Семинар Слагаемые государственного единства Альгис Празаускас - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1страница 2
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Развитие формы государственного единства рсфср в 1917-1920 годах 1 114.78kb.
Элективный курс «Слагаемые выбора профиля обучения и направления... 3 401.12kb.
Семинар по организации процесса продаж по, семинар по обеспечению... 1 48.8kb.
«Поэзия Серебряного века» 1 50.31kb.
Развитие формы государственного единства рсфср в 1917-1920 годах 1 131.16kb.
Разрядные слагаемые 1 30.64kb.
«В каждом сердце – родной Казахстан!» День единства народов Казахстана... 1 113.82kb.
Укрепления единства народа и межэтнических отношений в кыргызской... 1 379.96kb.
Основные вопросы повышения квалификации Поверка и калибровка средств... 1 7.84kb.
Классный час "День народного единства" 1 77.79kb.
Закон движения стационарной консервативной системы материальных точек... 1 17.46kb.
Северный кавказ на перекрестке геополитических интересов мировых... 1 95.5kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Семинар Слагаемые государственного единства Альгис Празаускас - страница №1/2




1 семинар

Слагаемые государственного единства

Альгис Празаускас

После внезапного распада Союза многие политики и даже известные политологи предрекали, что та же участь постигнет Россию. Это мнение разделяла и значительная часть общественности1. Теперь, спустя почти шесть лет, подобных пессимистических прогнозов стало меньше, и все же какая-то неуверенность, некий синдром распада остаются, Высокие федеральные чины постоянно жалуются на «сепаратизм» в области законодательства, управления и экономики, Коммунисты явно не в шутку продолжают уверять, будто Соединенные Штаты и непосредственно ЦРУ про- водят в жизнь план расчленения России (хотя трудно представить себе, какие реальные выгоды это дало бы Америке и всему Западу). Многие опасаются, как бы урегулирование чеченского кризиса, выйдя за пределы действующей конституции и норм федерализма, не спровоцировало «эффекта домино» — особенно в случае дестабилизации политической обстановки в стране. Привычные схемы объяснения политических процессов экономикой тоже подсказывают: если не остановить хозяйственный кризис на критической точке, центробежные тенденции и политическая дезинтеграция усилятся2. Сомнительна и устойчивость политической системы, в том числе и ее центрального элемента — государства3. Добавим к этому неуверенность в будущем территориальных приобретений периода Второй мировой войны и опасения перед новой волной этнорегионального сепаратизма, которая может подняться, если произойдут пусть даже символические территориальные изменения. Получается внушительный перечень реальных и воображаемых угроз территориальной целостности России и, соответственно, немало внешне логически стройных сценариев ее распада.



Вездесущий сепаратизм

Дезинтеграционные тенденции в сегодняшней России есть; это факт очевидный и бесспорный. Но вероятность, а уж тем более неизбежность распада страны автоматически из этого совсем не вытекают. В любом обществе, даже в малых социальных группах, действуют как центростремительные, так и центробежные силы. Региональный сепаратизм знаком не одним развивающимся странам, Канаде или Испании, но и государствам, которые на первый взгляд отличаются высокой степенью гражданской интеграции — Франции, Италии, США Само по себе появление сепаратизма ничего не говорит о масштабах и характере создаваемых им угроз, а лишь свидетельствует о том, что общество испытывает трудности с гражданской интеграцией каких-то своих частей. Сепаратизм (порой даже в форме терроризма или вооруженных движений) может играть незначительную роль, не воздействуя заметно на политическую систему общества и характер режима (Великобритания, Испания, Индия). Но гораздо чаще в стремлении какого-либо региона к отделению склонны видеть начало конца государственного единства, В действительности же этот кошмарный сон верховной власти сбывается крайне редко. Однако уже одна вероятность цепной реакции распада не раз служила поводом для установления авторитарных и военных режимов, выдававших себя за единственных гарантов территориальной целостности.

Точно оценить прочность полиэтничных образований и характер угроз, исходящих от центробежных тенденций, далеко не просто. В противном случае распад СССР был бы предсказан задолго до 1991 года, а излюбленный лозунг всех диктаторов «Отечество в опасности!» не давал бы такого пропагандистского эффекта. Тем не менее сравнительное исследование гражданской интеграции и распада полиэтничных стран, составляющих, как известно, в мире большинство, дает основание утверждать: их жизнеспособность зависит от универсального набора факторов или переменных. Существование полиэтничного общества становится проблематичным, когда большинство таких переменных неблагоприятно с точки зрения гражданской интеграции. И наоборот, если большинство факторов благоприятствуют социально-политической интеграции, центробежные тенденции (в том числе даже вооруженные сепаратистские движения) существованию единого государства реально не угрожают, СССР и Югославия распались при появлении первых разломов в тоталитарном каркасе; Индия же, вопреки всем пессимистическим прогнозам, сохраняет единство, не прибегая при этом к военно-авторитарным механизмам, столь популярным во многих странах Азии и Африки. Естественно, любая диагностика таких сложных проблем может носить только оценочный характер. Она всегда будет зависеть от мнения эксперта, так что об абсолютно точном прогнозе едва ли можно говорить. Но в любом случае сравнительный подход и рассмотрение комплекса долгосрочных факторов позволяют увереннее судить о прочности полиэтничных систем, нежели модный неомарксистский инструментально-конструктивистский подход4.

Аксиома прочности

Можно принять за аксиому, что для отдельных частей моноэтничной общности (или, в привычной нам терминологии, нации) сепаратизм не характерен. Исключая сецессию заморских территорий (Соединенных Штатов в 1776 году или государств Южной Америки в первой трети XIX века) и случаи внешнего военного вмешательства (разделенная Корея, а в прошлом Германия и Вьетнам), ни одно этнически однородное государство в современную эпоху не распалось. Едва ли есть основания полагать, что Россия станет первым тому примером; экономические интересы регионов и противоречия между Центром и периферией явно конъюнктурны, социокультурные различия очень незначительны (по сравнению с теми, которые наблюдаются, например, в Германии или даже маленькой Голландии). К тому же у отдельных групп населения (за исключением, может быть, казачества) региональный «патриотизм» выражен слабо и явно лишен глубоких исторических корней. В отличие от большинства современных этнонаций, сохранивших следы племенного деления, этнографические группы русских — не потомки древних кривичей, радимичей, вятичей или северян, а сложились по ходу сравнительно позднего расселения в различных природно-климатических зонах и во взаимодействии с другими народами. Новые же нации не возникают по воле узких групп. Пример белорусов, и по сей день не вполне определившихся как нация, несмотря на пять столетий отдельной истории и 70 лет номинальной советской государственности, определенно показывает, как нелегко «выкроить» нацию из относительно однородной общности. И еще одно обстоятельство нельзя сбрасывать со счетов: шок распада СССР не прошел бесследно для массового сознания. Смириться с потерей республик, которые формально считались не законной частью России, а национальными государствами, было все же легче. Перспектива же отделения какой-либо «исконной» или «освоенной» территории была бы, несомненно, воспринята как беспримерная национальная катастрофа.


Этнодемографический баланс
Проблема гражданской интеграции в Российской Федерации прежде всего и главным образом связана с нерусской частью населения. По переписи 1989 года она составляла 18,5 проц., а за последние восемь лет заметно снизилась. Треть нерусского населения приходится на расселенные «вразброс» диаспоры зарубежных народов (украинцев, немцев, казахов и дp.); еще треть находится за пределами «своих» республик Российской Федерации. Группы, проживающие разрозненно, обычно подвержены ассимиляции, а их требования (если таковые вообще возникают) редко выходят за рамки частичной культурной автономии. На самоопределение вплоть до отделения могут претендовать лишь титульные нации республик, а на них в общей сложности приходится не более 5 проц. населения страны, Реально же возможность отделения анклавных республик Поволжско-Уральского региона исключена, тем более что титульные национальности

не составляют в них большинства населения (за исключением Чувашии). Из-за малого удельного веса членов титульных национальностей к этой же группе следует отнести Карелию, республики Коми, Саха (Якутия) и Бурятия. Таким образом, по политико-географическим и этнодемографическим показателям добиваться отделения могут лишь республики Северного Кавказа, Тува и, с оговорками, Калмыкия. На них приходится всего 2 проц. территории и 2,5 проц. населения России. Эта величина слишком мала, чтобы существенно влиять даже на политическую систему, не говоря уже об угрозе распада.



Российское социокультурное пространство

Тем не менее известно, что даже относительно малочисленные меньшинства бросали вызов государству. Насколько их можно будет сплотить вокруг этнонационалистических лозунгов, какие цели поставит перед собой национальное движение, зависит от многого: чего ожидает этническое меньшинство, как оно воспринимает общую ситуацию в многонациональном государстве, свое положение в его составе, какие видит альтернативы. Такие коллективные установки складываются под влиянием культурных особенностей и исторического опыта группы. Манипулировать ими элитам и контрэлитам удается только при условии, что выдвигаемые ими идеи хотя бы отчасти совместимы с ожиданиями рядовых членов группы.

В конечном счете прочность многонациональных образований и пределы действенных коммуникаций между группами зависят от характера социокультурных различий. Их глубина и несовместимость систем ценностей — главная причина неустойчивости многих полиэтничных государств и всех образований имперского типа. Ничто, кроме разве что свойств, присущих всему роду человеческому, и политических институтов, не объединяло в СССР, скажем, латышей и туркменов, а в Британской империи — англичан и индийцев. При высокой степени этнической разнородности проблематичными становятся не только формирование общих институтов, ценностей и социальных норм, но и, с точки зрения отдельных групп, легитимность государства. Уже не раз пытались силой добиться единообразия, навязать общий язык, доказать экономическую целесообразность ускоренного развития более отсталых этнорегионов и даже составляли для этого специальные программы. Все это обычно кончалось тем, что складывались спаянные элитные группы, а наиболее гибкие части этнических меньшинств, прежде всего горожане, поверхностно усваивали элементы нормативной культуры. Для более глубокого культурного влияния на компактно расселенные и относительно крупные группы (в отличие от мигрантов, склонных приспосабливаться к новой среде) требуется не одно столетие,

Как соотносятся между собой культурное единство и многообразие в крупной многонациональной стране — вопрос, по которому нельзя вынести окончательное суждение. Тут любая оценка всегда будет субъективной. Тем не менее можно утверждать, что на фоне большинства полиэтничных обществ российское выделяется, скорее, культурной однородностью, нежели многообразием. За столетия, прошедшие с момента включения в состав России, большинство нерусских народов подверглось глубокому и всестороннему воздействию русской культуры. Практически, все население страны владеет русским языком, и по степени распространения этого основного языка Россия далеко превосходит большинство многонациональных стран, включая наиболее развитые. В современных сферах российской культурной жизни практически не чувствуется этнокультурной специфики, она сохранилась преимущественно среди сельского населения.

Формирование социокультурной гомогенности разнородных частей общества никогда не протекает равномерно, а ее последствия (за исключением полной ассимиляции) не одинаковы для разных групп. Во всех регионах и странах мира менее подверженными культурному воздействию интегрирующего ядра оказываются народы, ранее испытавшие на себе влияние одной из двух великих традиций, или цивилизаций — ислама и буддизма. В России — это прежде всего народы Северного Кавказа, населяющие зону «излома» между христианским и мусульманским миром и относительно поздно включенные в состав империи, В большинстве же этнорегионов по мере того, как коренное население подпадало под влияние русской культуры, этноразличительными стали расовые признаки. Некоторые малочисленные народы Сибири и Крайнего Севера ассимилированы почти полностью, и их можно квалифицировать, скорее, как этнорасовые, чем собственно этнические (или этнокультурные) группы; по культуре и языку они неотличимы от русских, но из-за расовых различий ассимилирующая нация не воспринимает их за «своих», отчего эти народы и сохраняют свою идентичность.
С точки зрения гражданской интеграции теневые стороны есть и у языковой ситуации. Русское большинство (включая ассимилированные части населения) настолько превосходит остальные группы по численности и потенциалу, что языковой плюрализм возможен только как второстепенное явление. Реальной альтернативы двуязычию у этнических меньшинств нет: ведь даже самому богатому государству не под силу финансировать университеты, средства массовой информации и издание книг на языках малочисленных групп и уж тем более дублировать делопроизводство на языки всех меньшинств. Поэтому резкое сокращение выпуска книг и периодики на языках народов России, а также почти повсеместный переход на русский язык в школах обусловлены больше объективными обстоятельствами, чем волевыми решениями Центра или местных властей. Однако обязательное двуязычие означает немалую дополнительную нагрузку для меньшинств (особенно в начальной школе) и сужение их возможностей на рынке труда. Из-за такого неравенства элиты более крупных народов стараются повысить статус своих языков и расширить область их применения.

У положения дел с языком есть и еще одна отрицательная сторона. Поскольку двуязычие было и остается односторонним, а русские переселенцы, как правило, игнорировали языки коренных народов, не происходило размывания этнических границ и складывания промежуточных двух культурных групп, которые связывали бы себя преимущественно с территорией, а не с этносом. Это практически закрыло один из главных путей становления гражданской нации, причем задолго до большевистских экспериментов в области национальной политики. Можно согласиться с мнением что развитие школьного образования на национальных языках годы не учитывало задач «формирования общероссийского единства, межэтнической интеграции» народов России5. Но не лучше сказался на этом процессе и провал предпринятых в период «коренизации» (20-е годы) попыток заставить русских чиновников в автономных республиках овладеть языками титульных народов. Территориальные общности вроде «татарстанцев» или «якутян» могли бы возникнуть только на базе взаимного, а не одностороннего культурного сближения и двуязычия. Но такое встречное движение типичным не стало, Не случайно даже термины для обозначения подобных общностей появились лишь в последние годы, да и то далеко не повсюду. На этом фоне благонамеренные призывы забыть об этничности и переориентироваться на гражданско- политическое понимание нации6 остаются не услышанными. Более того, идеологи национального возрождения воспринимают их как новую форму «имперского мышления» и «ассимиляторской политики». По опыту многих стран хорошо известно: чтобы национальные меньшинства стали ощущать себя частью гражданской общности, нужны многие факторы и сильные мотивы. Наши дни — явно не лучшее время для ускоренного сплочения гражданской нации в России. Сильный резонанс вызывают сейчас те или иные формы «национального возрождения», поиски культурной самобытности, естественным образом направленные на оживление социокультурных различий, что не благоприятствует складыванию общероссийской идентичности. На этой почве в республиках вполне возможны этносоциальные и этнополитические трения. Тем не менее драматизировать ситуацию оснований нет; культурно-языковая сфера не создает непреодолимых препятствий для формирования российского гражданского сообщества и не чревата конфликтами, угрожающими целостности государства.



Политическая культура

Непременная предпосылка устойчивости многонационального государства — общность политической культуры или, по крайней мере, однотипность этнорегиональных политических культур, Только при этом условии в обществе может сложиться согласие относительно его стратегических целей, граждане станут соблюдать «правила игры» добровольно, а не по принуждению, политические институты будут выполнять свои задачи, а политическая система обретет стабильность. Альтернатива этому — авторитарный режим, призванный поддерживать целостность системы при помощи жесткой регламентации общественной жизни, централизованной системы контроля и подавления (то есть единой партии, органов госбезопасности и цензуры).

Там, где общей политической культуры нет, либерализация, а тем более смена режима неизбежно влекут за собой становление разнородных и разнотипных региональных политических систем. Иными словами, происходит не просто децентрализация власти и управления, а фрагментация и распад политической системы. Именно это случилось в СССР в 1989-1990 годах, когда в противовес советской политической системе переходного типа в ряде республик возникли национально-авторитарные, антикоммунистические многопартийные и различные промежуточные режимы. Этим конгломератом нельзя было эффективно управлять, и главный вопрос тех лет свелся к выбору между фактическим распадом страны и возвратом к тоталитарному режиму7.

В Российской Федерации различия между этнорегиональными политическими культурами далеко не столь рельефны. Во всяком случае политические процессы в отдельных республиках (если исключить события в Чечне) едва ли можно объяснить ссылками на особенности политической культуры тех или иных народов. Многие исследователи отмечают, что «этническое возрождение», «антидискриминационные настроения» населения совмещаются со стремлением оставшейся у власти бывшей партийной номенклатуры укрепить свое положение и сохранить прежние порядки8. Однако к политической культуре это прямого отношения не имеет. Почти так же этнический национализм используют на федеральном уровне и в некоторых русских регионах (например, в соседствующих с северокавказскими республиками).

Обнаружить этнорегиональную специфику политической культуры тем сложнее, что сейчас вообще едва ли можно говорить о единой российской (или русской) политической культуре, особенно нормативной. Раскол общества, расплывчатость политической системы, неясность ее будущих контуров крайне осложняют формирование минимального набора общих политических норм, ценностей и образцов политического поведения. Противоположные части политического спектра, социальные и демографические группы в той или иной мере ориентированы на взаимоисключающие ценности, на нормы и установки разнотипных политических культур — независимо от этнической принадлежности. Для профессиональной и массовой политической культуры России вообще характерны причудливые сочетания несовместимых элементов. Несколько примеров: центральная власть, терпеливо выдерживающая переговорный марафон с одной неподатливой республикой, затевает военную авантюру в другой; партия вождистского типа именует себя либерально- демократической, а реальные либеральные демократы называют свое объединение персонифицированной аббревиатурой. При всем этом общество воспринимает характер политической риторики и поведения истеблишмента, особенно же его непредсказуемость, как норму, хорошо знакомое наследие тоталитарного политического стиля. На таком политико-культурном фоне особенности этнорегиональных политических культур и субкультур если и не теряют всякое значение, то во всяком случае отодвигаются на второй план. За редкими исключениями (Чечня - Ичкерия) из этнорегиональных политических субкультур не рождаются автономные политические подсистемы9. Это никоим образом не снимает проблемы формирования общей системы основополагающих политических ценностей и их усвоения основной массой населения, но по крайней мере, не угрожает напрямую дезинтеграцией политической системы.

Наконец третий существенный элемент политической культуры — ее ориентация на ту или иную великую культуру или цивилизацию. По крайней мере, народы, жившие на окраинах России и оказавшиеся исторически в орбите мусульманской и — реже (буряты, тувинцы) — буддистской цивилизации, далеко не безоговорочно переориентировались на русское интегрирующее ядро. Наиболее заметно тяготение к мусульманскому миру (особенно на Северном Кавказе). В постсоветское время этнорегиональные элиты спешно восстанавливают былые культурные связи. Однако из-за геополитического положения большинства этнических регионов и очень сильного воздействия на население русской культуры радикальное изменение ориентации крайне сомнительно. За исключением некоторых мусульманских народов Северного Кавказа тяготение к внешним цивилизационным ядрам несравненно слабее, чем в рассеченном хантингтоновскими «изломами» Советском Союзе10 . Можно полагать, что за отдельными исключениями эта проблема едва ли выйдет за рамки обычного расширения культурных связей и станет источником этнополитической дестабилизации.


Восприятие истории
Еще в начале века Василий Ключевский писал: «Народ есть население, не только совместно живущее, но и совокупно действующее, имеющее общий язык и общие судьбы. Поэтому в народной памяти обыкновенно надолго удерживаются события, которые коснулись всего народа, в которых весь он принял участие и через это совокупное участие впервые почувствовал себя единым целым»11. За исключением конструктивистов, современные исследователи прямо не отрицают существования исторической памяти этнических групп, хотя и предпочитают обходить эту сложную, малоизученную область этнического самосознания. Исторические символы, восприятие народами своей истории и «исторической судьбы» естественным образом примыкают к темам национальных душ, идей, миссий, при обсуждении которых даже очень серьезные мыслители грешили тем, что приписывали непричастному народу свои философские поиски и откровения.

Историческая память включает символы (в том числе часто используемые имена), мифологизированные версии важнейших исторических событий, этнические стереотипы и автостереотипы (в той мере, в какой они отражают отношения с другими народами и государством). Можно уверенно утверждать, что коллективная память компактно расселенных этнических меньшинств в той или иной форме содержит три блока представлений о:

• неком «золотом веке»,

• событиях, связанных с включением в состав многонационального государства,

• опыте совместного проживания.

Народная историческая память инертна. Ею нелегко манипулировать через средства массовой информации и систему просвещения (главным образом школьные учебники истории), поскольку идеи, идущие вразрез с привычными представлениями и мифологизированной версией истории, народы воспринимают медленно или же вовсе отбрасывают как ложные.

После Великой Отечественной войны официальная советская версия истории была призвана внушать нерусским группам неизбежный, безоговорочно прогрессивный и добровольный характер объединения с Россией. При этом особенно подчеркивалось: только таким путем окраинные народы могли избежать истребления более сильными соседями, приобщиться к цивилизации и дожить до социалистического благоденствия. Даже если такая идиллическая версия и содержала порой долю истины, она нередко расходилась с укоренившимися, публично не высказывавшимися представлениями. Значительная часть нерусского населения, и прежде всего репрессированные народы, никак не могли ее принять. После провозглашения гласности в ответ на откровенные попытки идеализировать царскую Россию в республиках появились многочисленные публикации, в которых делалось ударение на насильственный характер присоединения к империи и еще не забытые несчастья, последовавшие за этим в советский период. Растиражированные в средствах массовой информации этноцентристские истолкования истории заняли прочное место в этнонационализме многих народов, в том числе и русского населения. Трактовки событий, связанных с вхождением нерусских этнорегионов в состав России, отражали стремление создать "заделы" для усиления самостоятельности или же возможного в будущем выхода из Российской Федерации»12. За несколько минувших лет в средствах массовой информации высказано столько исторических обид и взаимных претензий, что их с лихвой хватает для того, чтобы сильно замедлить становление российской гражданской общности. Разработать по примеру других многонациональных стран какую-то компромиссную и нормативную, прежде всего школьную, версию исторического прошлого, которая была бы приемлема для всех групп, будет теперь намного сложнее, чем когда-либо в прошлом. Как это на первый взгляд ни парадоксально, но

исторические представления, точнее историческая составляющая идентичности различных этнических групп, — самый серьезный разделяющий фактор и препятствие российской гражданской интеграции.



Инертность международной системы

Для полноты картины необходимо упомянуть общеизвестный внешний фактор, играющий чрезвычайно важную роль при поддержании территориальной целостности многонациональных стран, — международную систему государств. Самое непрочное, самое слабосильное многонациональное общество или современное государство обычно в состоянии силой предотвратить распад, если настроенные на отделение регионы не получают поддержки и признания со стороны международного сообщества. Оно же по своей природе консервативно — прежде всего оттого, что изменения на политической карте мира могут, во-первых, существенно изменить устоявшийся баланс сил (по крайней мере, на региональном уровне) и, во-вторых, вызвать цепную реакцию в других полиэтничных государствах. Бывшие советские республики, включая балтийские, получили международное признание лишь после августовских событий 1991 года, когда реальная власть перешла от союзного Центра в руки правительств республик, и прежде всего России. Международное сообщество не признает «Турецкой республики Северного Кипра», Абхазии, Приднестровья. Активная поддержка извне сепаратистских движений и тем более признание республик Российской Федерации самостоятельными субъектами международного права без согласия на это российского правительства практически исключены по двум причинам — международно-признанного принципа нерушимости границ и роли России в мире, объясняющейся прежде всего ее ядерным потенциалом. Показателен в этом отношении пример Чечни - Ичкерии: хотя в некоторых странах даже официальные круги не скрывают своих симпатий к чеченскому руководству, ни одно государство не признало независимости Чечни и не пошло на установление официальных контактов.

Таким образом, в российских условиях у большинства долгосрочных «переменных», от которых зависит национально-государственная интеграция, — положительный «заряд», и потому нет оснований ожидать распада страны или сецессии отдельных крупных регионов. Пессимистические предсказания основаны на экстраполяции преходящих моментов — прежде всего, затянувшегося экономического спада, политической неопределенности, зигзагов национально политики и изменений национально-государственного устройства. В условиях кризиса противоречия между регионами и Центром, борьба между относительно благополучными и дотационными регионами за перераспределение ресурсов неизбежно порождают регионализм и экономический национализм. Но и в худшем случае государство сохраняет за собой набор разнообразных средств, позволяющих ему не допустить, чтобы экономическая раздробленность переросла в сепаратизм. Оно уступает некоторым требованиям с мест, открывает перед лидерами региональных истеблишментов путь наверх, использует идеологическое воздействие и правовые санкции. Большинство периферийных республик России нуждаются в дотациях, и с ухудшением их экономического положения значение получаемых ими средств, пусть даже резко сократившихся, растет. Особенно это касается республик Северного Кавказа и Тувы, то есть именно тех этнорегионов, в которых центробежные устремления могут обнаружиться наиболее сильно.

Интегративные возможности политической системы
Более сильное отрицательное воздействие на процессы гражданской интеграции оказывают политические факторы. Главные среди них — неопределенность политической системы (в том числе национально-государственного устройства и типа политического режима), а также неспособность государства осуществлять объединяющую функцию. Как отмечал профессор Калифорнийского университета Роджерс Брубейкер, «в российском случае вопрос состоит в том, какими должны быть базовые параметры государственности в ситуации, когда институциональный вес или нормативное достоинство существующих, временных параметров, которые определяют территорию, гражданство и внутреннюю этнофедеративную структуру государства, в глазах русских незначительны»13.

Нынешняя конституция закрепляет федеративное устройство государства и наличие нынешних субъектов Федерации14. Однако сам Основной закон, принятый в таких чрезвычайных обстоятельствах, может быть гарантирован от изменений только в том случае, если устойчива и действенна политическая система. При сегодняшней же расстановке политических сил и тенденциях социально-политического развития России рассчитывать в обозримом будущем на ее стабильность едва ли приходится. Известные политики, представляющие почти все цвета политического спектра, заявляют о необходимости сократить численность субъектов Федерации (их в России больше, чем в любой другой стране мира) или провести другие радикальные реформы государственного устройства. Это, естественно, настораживает республиканские политические элиты. Если дальнейшее развитие пойдет по авторитарному сценарию (что вполне вероятно), пересмотр федеративного устройства может стать реальностью. Самыми уязвимыми могут оказаться небольшие дотационные республики, по численности населения и потенциалу далеко уступающие среднестатистической области; если к тому же титульная национальность там - в меньшинстве, это еще больше усложнит положение.

В этих условиях едва ли имеет смысл говорить о какой-либо долгосрочной стратегии национально-государственной интеграции. Подписанная президентом (15 июня 1996 года) «Концепция государственной национальной политики Российской Федерации» остается, по существу, не более чем благонамеренной и ни к чему не обязывающей декларацией принципов и самых разнообразных целей — вплоть до «реинтеграции на новой основе государств — бывших республик СССР в политической, экономической и духовной сферах»15. Нет признаков общественного и политического консенсуса по центральному вопросу стратегии национального строительства: будет ли Россия развиваться в сторону многонационального, русского национального государства или же многокультурной гражданской нации? Сейчас видны симптомы движения ко всем трем моделям одновременно, хотя в перспективе только третья

способна принести межэтническое согласие и стабильность. В истории и политике даже очень крупные события далеко не всегда стоят в причинно-следственном ряду и предсказуемы. Стечение обстоятельств или конкретные решения (вроде германского вагона с российскими революционерами в 1917 году) могут сильно сказаться на перспективах развития — правда, при непременном условии, что в данный момент и в данном месте уже наметились альтернативы и предпосылки для поворота. В Российской Федерации большинство факторов, от которых зависит устойчивость многонационального государства, явно не создают угрозы территориальной целостности государства. При проведении продуманной и последовательной национальной политики не возникнет и непреодолимых препятствий для устойчивого демократического развития. Но в то же время возникновения критических ситуаций в отдельных республиках и регионах исключить нельзя. А поскольку традиция компромиссных решений в России слаба и эффективных механизмов регулирования конфликтов нет, ответы на этнополитические вызовы могут оказаться ущербными для консолидации гражданской нации и демократического процесса.



Примечания
1 В ходе опроса, проведенного в марте 1994 года экспертами Российского независимого института социальных и национальных проблем, 62,6 проц. респондентов согласились с утверждением: «Дело идет к тому, что межнациональные конфликты могут привести к развалу российского государства». А. Здравомыслов, С. Матвеева. Межнациональные конфликты в России и постсоветском пространстве. М., Институт этнологии и антропологии РАН, 1995 (Исследования по прикладной и неотложной этнологии, # 85), с5.

Separatism of Rich Regions the Most Dangerous. OMRI Russian Regional Re- port, ч. 1, #15, 4.12.1996.



3 «Переход России от первоначально намечавшегося создания децентрализованной федерации к устройству, при котором власть более централизованна, но в значительной степени неэффективна по отношению к республикам и областям, угрожает по- дорвать стабильность федерации и порождает возможность фрагментации», — пишет в этой связи британский исследователь. G5mirb. Russia, Ethnoregionalism and the Politics of Federation. «Ethnic and Racial Studies», V. 19, #2, April 1996, р397.

4 В рамках этого подхода этнонации рассматриваются как «искусственные социальные структуры, следствие действий этнических элит (мелкой буржуазии, по марксистской терминологии), отстаивающих свои узкогрупповые интересы.

5 М Дьячков. Миноритарные языки в полиэтнических (многонациональных) государствах. М., ИНПО, 1996, сс.74 — 75.

6 В. Тишков. Что есть Россия? (Перспективы нацие-строительства). «Вопросы философии», 1995, #2, сс.9 — 10; Его же. О нации и национализме, Полемические заметки. «Сво- бодная мыслью, 1996, #3, сс33 — 36; С.Чешко. Человек и этничность. «Этнографическое обозрение», 1994, #6, сс35 — 49.

7 Об этой дилемме мне приходилось писать еще до распада СССР. См.: Единое государство — либо демократия? «Независимая газета», 17.08.1991; Authoritarianism and De- костасу in India and the USSR. In: K5irtgh (ed). Ethnicity, Саяе and People. New Delhi, Manohar Publ., 1992, рр,295 — 306.

8' Национальное самосознание и национализм в Российской Федерации в начале 1990-х годов. М., Институт этнологии и антропологии PAH, 1994, сс,17-18.

9 Рассматривать «красный пояса, включающий ряд областей и республик, преимущественно как феномен политической культуры, нет, видимо, достаточных оснований.

10 СХантингтон. Столкновение цивилизаций? «Полиса, 1994, 1@1, сс 33 — 48.

11 В. Ключевский. О русской истории. М., «Просвещение«, 1993, с30.

12В. Барсамов. Национальная политика в российских республиках и перспективы территориальных перемещений. «Анализ и прогноз межнациональных конфликтов в России и СНГ. Ежегоднике. М., Государственный независимый институт социальных и национальных проблем, 1994, с,115,

13 Nationhood and the National Question in the Soviet Union and Post-Soviet Eurasia: An Institutionalist Account. «Theory and Society», v, 23, 1994, р.71.

14 Внесение поправок в соответствующие разделы конституции — вне компетенции Федерального собрания и предполагает (согласно статье 135) принятие нового Основного закона Конституционным собранием.

15 «Российская газета», 10.07,1996.


следующая страница >>



Врач не может стать по-настоящему хорошим врачом, пока не убьет одного или двух пациентов. Индийское изречение
ещё >>