лезете. Она уперлась, и все тут. Ни на какие угрозы не реагирует. Итальянцу перестали визы давать. Но он пишет письма, он через посольство действует и не отступается. Что же такое, братья-коммунисты так хамски себя ведут. Добьюсь правды. А парень тем временем служит на Урале, в секретных частях, которые для меня и до сих пор секретные. Служит себе и ждет, что там у мамы будет. И поддерживает связи с домом. Письмишко, полевая почта №... И надо же было ему, дураку, в конверт положить фотопленку. А что такое фотопленка, ее проявить и отпечатать, и какие-то фотографии вложил, уже напечатанные. Ну и что там такое, на этих кадрах. Он с одним другом, он с двумя друзьями, еще с кем-то, а вот тут - столовая. И надо же тому случиться, что эта установка, из-за которой их часть считалась сверхсекретной, вдалеке-вдалеке попала в угол нескольких кадров. М.б., была и фотография, которую они нарочито сделали: вот наше грозное оружие, а вот мы - доблестные вояки. Только к нам кто-нибудь сунется, как мы эту установку приведем в действие. Врагу останется только унести ноги. Попало в несколько кадров что-то такое, что считалось секретным. Он утверждает, думаю, что он не врет, что это в таком ракурсе и таким образом, что там ничего особенно и не поймешь. Но тем не менее попало. И его позвали. Позвала его ихняя часть, куда уже кто-то приехал. И говорят - ты зачем такие пленки посылаешь? Он говорит - помилуйте, если я хотел что-то плохое с этой пленкой, то стал бы военной почтой отправлять? Ну не знал, может, виноват, извините, больше не буду, я готов десять суток отсидеть. - Посадили его на губу. - Ты губы-то раскатал, губа, губа, ты что думаешь, ты так легко отделаешься? - Ну и пошло-поехало. - Куда посылал пленку? А вот ты такого-то Джованни знаешь? - Знаю, это мамин знакомый. - А ты тоже его знаешь? - Мы с ним в хороших отношениях. - Так это ты ему в Италию пленку посылал? - И шьют ему шпионаж. Он - слушайте, да сколько таких фотографий я видел! Спросите у такого-то, в его семье поинтересуйтесь, там сразу две установки, и мы там в обнимку стоим. - Ну и так далее. Он мальчик сообразительный, он некоторое время наивно пурхался, но потом довольно быстро понял, просто атмосферу почувствовал, что это такое, советская контрразведка. И очень быстро с мамой связал. Что на самом деле он им никому и не нужен. А мама им нужна. А тут еще дополнительный штрих этого дела такой: папа его - в прошлом по военной службе, кажется, мичман, а по гражданке тоже ходил в каком-то морском качестве. И папа, как говорил этот Дима, огромный любитель оружия, у него руки трясутся, если он видит что-нибудь стреляющее. И у него имелась некоторая коллекция, нелегальная коллекция стволов, какой-то старый пистолет, что-то еще, какой-то "вальтер" военный. Папа совсем не бандит, это точно. Папа, поддерживая отношения со взрослеющим сыном, показывал ему эти пистолеты, а, м.б., там было и какое-нибудь охотничье ружье или карабин. Времена-то не сегодняшние, к оружию особое отношение было. Отец возил его в лес и давал пострелять. Они вместе куда-нибудь поедут и выстрелят в дерево, кто-нибудь попал, и оба радуются. Я не понимаю, каким образом на следствии эта линия выскочила, но в некоторый момент следователь сказал ему - вот что, Дима, ты неплохо ведешь себя на следствии, ты нам помогаешь, но тебе сейчас предстоит очень тяжелое испытание. Ты должен показать, что ты настоящий советский патриот. Давай колись про папу. Дима не нашел ничего лучше, как рассказать про папины коллекции в подробностях, видимо, намек был. Откуда-то, по оперативным данным, что-то они знали. Он выложил все начистоту. Заслужил их похвалы, ему сказали, что ему зачтется, он молодец, не обманул ожиданий. - И на очной ставке подтвердишь? - И на очной. - А что же делать. Он подтвердил и на очной, когда привели папу. Прежде чем привели папу, у папы, конечно, был шмон. Но папа-то был не лыком шит, у него ничего не нашли. Когда папа узнал раньше от мамы об аресте сына, он что же, будет держать свои оружейные коллекции дома? И заначил все или выбросил, но у него ничего не было, ни одного ствола, ни одного патрона. И тут-то особенно понадобились Димины показания на очной ставке. Но папа был парень потверже сына и сказал - не знаю, почему он на меня такие вещи говорит, это мальчишеские фантазии.
Конец 6-й кассеты.


1 начальник медслужбы ВС-389, майор Ярунин

2 имеется ввиду Лариса Иосифовна Богораз

3 Богораз

4 Александр Даниэль





Говорить и писать можно все, что думаешь, но думать следует осторожно. Нора фон Эльц
ещё >>