Семинар «Пространственные иконы. Текстуальное и Перформативное» - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Семинар «Пространственные иконы. Текстуальное и Перформативное» 3 539.67kb.
Релиз-анонс 20. 02. 2013 «Иконы 90-х» 1 22.86kb.
«обитатель ↔ [принципы и способы формирования пространственные характери­стики]... 2 557.93kb.
Семинар по организации процесса продаж по, семинар по обеспечению... 1 48.8kb.
Иконы божией матери, явленные при святом царе-м 1 137.25kb.
Сценарный материал к мероприятию из цикла «Чудотворные иконы» 1 211.23kb.
Проповедь о. Георгия чистякова в день праздника иконы «трех радостей» 1 41.93kb.
У иконы святой Пред иконы святой Богоматери 1 11.2kb.
Литература коиро моу ицей№17 г. Кострома моу гимназия№15г. Кострома... 1 178.52kb.
Собор во имя Казанской иконы Божьей матери. 1744 г 1 91.79kb.
Домовая церковь в честь иконы Богоматери «Всех скорбящих Радость»... 1 161.49kb.
Приложение №1 к Положению о международном художественном конкурсе... 1 28.9kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Семинар «Пространственные иконы. Текстуальное и Перформативное» - страница №1/3

Российская Академия художеств

Международный научно-методологический семинар



«Пространственные иконы.

Текстуальное и Перформативное»

под руководством А.М. Лидова.


Вступительный доклад А.М. Лидова:
ПРОСТРАНСТВЕННЫЕ ИКОНЫ И ОБРАЗЫ-ПАРАДИГМЫ

КАК НОВЫЕ ПОНЯТИЯ

МИРОВОЙ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ КУЛЬТУРЫ

Стенограмма семинара

10 октября 2008 года


Белый зал РАХ, Пречистенка 21
г. Москва

Церетели Зураб Константинович

Мы знаем хорошо о смысловой связке художник-исполнитель. Так же должна быть связка искусствовед-исполнитель. Это важнейший фактор сегодняшней эпохи. Все. Я предаю слово тому, кто сейчас широко известен в Европе и мире. Вот сейчас я улетаю в Америку, оттуда получена очень приятная информация от Принстонского университета, куда он приглашен читать лекции. Это нужно Академии, это надо будущим поколениям. Нельзя отставать от жизни. Все надо включить в Интернет и брать информацию от каждого, что сделали для России, для студентов, для Академии. 



Лидов  Алексей Михайлович

Будем считать, что Зураб Константинович открыл наш семинар… 



Церетели З.К.

А, открываю, открываю. 



Лидов Алексей Михайлович

… как бы перерезал символическую красную ленточку. В начале я хотел бы сказать, продолжая мысль Зураба Константиновича, и может быть, в некотором смысле вступая с ней в некий спор, в дискуссию, мне  бы не хотелось, чтобы наш семинар или наши инициативы каким-то образом противопоставлялись деятельности института истории и теории искусства РАХ, в котором работают в том числе и мои учителя, и мои коллеги, соратники, люди к которым я отношусь с глубоким уважением, и которые очень много сделали для того, в частности в тяжелейшие 90-е годы, чтобы институт и наше искусствоведение  выжили. И другое поколение, о котором сейчас упомянул Зураб Константинович, это помнит и ценит. Я бы хотел поблагодарить людей, которые делали эту очень трудную работу в 90-е годы. Однако приходят другие времена. И собственно инициатива президента РАХ с моим приглашением и созданием этого семинара призвана ответить на вызов времени,  новой эпохи, к восприятию которой мы не всегда оказываемся готовы. И, конечно, это знак очень серьезных, радикальных изменений, которые происходят в последние 10 лет в Академии, которые многие, надо сказать, не хотят замечать. Я знаю, какой была Академия 25-30 лет назад, какая у нее была репутация – сверх-консервативного учреждения, находящегося тогда в открытой, очень жесткой полемике с левым МОСХом, абсолютно не признающая никакие андеграундные течения современного искусства, и выступающая с очень жестких и ортодоксальных позиций так называемого «социалистического реализма». Недавно, это чтобы повеселить аудиторию, расскажу эпизод разговора одного моего старого знакомого с одним известным авангардным московским куратором, которого недавно избрали членом корреспондентом РАХ, и он с гордостью об этом сообщил нашему общему приятелю. На что этот искусствовед, не без издевки заметил: избрание тебя членом- корреспондентом РАХ это все равно как если бы Зою Космодемьянскую избрали бы фюрером СС. Хочу заметить, что шутка эта весьма смешная еще 20 лет назад, сейчас уже безнадежно устарела. Потому что Академия стала другой. Да, она сохраняет, и, на мой взгляд, абсолютно правильно, традиции русской реалистической школы. Потому что некоторым образом это наше уникальное достояние, национальный парк, заповедник, если хотите, аналогов которому трудно найти в мире. При этом в Академии мы праздновали две недели назад избрание почетным членом РАХ Ильи Кабакова, одного из крупнейших концептуальных художников мира. Прошлой зимой меня потрясла сцена, когда в залах Академии проходили перфомансы Андрея Бартеньева. Я увидел колоссальное количество молодежи, тинейджеров, многие из которых, как  мне показалось, первый раз в жизни узнали о существовании Академии художеств благодаря этому  перфомансу. И это, по-моему, замечательно. Трудно представить себе более живой и полезный опыт духовного воспитания и просвещения. Академия существенно меняется и это главное. Академия пытается стать тем,  чем когда-то была  Платоновская академия в Афинах, то есть источником новых идей. Не отрицая того, чем была Академия  с XVI  века, а именно оставаясь хранителем лучших традиций самого высокого профессионализма.

В этой связи хотелось бы сказать о ситуации очень серьезной, критической, которая существует в современном нашем искусствоведении, не смотря на наличие очень крупных и ярких мастеров. К сожалению, в целом, по объективным, наверное, обстоятельствам, в связи с утратой государственной поддержки науки с конца 80-х годов, по целому ряду других обстоятельств оно оказалось маргинализировано, и в значительной степени выключено из мирового контекста. Яркий пример и подтверждение этому - на двух последних всемирных конгрессах по истории искусства пять лет назад в Монреале и в начале этого года в Мельбурне, в Австралии, российское искусствоведение было представлено всего одним докладом. Это, конечно, и грустно, и несправедливо. Поскольку у нас действительно есть специалисты.

Я говорю о ситуации в нашем искусствоведении, и о том, что оно оказалось вне контекста современной мировой науки, которая, должен сказать, чрезвычайно разнообразна. И особенно в последние годы, когда стало понятно, что меняются не просто тенденции, какие-то новые идеи появляются, а меняются очень существенные матрицы, на которых стояла современное гуманитарное знание. И пересматриваются очень многие существенные категории и общие положения. Например, как вы, наверное, знаете, или, по крайней мере, слышали, сейчас происходит очень оживленная дискуссия теоретическая, в которой участвует целый ряд ведущих искусствоведов мира, связанная с переосмыслением понятия «искусство» и науки искусствоведения. Я имею в виду, в первую очередь, работы Ханса Бельтинга и целого ряда других ученых, которые говорят, что традиционная история искусства была смоделирована на очень узком историческом материале, для относительного небольшого исторического и географического региона. И что эта система понятий, весьма условная, закрывает для исследования, изучения  огромные пласты художественных образов. Например, какой памятник является произведением искусства, а какой нет. Та методология, которая была разработана в начале XX века и которая в частности укоренилась в нашем искусствоведческом образовании, в основном базирующаяся на системе представлений Генриха Вельфлина и на его понимании стиля, она была, несомненно, яркой, интересной концепцией в культуре конца XIX – начала XX века. Она неплохо работает для эпох ренессанса и барокко, но практически совершенно не работает для других традиций. И приводит к историческим искажениям. Возьмем мы искусство Древнего Египта или  традиционное искусство Японии, да и византийское искусство так же. Собственно предлагается трансформация нашей дисциплины в то, что Бельтинг назвал «антропологией образа» для исследования всей сферы художественных образов, а не только искусственно выделенной небольшой части. Мы не обязаны принимать эти теории как некую окончательную данность или нечто новомодное. Суть в другом - в современной науке, в современном искусствоведении происходят очень серьезные дискуссии и переосмысления, повторяю, целого ряда базовых, очень существенных положений. И в целом, за некоторыми исключениями, впрочем, важными и интересными, российское искусствоведение оказалась вне этого процесса. И, конечно, хотелось бы в это включиться, к тому же нам есть что сказать: у нас есть свой опыт и своя традиция, исходя из которых, мы можем предлагать важные и существенные теоретические модели.

Собственно семинар «Пространственные иконы. Текстуальное и перформативное», который мы сегодня начинаем, как раз и представляет собой одну из таких попыток. Это отнюдь  не означает, что мы предлагаем окончательный результат или истину в последней инстанции. Это предложение подумать в определенном направлении, начать обсуждение, начать размышление. Кроме того, что-то уже сделано и делается. Поскольку  уже в течение нескольких лет существует программа по изучению иеротопии, то есть теории создания сакральных пространств, вышло несколько книг, появляются публикации на разных языках. Это некая база, точка отсчета для наших рассуждений. Позвольте мне, поскольку не все получили информацию, зачитать краткую концепцию семинара, чтобы наш дальнейший разговор был чуть более предметен.

Семинар посвящен особому явлению мировой художественной культуры, на которое лишь в самое последнее время обратили внимание историки искусств. Речь идет о пространственных иконах, а именно о конкретных проектах создания иконических образов в пространстве. Такие образы могли возникать как между несколькими изображениями в определенной сакральной среде храма, города, ландшафта, так и в контексте ритуального действа. Эти иконы не совпадали с любыми привычными изображениями на плоскости, существуя вне изобразительных форм. При этом пространственные иконы задумывались по законам иконографии. К возможностям которой прибавлялись световые, звуковые, ритуально-пластические и иные  эффекты, образующие единое целое.

Примечательно, что византийские пространственные иконы, столь необычные в новоевропейском контексте, находят типологическую параллель в новейшем искусстве перформансов и мультимедийных инсталляций, которые и исторически и содержательно не имеют с византийской традицией ничего общего. Однако базовый принцип, когда отсутствует единый источник изображения, а образ создается в пространстве под воздействием множества динамически меняющихся форм, делает их типологически родственными.

Важна и роль зрителя, который активно участвует в пересоздании пространственного образа. При всем различии технологий, эстетики, содержания можно говорить об определенном типе восприятия образов, который во  многих отношениях противоположен западноевропейскому пониманию плоской картины, которая доминировала в художественном сознании в новое и новейшее время. Семинар предполагает обсуждение иного способа художественного видения, развивавшегося в древнем и средневековом искусстве, за тем последовательно вытесненного и вновь обретаемого в наши дни. Речь идет о неком альтернативном пути творчества, когда не самодовлеющий художественный  предмет, а иконическое, в смысле соединяющее горнее и дольнее пространство, рассматривается как центр-универсум.

Семинар, который мы начинаем сегодня, и который, как предполагается, продлится в течение года и завершится в конце июня большим международным  симпозиумом, предполагает рассмотрение конкретных примеров пространственных икон и теории пространственных икон в разных культурах мира. И собственно, чтобы нам особенно хотелось, и мне кажется, что было бы особенно важно в стенах Академии художеств, это попытаться установить  некое пространство диалога между современным искусствоведением и современными художниками, в том числе и художниками, работающими в сфере актуального искусства. Собственно идея состоит в том, чтобы попытаться построить некий мост между, если хотите, такой  древне-средневековой, византийско-древнерусской традицией и поисками новейшего искусства. У этих поисков, которые уходят от традиции плоской картины, к пространственной образности, есть не только своя глубокая традиция, но и своя достаточно глубокая система ценностей, которая может быть воспринята и воплощена в формах современного искусства.

Я сознательно решил не делать традиционный академический доклад. Потому что аудитория наша очень разнообразна, во-первых, а во-вторых, доклад можно прочесть или сделать на многочисленных конференциях. Здесь мне хотелось скорее предложить какие-то материалы и информацию к размышлению.

Разрешите мне начать со своего любимого византийского образа, хотя речь сегодня  пойдет не только о Византии. Это всеми в аудитории, я думаю, узнаваемое, пространство Софии. Константинопольской, которая, на мой взгляд, является прекрасным примером именно пространственной иконы. То есть речь не идет об архитектурном объеме, который,  несомненно,  существует, но не является предметом разговора сегодня. Речь идет о концепции пространства, и концепции пространственной среды. И если хотите, пространственной иконы или иконическом образе. У которого был свой создатель. И мы знаем его имя. Хотя очень долгое время создатели сакральных пространств оказывались как бы спрятанными под именем заказчика. Создателем этого пространства был император Юстиниан, который для воплощения своих замыслов пригласил двух гениальных инженеров и отчасти архитекторов: Анфимия из Тралл и Исидора из Милета. (Извините, что какие-то вещи приходится проговаривать скороговоркой из-за недостатка времени, но если потребуются комментарии и пояснения, то я с удовольствием в конце отвечу)

Если мы проанализируем пространство Святой Софии, то надо признать, что собственно речь идет о гениальной мультимедийной инсталляции, в которой были задействованы самые разные выразительные средства. Конечно, одним из важнейших средств был свет и драматургия света. Напомню вам такой поразительный факт для традиционного искусствоведения, что в эпоху Юстиниана храм Святой Софии вообще не имел иконических образов, то есть не имел фигуративных изображений. Это пытались объяснить разным способом. Некоторые даже предлагали гипотезу о неком иконоборчестве в эпоху Юстиниана. Но это совершенно не подтверждается фактами, потому что в других храмах мы видим иконические изображения в большом количестве. Собственно говоря, образ Бога создавался при помощи драматургии света, в которую входило и естественное освещение, причем организованное при помощи сложнейшей оптики. Один из эффектов напомню вам. Специальным образом были сделаны 40 окон, на которых покоился купол Софии Константинопольской. Там были сделаны особые откосы с мозаиками. Таким образом, что купол, покрытый золотой мозаикой, изначально более плоский, чем сейчас,  становился неким зеркалом, что даже в ночное время отражался свет звезд, это описано, и собственно даже ночью в сфере купола возникало некое облако света, олицетворявшее реальное присутствие Бога в своем главном храме.  Кстати, сама идея этого облака света, облака славы (греческое « докса»), это очень древний еще ветхозаветный образ. Помимо сложнейшим образом устроенного естественного света, при чем и дневного, и ночного, и солнечного, была продуманная система рефлексов за счет колеблющегося огня, мерцающих золотых мозаик, серебряной и золотой утвари внутри храма, мраморных инкрустаций. Если мы к этому всему еще добавим среду собственно ритуальную, обрядовую, поскольку в этом пространстве постоянно происходили разнообразные действа, и звуковую среду с учетом молитвословий, песнопений и среду запахов, поскольку, как когда-то в ветхозаветном храме, была сложнейшая система разнообразных благовоний и воскурений, причем менявшаяся в течение дня и в разных местах храма.

Перед нами то, что, собственно говоря, можно назвать идеальной, образцовой, перформативной, то есть находящейся в постоянном движении и изменении, пространственной иконы. И, собственно, традиционный способ разговора об этом искусстве, об архитектурных формах и стилях этих памятников, недостаточен для понимания природы этого явления.  Для меня самого это в свое время было очень важно, когда я просто осознал такую, сейчас уже мне кажущуюся очевидной, но когда-то неожиданную совершенно мысль, что византийский храм в принципе задумывался по принципу мультимедийной инсталляции. И понял я это, когда увидел современные мультимедийные инсталляции в крупнейшем центре этого искусства – музее ЦКМ в Карлсруе. То есть, нет одного источника изображения, нет одного источника образов, а есть пространственная среда, которая создается разнообразными многочисленными сложными медийными эффектами. И собственно, главный эффект возникает через восприятие человека, входящего в это пространство, который один в состоянии воспринять и пережить всю эту совокупность эффектов. Собственно, это некий корень и основа всего нашего разговора, вот эта неожиданно открывающаяся возможность диалога между древней традицией и новейшим искусством.

В этой связи совершенно иначе представляется и то, что мы называем иконой. И становится все более понятно, что  в сфере иконы, иконоведения мы имеем дело с очень существенной и глобальной подменой, которая, по всей видимости,  произошла около XVI  века и утвердилась в поздней традиции. Потому что если мы сейчас задумаемся, что мы сейчас, например, западные люди, да и мы сами в значительной степени, имеем в виду под иконой, мы имеем в виду некое схематичное изображение на плоскости, переведенное с иконописного подлинника, некая схема, затем раскрашенная и наполненная неким специальным содержанием. Но, в принципе, для широкого большинства икона - декоративное изображение на плоскости символического характера. И судя по всему вот это утвердившееся и даже кодифицированное в технике иконописания понимание по сути своей глубоко не византийское. Поскольку, если мы вдумаемся, в том числе и в тексты византийских защитников иконопочитания, выяснится, что византийская икона – это в первую очередь пространственный образ, который реализуется не внутри  картинной плоскости, а в пространстве между молящимся и изображением. То есть, икона – это принципиально пространственный образ. И слово иконическое в некотором смысле синоним слова пространственное. Иконическое предполагает некую среду, посредничающую между мирами, между этим миром и высшим миром. И соответственно наши представления об иконе, наши презентации иконы в традиционном музейном пространстве - они тоже, как выясняется, глубоко не соответствуют исторической реальности.

Вот я специально показываю эту фотографию. Одну из редких фотографий начала XX века, которая представляет чудотворную икону Богоматери Грузинской в ее полном уборе. Когда и икона и сам убор были заказаны женой Ивана Грозного Марией Темрюковной. Сейчас этого убора как целого ни осталось. И все элементы его распределены по разнообразным коллекциям прикладного искусства или просто исчезли. Должен сказать, то о чем я говорю, и вообще все это явление пространственного декора византийской русской иконы, эта тема была недавно, в последние годы замечательно разработана нашей коллегой  Ириной Анатольевной Стерлиговой и  рядом других авторов, в том числе и присутствующей здесь Анной Вадимовной Рындиной. И главная мысль исследователей сводится к тому, если сформулировать некую суть, что вся эта система украшений иконы – многосложная, с окладами, с особыми ювелирными украшениями, с покровами, с подвесными пеленами и другими элементами, представляла собой некий пространственный образ храма, где само изображение, которое мы сейчас видим в музее в виде традиционной плоской картины, где мы любуемся деталями рисунка, цвета и так далее, было часто почти не видно. И это некий вызов нам, как исследователям этого искусства, для того, чтобы искать новые подходы и новые пути анализа этого явления вне традиционных схем того же вельфлиновского анализа и других традиционных подходов.

Рассматривая тему пространственных икон, необходимо осознать, что сама икона – пространственный образ, она активно существовала в пространстве. Иконы выносились, иконы участвовали в крестных ходах, иконы переносились, их специально устанавливали в разных частях и храма и города во время особых служб. Но собственно, и та среда, в которой они функционировали, тоже мыслилась по принципу некой иконы, развернутой в пространстве. Я вам показываю довольно известную икону XVII века, изображающую Сретенье иконы Богоматери Владимирской, когда чудотворный образ был принесен в Москву из Владимира в 1395 г. для защиты столицы от нашествия Тамерлана. Икона дает представление о некой реальной жизни, которая происходила и в византийских и русских городах, об участии людей, жителей этих городов, в регулярно происходивших действах по созданию  пространственных иконических образов. Перед нами русский пример, все это происходит на фоне идеального образа Москвы.

Следующий пример – изображение созданное на три века раньше. Это фреска Маркова монастыря, представляющая подобное же действо на улицах Константинополя. Так же в связи с Константинополем приведу еще один пример, о котором мне приходилось много писать: это чудотворное действо с Одигитрией Константинопольской, которое происходило в византийской столице каждый вторник. Напомню тем, кто не знаком с  этим сюжетом: около монастыря  Одигон в Константинополе происходило чудо, а именно невероятно тяжелая драгоценно украшенная икона Одигитрии Константинопольской вдруг становилась невероятно легкой, так что ее мог легко носить на плечах один человек, который при этом простирал руки в сторону, демонстрируя при этом, что он не только никак не поддерживает икону, а как бы сама икона его носит. По свидетельству многочисленных очевидцев, икона начинала летать над торговой площадью перед монастырем Одигон. Летать по кругу, создавая такое особое сакральное пространство, которое, по всей видимости, как я попытался реконструировать,  имело некий сценарий, идею, и воспроизводило пространство осажденного Константинополя в 626 году. Он был, как потом считалось, чудесно спасен заступничеством Богоматери. Видимая на экране шитая пелена, обычно приписываемая кремлевской мастерской и датируемая 1498 г., наводит на мысль, что  возможно после падения Константинополя   этот великий обряд, эта константинопольская пространственная икона была  перенесена в московскую среду.

Наконец, наиболее яркий и характерный пример такой пространственной иконы, это знаменитое «Шествие на осляти» - важнейший царский обряд в Русском государстве XVI-XVII века. На день праздника Входа в Иерусалим, на Вербное воскресенье происходило шествие из Успенского собора Московского Кремля к храму Василия Блаженного, который считался символом или иконой Иерусалима. Шествие, собственно говоря, воспроизводило евангельское событие  Входа Христа в Иерусалим. При этом важнейшим  элементом действа было демонстративное смирение царя, который шел пешком и вел под узцы осла, на котором восседал Патриарх подобно евангельскому Христу. Сам по себе обряд зафиксирован в Новгороде конца XV века. По всей видимости, в начале 50-х годов XVI века действо ставится в Москве. И можно думать, что оно связано с общим замыслом реконструкции и переосмысления сакрального пространства Кремля, Красной площади и Собора Василия Блаженного как образа Нового Иерусалима.

Для того чтобы не быть голословным, если позволите, потому что это выразительно и интересно, я зачитаю вам комментарий к гравюре на экране. Это изображение «Шествие на осляти» точно документированное - событие 10 апреля 1636 года, которое было зарисовано немецким путешественником Адамом Олеарием. Примечательно, что он оставил одно из самых подробных описаний происходившего действа, которое, на мой взгляд, правильно   понимать как наиболее значимую пространственную икону московского царства. Я зачитаю это описание. Оно весьма выразительно:



«10 апреля, в Вербное воскресенье, русские торжественной церемонией справляли праздник Входа Иисуса Христа в Иерусалим. Великий князь, которого в предыдущий день просили о позволении посмотреть на это зрелище, прислал послам обычные две лошади и еще15 лошадей. Против ворот Кремля нам отвели просторное место, а русских, которых перед Кремлем собралось более 10 тысяч человек, велено было отстранить, чтобы мы лучше могли видеть процессию. За нами, на помосте, должны были стоять персидские послы со своею свитою. Процессия, направлявшаяся из Кремля в Иерусалимскую церковь, шла в таком порядке. Сначала великий князь со своими боярами был в церкви Пресвятой Марии и слушал там обедню. Потом он вышел в торжественной процессии, вместе с патриархом, из Кремля. Впереди на очень большой и широкой, но весьма низкой телеге везли дерево, на котором было нацеплено много яблок, фиг и изюму. На дереве сидели четыре мальчика в белых сорочках, певшие «Осанна» [ то есть, дословно, - слова Евангелия при встрече Христа - АЛ]. За ними следовали многие попы в белых ризах и драгоценном богослужебном одеянии. Они несли хоругви, кресты и иконы на длинных палках и пели в один голос. У некоторых были в руках кадильницы, которыми они размахивали в сторону народа. Далее шли знатнейшие гости или купцы. За ними шли дьяки, писцы, секретари, и, наконец, князья и бояре, иные с пальмовыми ветвями [ с вербой, по всей видимости - АЛ]. Потом следовал великий князь в великолепных одеждах и с короною на голове. Его вели пор руку знатнейшие государственные советники. Как-то: князь Иван Борисович Черкасский и князь Алексей Михайлович Львов. Сам он вел за длинные уздцы лошадь патриарха. Лошадь была покрыта сукном, ей были приделаны длинные уши для сходства с ослом. Патриарх сидел на ней боком, на его белую круглую шапку, осыпанную очень крупным жемчугом, также одета была корона. В правой руке его находился золотой, осыпанный драгоценными камнями крест, которым он благословлял окружающих. Народ же весьма низко кланялся и крестился на него и на крест его. Рядом с патриархом и позади него  шли митрополиты, епископы и другие попы, несшие то книги, то кадильницы. Тут же находилось пятьдесят мальчиков, одетых большей частью в красное. Одни снимали перед великим князем свои одежды и расстилали их на дороге, другие же вместо одежды расстилали разноцветные куски сукна (локтя в два величиной) для того, чтобы великий князь и патриарх прошли по ним. Когда великий князь подошел к послам, и послы ему поклонились, то он остановился и отправил к ним своего старшего переводчика Ганса Гельмса, велев спросить о здоровье их. Он обождал, пока переводчик опять вернулся  к нему, и потом продолжал идти дальше к церкви. Пробыв в церкви с полчаса, они опять вернулись в прежнем порядке. Великий князь опять постоял около места послов и велел им сказать, что в этот день они получат кушанья с его стола. Однако вместо этого нам лишь удвоен был обычный наш корм или провиант. Патриарх дает великому князю за то, что тот ведет его лошадь, 200 рублей или 400 рейхсталеров. Это Вербное Воскресенье и в других русских городах справляется с подобной же торжественностью: Патриарха при этом заменяют епископы или попы, а великого князя - воеводы».

Перед нами детальное описание пространственной иконы или  иконического перфоманса. Здесь хотелось обратить на несколько вещей внимание. Во-первых, очень интересно то, что источником иконического воспроизведения евангельского события в пространстве средневековой Москвы на Красной площади становится не только сам евангельский текст, но и сама икона «Входа Господня в Иерусалим». Происходит парадоксальная ситуация. То есть икона, которая изначально предполагает иллюстрирование текста, сама становится источником для иконического перфоманса, который как бы оживляет то, что изображено на иконе. И распространяет это все в огромном пространстве.

Другой момент очень важный, совершенно принципиальный с точки зрения методологии этой пространственной иконы и для других подобных явлений византийской и древнерусской традиции состоит в том, что это явление не предполагает разделения зрителя и изображения. Собственно говоря, участники действа являются и его зрителями. И это совершенно принципиальная вещь, некий вызов нашему научному сознанию. Потому что весь искусствоведческий дискурс построен на принципиальной оппозиции зрителя и изображения. Могут разрабатываться сколь угодно сложные отношения между ними, но они всегда противопоставлены. Здесь же и в подобного рода пространственных иконах этого  противопоставления нет. То есть и зритель, и образ это одно целое.

Любопытно, что подобное явление мы наблюдаем и в наиболее интересных мультимедийных проектах современного искусства, когда художественный образ невозможно свести к одному изображению или к серии изображений. Точно так же как пространство византийского храма невозможно свести к серии отдельных иконных изображений на стенах. Главный образ возникает, когда все эти разнообразные «медиа» соединяются в сознании и восприятии зрителя.

Продолжая тему, связанную с пространством, в котором происходило Шествие на осляти, напомню присутствующим, что Иерусалимом был Храм Василия Блаженного, рядом с которым было построено всем нам хорошо известное Лобное место, являвшееся образом Голгофы. И собственно, все разнообразные элементы соединялись в один цельный перформативный образ, в котором была и реальная архитектура, и некая сакральная археология, и ритуальное действо, и иконическое начало - смысл всего действа состоял в воспроизведении в пространстве средневековой Москвы образа Иерусалима, включавшего разные временные пласты. Евангельский Иерусалима воплощался в данный конкретный день, как мы видели на гравюре Адама Олеария 10 апреля 1636 года. Москва в этот момент становилась евангельским Иерусалимом, но она одновременно же приобретала характер   эсхатологического пространства, то есть пространства Второго Пришествия, того места, куда сойдет небесный град в конце времен. То есть Москва становилась Новым Иерусалимом. Собственно говоря,  в этой эсхатологии и был главный смысл всей пространственной иконы Шествия на осляти.Для всего Московского царства и для всех участвующих это было обетование спасения. Так что смысл этой пространственной иконы был более чем глобальным.

Здесь хотелось бы подчеркнуть один момент, который мне представляется очень важным и интересным. А именно то, что «Шествие на осляти» происходит не только в Москве, но и одновременно в других городах России, создавая систему единого, взаимодействующего, интерактивного,  сакрального целого . Отсюда возникает понимание всей страны как огромной иконы. Так же было и в византийской столице Константинополе с чудотворным действием Одигитрией Константинопольской, как я показал в одной из недавних статей егов тот же день недели, по вторникам, пытались воспроизводить в разных городах Империи.

Здесь уместноя напомнить об иконичности самой Москвы. Особая городская среда, которая изначально была предназначена для того, чтобы быть местом, реальным пространством для осуществления пространственных икон, которые мы традиционно называем процессиями, крестными ходами, или праздниками. У всего этого был свой высший смысл - создание среды, посредничающей между мирами. И собственно говоря, действо «Шествия на осляти» было лишь частью этого огромного иконического пространства.

На экране изображение Покровского собора (храма Василия Блаженного) с картины XIX века включающее изображение одного из крестных ходов вокруг церкви. И современная фотография храма, который я снял от Лобного места – Покровский собор предстает как некая икона, поднимающаяся над образом Голгофы. Ну, и наконец, центральная часть самой Голгофы, которая задумывалась как некий амвон на сакральном пространстве Красной площади. Понятие пространственной иконы имеет принципиальное значение еще и потому, что позволяет описать это все как одно целое. В нашем сознании до сих пор существует представление о храме, как неком здании и замкнутом пространстве. Люди средневековья воспринимали иначе. Для них в момент «Шествия на осляти» храмом становилась сама Красная площадь. И вот в этот  огромном городском храме амвоном, то есть местом, с которого произносились проповеди, а так же оглашались важнейшие государственные акты, было Лобное место.

Иерусалимский образ присутствует на разных уровнях, в том числе и во внутреннем пространстве этих  башнеобразных храмов, задуманных как некие столпы света. С этой идеей света исходящего с небес связана важная символическая идея. В одной из последних работ я попытался показать и доказать, что собственно внутренний декор куполов церкви Василия Блаженного и целого ряда других храмов XVI века символически воспроизводит тему схождения Благодатного огня в Иерусалиме. В фотографии на экране мы видим центральный столп с такими сполохами света, идущим от кругого окна (окулюса) в самом верху. В других местах появляется тема вращающейся розетки. Конечно, речь идет о гипотезе, в пользу которой были приведены серьезные аргументы. В этой связи существенно, как собор оформлен внутри. Он украшен так, чтобы возникала мысль о рае. Это дворец и рай одновременно.

И, наконец, сейчас мы переходим к тому, что я назвал образами-парадигмами, а именно к внутренней структуре образа храма. Понятно, что храм был задуман как образ, как некая икона Небесного Иерусалима, что находит отражение в композиционном плане всего собора (на экране). Он спроектирован и задуман как некий город, состоящий из храмов. С девятью престолами, соединенными галереями, украшенными наподобие дворца и райского сада. Снаружи так же эта композиция идеального небесного города, в котором нет различения дворца и храма. Дворец переходит в храм, храм перетекает во дворец. И весь город не отождествим   с одним каким-то храмом, а именно в целом с такой храмово-дворцовой средой. Замечательно, что тот же образ, здесь я основываюсь на своих уже достаточно давних исследованиях, мы видим в византийской миниатюре из Слов Григория Назианзина из Синайского монастыря XII века.  Здесь тот же образ Небесного Иерусалима, представленный  так же в виде города, состоящего из храмов, но совершенно в другой иконографической версии, внешне не имеющей ничего общего. Тем не менее, византийский зритель, так же как и русский в случае с собором Василия Блаженного узнавал, что речь идет о Небесном Иерусалиме.

На экране еще одно изображение, уже V века. Это мозаики ротонды Святого Георгия в Солонниках, где так же представлена тема Небесного Иерусалима и града сходящего с небес в восьми мозаичных композициях. С той же идеей, с тем же принципом неразделимого пространства храма и дворца. С алтарными кивориями, но при этом дворцовыми порталами. Все это представлено в сложно организованной золотой  среде, пронизанной золотым светом. Если мы подойдем к этим трех образам (V , XII и XVI веков), которые я вам показал, с позиций современной традиционной иконографии, то мы в них не найдем ничего общего. И, тем не менее, эти три образа для своих современников, и для людей, которые их воспринимали, все они говорили об одном. Они представляли икону Небесного града, Небесного Иерусалима. И это именно то, что я предложил назвать «образом- парадигмой». То есть образ, который был узнаваем, но формально не изобразим, не закреплен в формальной изобразительной схеме.

Так, например, человек входил в храм и понимал, что он находится в пространстве Небесного Иерусалима. Причем эта идея ему была выражена самыми разными  средствами, с помощью самых разных медиа. Не только изобразительными и архитектурными, но и светом, запахом, обрядами. При этом собственно изображения Иерусалима, привычной картины на плоскости не было. Но образ возникал как некое видение, он был виден, но не изобразим.

Речь идет об очень важной категории, принципиальной для понимания явления пространственных икон, которое не является специфически византийским. Поэтому под конец своего затянувшегося выступления, давайте я займусь совершенно не своим делом, а именно покажу вам несколько японских примеров этих самых образов-парадигм. Благодаря стечению обстоятельств мне этой весной удалось пробыть два месяца в Японии и читать там лекции, и поездить по стране, и вот некоторые впечатления о японской традиции.

На экране одно из самых значимых и самое известное японское синтоистское святилище, которое называется Исэ Дзингу. Это святилище существует 1700 лет. То, как оно существует, это вызов всем нашим представлениям о памятнике, об охране памятников, о наследии. Потому что это святилище каждые двадцать лет разрушается полностью. Оно построено из дерева, при этом строится из особого сорта кипариса, который растет только на одной священной горе. Каждые двадцать лет оно разрушается. При этом рядом находится пустая площадка, на которой через определенное время этот храм будет выстроен заново. А на  том месте, где он стоял раньше, опять останется пустое место. Вот сейчас 62-ой раз, это у них зафиксировано в источниках, этот храм был выстроен. И через пять лет он будет разрушен и возведен заново на пустом поле, которое вы видите слева от храмового комплекса. При том объяснение официальное для туристов состоит в том, что святилище должно быть абсолютно точно воспроизведено в тех самых формах, которые оно имело 1700 лет назад, а разрушается ради того, чтобы сохранить мастерство строителей, которые могут его повторить и воспроизвести  в тех самых абсолютно правильных исторических формах. С точки зрения наших представлений это выглядит как какой-то  вандализм и антиисторический подход, потому что уничтожается важнейший культурный памятник. Но он при этом идеальным образом сохраняется.

На экране можно увидеть, как он выглядит при рождении, а рядом то, как выглядит пустое пространство, где этот храм должен быть построен через пять лет. Должен вам сказать, что переживание этого «пустого места» - это одно из моих самых сильных и сакральных впечатлений от поездки в Японию. Храма (в смысле традиционной архитектуры) нет, есть как бы пустая площадка. Насколько она пустая я вам сейчас покажу на другом слайде. Вот эта площадка, засыпанная белой галькой, обычно в Японии обозначающей особо важные  сакральные зоны. Вы видите кое-где остатки фундаментов от недавно разрушенного храма. Ну и конечно, вся зона этого храма окружена особой веревочкой из рисовой саломки  с белыми ленточками, которая называется «семинава» и маркирует в Японии любое сакральное пространство. Понятно, что мое знание этой традиции, синтоизма и многих связанных с ним смыслов очень приблизительно. Но даже при моем ограниченном знании это сочетание-соприсутствие в рамках одного величайшего святилища реальной постройки и того, что должно возникнуть через пять лет, повторяю, было одним из самых сильных духовных и эстетических впечатлений. В реально пустом пространстве присутствует образ-парадигма синтоистского храма. С точки зрения материальной нет практически ничего, но это парадоксально даже усиливает воздействие образа, простимулированное нашим знанием о «бывшем-будушем» храме. Это явление, конечно, само по себе глобальный вызов нашей методологии и нашей системе представлений.

В Японии очень много подобных явлений. Еще один пример на экране - знаменитое в Японии святилище богини Аматэрасу, вид с двумя сакральными скалами стал одной из визитных карточек страны. Собственно говоря, это две природные скалы, находящиеся около берега  в море. Они являются частью образа верховной богини солнца, особо почитаемой японцами как прародительница императорского рода. Собственно, сам образ богини Аматэрасу возникает  в момент восхода солнца, когда солнце появляется между этими двумя скалами. И все это пространство воспринимается как икона. Я не случайно сделал этот кадр через священные ворота - тори. Эти ворота являются своего рода окном, задающим правильный взгляд на иконический образ. Перед этими воротами верующие японцы останаливаются и молятся, глядя на эту «природную» икону. При этом само море рядом так же объявляется сакральным пространством, и видите, обносится этой сакральной веревкой - симэнавой, маркирующей сакральное пространство моря вокруг священных скал. Реальный пейзаж становится неотъемлемой частью художественного образа сакрального пространства. Примечательно, что внутри пространственного целого представлена наивная иллюстрация, где надписями разъяснен каждый элемент пейзажа. Вот вы видите в центре изображение восходящего солнца, то есть самой богини Аматэрасу, которая появляется между этими скалами ранним утром. Перед нами образ сакрального космоса и своего рода перформативная, находящаяся в постоянном движении икона. Кульминация этого сакрального перформанса наступает в момент появления солнца-богини между двумя скалами, но все остальное время – это своего подготовка в моменту высшего торжества. Характерно, что в пространственной перформативной иконе богини Аматэрасу явление природы, и деяние ума и рук человеческих сливаются воедино. Реальная среда оформлена и осмыслена как пространственный образ, который обладает на самом деле огромным и сакральным и символическим воздействием.



Количество примеров может быть умножено, и не только за счет традиционного, но и новейшего концептуального искусства. В Японии мне также довелось увидеть ряд замечательных примеров. Не хочется делать и формального заключения. Это не лекция и не академический доклад, а скорее приглашение к общему разговору. Хочется, чтобы  у нас осталось какое-то время для обсуждения. Главная мысль сказана, и сюжет для  разговора есть. Благодарю вас за внимание и сейчас предлагаю сделать десятиминутный перерыв. 

следующая страница >>



Немедленно после того, как письмо запечатано, в голову приходят свежие мысли. «Закон письма»
ещё >>