С. А. Гедеонов и его концепция начальной истории Руси - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1страница 2
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Концепция национальной истории. Олег Слободчиков 4 673.71kb.
«Искусствоведение» 031501. 65 Очная форма обучения Искусство средневековой... 1 65kb.
II. содержание курса Введение в изучение Истории Древней Руси 9 1295.76kb.
Входное тестирование по истории России для 10-11 класса Вариант 1... 4 261.92kb.
Столицей Древнерусского государства был город 1 74.14kb.
Спорные вопросы этнической истории северо-восточной руси IX-XIII... 1 269.09kb.
Реферат по дисциплине «История России» 1 331.7kb.
Православие на Руси как оплот государственной власти 4 5 401.02kb.
Воинские традиции древних славян и Руси 1 86.77kb.
«История школы в фотографиях» 1 66.91kb.
Тесты по дисциплине «Отечественная история» вариант 1 Тема I какой... 1 174.8kb.
Факультатив «Экология для младших школьников» Задачи факультатива 1 16.71kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

С. А. Гедеонов и его концепция начальной истории Руси - страница №1/2

Российская академия наук

Институт российской истории

На правах рукописи

Дитяткин Дмитрий Геннадиевич
С.А. Гедеонов и его концепция начальной истории Руси

Специальность 07.00.09. – Историография, источниковедение и методы исторического исследования

АВТОРЕФЕРАТ
диссертации на соискание ученой степени

кандидата исторических наук

Москва – 2010
Работа выполнена в Центре истории русского феодализма Учреждения Российской академии наук Института российской истории РАН


Научный руководитель: доктор исторических наук, профессор

Фомин Вячеслав Васильевич

Официальные оппоненты: доктор исторических наук, профессор

Перевезенцев Сергей Вячеславович

Московский государственный уни-

верситет им. М.В. Ломоносова
кандидат исторических наук

Артамонов Герман Анатольевич

Московский педагогический госу-

дарственный университет


Ведущая организация: Российская академия государствен-

ной службы при Президенте РФ


Защита состоится «__»_________ 2010 г. в 11.00 часов на заседании диссертационного совета Д 002.018.01 по защите диссертаций на соискание ученой степени кандидата исторических наук при Институте российской истории РАН (117036, Москва, ул. Дм. Ульянова, 19)

С диссертацией можно ознакомиться в научной библиотеке Института российской истории РАН.
Автореферат разослан «__»__________ 2010 г.

Ученый секретарь

диссертационного совета

кандидат исторических наук Е.И. Малето



Общая характеристика работы
Актуальность темы исследования. Проблема образования Древнерусского государства неразрывно связана с варяжским (варяго-русским) вопросом, вокруг которого споры не утихают уже несколько веков. В 1876 г. Ф. Фортинский совершенно справедливо указывал, что «то или другое решение его может повесть к изменению взгляда на всю древнюю Русь»1. «…В этом случае, – констатировал в том же 1876 г. И.Е. Забелин, – споры ведут вовсе не о словах и не об антикварных положениях… Здесь напротив того сталкиваются друг с другом целыя системы исторических понятий или ученых или даже национальных убеждений и предубеждений»2.

На протяжении длительного времени отечественными и зарубежными исследователями был накоплен богатейший материал, высказаны различные точки зрения на этнос варягов и варяжской руси, ее роль в становлении первого восточнославянского государства. Поэтому, как правомерно подчеркнул в 1931 г. крупнейший знаток историографии по варяжскому вопросу норманист В.А. Мошин, «главным условием на право исследования вопроса о начале русского государства должно быть знакомство со всем тем, что уже сделано в этой области»3.

Актуальность этих слов ученого особенно видна сегодня, когда в исторической науке происходит новое возрождение норманизма. «И данное обстоятельство обусловлено лишь тем, – обращает внимание В.В. Фомин, – что норманизм, давно прописавшись в школьных и вузовских программах, формирует сознание будущих ученых, в силу чего они в своем выборе руководствуются именно силой предубежденности и силой инерционности, нежели глубоким знанием и сравнением доказательной базы норманистов и их оппонентов. А знать и сопоставлять их, конечно, крайне необходимо, как необходимо квалифицированно владеть историографическим материалом»4. Игнорирование, а иногда прямая дискредитация достижений прошлого, способствует тому, что в науку возвращаются аргументы, от которых отказались сами норманисты более столетия тому назад, а состояние разработки варяжского вопроса оказалось отброшенным, по оценке Фомина, до уровня середины XIX в.5.

В этих условиях чрезвычайно важным и насущным является обращение к историографической традиции XIX столетия, в которой особое место занимает имя Степана Александровича Гедеонова. С ним, по мнению многих историков дореволюционного времени, связано становление нового этапа в обсуждении варяжского вопроса, а его критика скандинавского догмата, по словам, как противников, так и сторонников норманской теории, не имеет себе равных, и она впервые заставила отказаться самых убежденных норманистов от большинства своих положений. Гедеонов мобилизовал значительный материал в пользу прихода летописных варягов из славянского южнобалтийского Поморья. Особый интерес и значение представляет собой сопоставление этого материала с данными современной науки, которая однозначно свидетельствует о широких связях населения Южной Балтики и Северо-Запада восточнославянских земель.



Объектом исследования является историография варяжского вопроса в отечественной исторической науке. Предметом исследования выступает концепция начальной истории Руси, представленная в работах С.А. Гедеонова «Отрывки из исследований о варяжском вопросе» (1862–1863) и «Варяги и Русь» (1876)1.

Целью исследования является изучение разработки варяжского вопроса С.А. Гедеоновым как системы научных взглядов, базирующейся на предшествующей историографии и включающей в себя критику норманистких взглядов на начальные этапы русской истории и теорию ученого о южнобалтийской родине варягов. Этой цели подчинены следующие задачи: 1) рассмотреть основные этапы разработки варяжского вопроса в отечественной исторической науке в период времени с 1730-х гг., когда идеи норманизма проникают в русскую науку, до середины XIX в., выявить состояние этой разработки, а так же основные причины торжества в первой половине XIX столетия крайней формы норманизма; 2) проанализировать критику Гедеонова основных положений скандинавского догмата как взаимообусловленную систему аргументов, выявить ее качественный уровень и определить ее роль и место в разрешении варяжской проблемы; 3) рассмотреть славяно-балтийскую концепцию ученого и предложенную им систему доказательств; 4) используя достижения современной науки (археология, антропология, лингвистика, нумизматика), которые позволяют внести ясность в вопрос об этнической привязке и родине варягов и варяжской руси, выявить степень соответствия концептуальных положений Гедеонова современному состоянию науки.

Хронологические рамки исследования охватывают три периода. Во-первых, это отрезок времени с 30-х гг. XVIII в. по середину XIX в., в рамках которого в российской науке был сформулирован варяжский вопрос и в зависимости от его решения сложилось два главных направления: норманизм и антинорманизм, определен основной круг источников и представлена система аргументов в пользу той или иной версии происхождения варягов и руси. Следует отметить, что использование терминов «норманизм» и «антинорманизм» не несет в себе никаких негативных оценок, они соответствуют сложившейся исторической конъюнктуре и позволяют представить взгляд того или иного исследователя на варяжскую проблему. Как известно, норманская теория ведущую роль в образовании государства у восточных славян отводила скандинавам. С течением времени взгляды сторонников этой концепции эволюционировали в так называемый «умеренный норманизм», согласно которому незначительное количество скандинавов, приняв участие в становлении древнерусского государства, достаточно быстро растворились в славянской среде. Однако без изменения остались главные положения этой теории: варяжская русь во главе с Рюриком – это скандинавы, имя «Русь» происходит от финского названия шведов и Швеции «Ruotsi».

Во-вторых, это период, включающий в себя вторую половину XIX столетия – время, когда выходят в свет сочинения С.А. Гедеонова и работы авторов, сторонников и оппонентов ученого, с оценками и критикой положений исследователя. Третий период: второй половина XX – начало XXI в. характеризуется накоплением и осмыслением богатого разнохарактерного материала, свидетельствующего о существовании в VII–XI вв. широкомасштабных связей между населением южной Балтики и северо-западными восточнославянскими землями, что и обосновывал в свое время Гедеонов.



Методологическая основа исследования определяется историографическим характером работы. Основным выступает принцип историзма, согласно которому оценка достижений ученых осуществляется исходя из уровня развития научных знаний соответствующей эпохи. Работа так же предполагает использование историко-сравнительного и проблемно-хронологического подходов. Дается сопоставление основных положений по варяго-русскому вопросу ученых XVIII–XIX вв. с уровнем разработки проблемы варягов и руси в современной науке.

Источниковую базу исследования составил корпус материалов, который можно разделить на несколько групп. В первую очередь это работы С.А. Гедеонова: «Отрывки из исследований о варяжском вопросе», изданные в 1862–1863 гг. в «Записках императорской Академии наук», и переработанное их издание в 1876 г. в виде отдельной книги «Варяги и Русь». Второе и третье издания книги (дополненное двумя статьями о венгерских русинах и Черноморской Руси) увидели свет в 2004 и 2005 гг. соответственно.

Вторую группу источников составил ряд отечественных и иностранных письменных памятников, которые вплоть до середины XIX столетия служили основным источниковым базисом не только для решения варяжского вопроса, но и для его постановки. На основании интерпретации этих сведений строились новые концепции и теории. Это русские летописи и внелетописный материал, сочинения византийских, арабских, европейских средневековых авторов, скандинавские саги.

В третью группу входят сочинения отечественных и ряда зарубежных исследователей XVIII–XIX вв. посвященные варяжской проблеме, а так же археологические, антропологические, лингвистические, нумизматические материалы, представленные в работах специалистов XX–XXI вв., которые подняли разговор по варяжской проблеме на качественно новый уровень.

Четвертую группу составляют документы, содержащиеся в Санкт-Петербургском филиале Архива РАН, в фонде А.А. Куника (СПб. ФА РАН. Ф. 95. Оп. 4.). Перед смертью С.А. Гедеонов завещал свои рукописи А.А. Кунику для их последующего издания, в том числе и рукопись дополнений к «Варягам и Руси».

В отдельную группу следует выделить мемуарную литературу и работы посвященные истории Эрмитажа и русского театра, которые легли в основу биографического очерка Гедеонова1.

Степень изученности темы. Исследования С.А. Гедеонова, вышедшие в 60–70-х гг. XIX в., вызвали неподдельный интерес, оказали существенное влияние на дальнейшее изучение варяжского вопроса, способствовали кардинальному пересмотру ряда его положений. Первым рецензентом и критиком Гедеонова следует считать его коллегу по работе в Эрмитаже и основного оппонента по варяжской проблематике А.А. Куника, которого Степан Александрович попросил сопроводить критическими комментариями свои «Отрывки из исследований о варяжском вопросе». Показательно, что норманист Куник и в предисловии, предваряющем «Отрывки…», и в замечаниях к ним самым высоким образом оценил работу Гедеонова, а в отношении скандинавской системы заключил: «Нет сомнения, что норманисты в частностях преувеличивали значение норманской стихии для древнерусской истории, то отыскивая влияние ее там, где… оно было или ненужно или даже невозможно, то разбирая главные свидетельства не с одинаковой обстоятельностью и не без пристрастия»2. Пожалуй, один из самых убежденных норманистов XIX столетия М.П. Погодин в работе «Г. Гедеонов и его система о происхождении варягов и руси» (СПб., 1864) констатировал, что в критике норманской теории Гедеонов превзошел своего замечательного предшественника Г. Эверса, но, вместе с тем, главным недостатком построений ученого считал его взгляд на летописный рассказ о призвании варягов как искусственную историческую систему, созданную летописцем3.

Издание «Отрывков…» в виде книги «Варяги и Русь» в 1876 г. увеличило количество отзывов на исследования Гедеонова. Появляются работы, специально посвященные книге, так в 1876 и 1878 гг. выходят сочинения Ф. Фортинского «Варяги и Русь. Историческое исследование С. Гедеонова» (2 ч.) и «Замечания о книге С.А. Гедеонова «Варяги и Русь» И.И. Срезневского4. Рассмотрение позиций Гедеонова по варяжскому вопросу и их оценка в рамках изложения полемики норманистов и антинорманистов дается в трудах специалистов по русской истории Д.И. Иловайского, Н. Ламбина, И.Е. Забелина, Н.И. Костомарова, И.И. Первольфа5. После смерти ученого в 1878 г. к его наследию обращаются М.О. Коялович, Ф.И. Свистун, Н.П. Загоскин, Д.И. Багалей, М.К. Любавский1.

Общим мотивом в этих работах выступает признание Гедеонова в качестве непревзойденного критика норманской теории, отмечается широта привлеченного им материала, высокий научный уровень исследования. Причем эти оценки одинаково высказываются как стороннниками скандинавской системы, так и их оппонентами. Самого исследователя причисляют к славянскому направлению антинорманизма (он высказывался в пользу славяно-балтийского происхождения варяжской династии князей, а русь полагал туземным славянским племенем). Вместе с тем, в историографии имеется определенная двойственность в оценках достижений Гедеонова.

С одной стороны указывается на высочайший уровень его критики скандинавского догмата, с другой – положительная часть исследования, в которой ученый подходит к решению варяжского вопроса с позиций славяно-балтийской теории не нашла такого единодушного отклика. Неоднократно высказывалось мнение о слабости этой части по сравнению с отрицательной стороной работы. В этом плане примечательны слова Ф. Фортинского: «Являясь самым опасным врагом норманской системы, Гедеонов оказывается не особенно осмотрительным при постройке своей собственной»2. С достаточно жесткой критикой вывода летописных варягов из славянского балтийского Поморья в адрес ученого выступили норманист И.И. Первольф и антинорманист Д.И. Иловайский. Однако подобный взгляд был присущ далеко не всем, о правомерности заключений Гедеонова в пользу наличия древних и устойчивых связей между балтийскими славянами и Северо-Западом Руси высказывались М.О. Коялович и Н.П. Загоскин, который подчеркнул, что «благодаря г. Гедеонову учение славянской школы было поставлено на твердую почву»3.

В 1931 г. историк-эмигрант В.А. Мошин в работе «Варяго-русский вопрос» подвел итоги изучения варяжской проблемы в дореволюционный период. Автор высоко оценил вклад «беспристрастного исследователя» Гедеонова в изучение варяжского вопроса и констатировал, что он, пошатнув «основания норманской теории», «похоронил ультранорманизм» шлецеровского типа»1. В 1955 г. в Париже была опубликована работа Н.Н. Ильиной, где автор приводит некоторые положения ученого для критики норманской теории2. Другой историк-эмигрант С. Лесной (Парамонов), книга которого «Откуда ты, Русь?» вышла в 1964 г. в Канаде (русское издание увидело свет в 1995 г.), в небольшом обзоре полемики норманистов и антинорманистов отметил: «Доводы С. Гедеонова против норманизма были убийственными, а славянская теория подкреплялась целым рядом новых фактов». Однако, по мнению исследователя, публикации Гедеонова «не дошли до широкой общественности», а передовая научная интеллигенция в лице Тургенева, Чернышевского, Добролюбова «осталась в стороне в столь важном научном споре, касавшемся сути всей нации»3.

В советской науке с ее преобладанием «научного антинорманизма» (летописные варяги это – скандинавы, но русское государство вызрело из недр самого восточнославянского общества, т.е. норманны не были основателями государства на Руси4) основное внимание при рассмотрении историографии варяжского вопроса уделяется XVIII – началу XIX в., анализу его постановки в трудах Г.З. Байера, Г.Ф. Миллера, М.В. Ломоносова, А.Л. Шлецера. В 1960 г. вышла работа Т.И. Лысенко, И.П. Шаскольского «Неизданные труды С.А. Гедеонова и А.А. Куника по варяжскому вопросу», где речь шла, в том числе, о неизданных дополнениях ученого к «Варягам и Руси», которые должны были составить третий том книги. Как историки предреволюционного периода, Шаскольский так же отметил сильную сторону и научную ценность критической части работы Гедеонова и слабость его славяно-балтийской концепции. Спустя два десятилетия, в 1983 г., в статье «Антинорманизм и его судьбы» он окончательно лишил исследование Гедеонова научной значимости, указав, что в нем «чувствуется налет дилетантизма»5.

Так называемый советский «антинорманизм» подготовил почву для возрождения в российской исторической науке постсоветского периода «ультранорманизма», характерного для первой половины XIX в., который, по сути, сокрушил Гедеонов. В обсуждение варяжской проблемы вновь приходят старые аргументы, отброшенные более столетия назад, а предшествующая антинорманисткая традиция либо замалчивается, либо дискредитируется6. В 1997 г. А.А. Хлевов в монографии, посвященной историографии «норманской проблемы», резюмировал, что «антинорманисткая ориентации почти всегда была следствием отнюдь не анализа источников, а результатом предвзятой идеологической установки», и «даже несмотря на мощное качественное усиление в лице С.А. Гедеонова и Д.И. Иловайского лагерь антинорманистов лежал вне магистральной линии историографии»1. В 1998 и 2000 гг. В.Я. Петрухин, отметив, что Гедеонов наиболее последовательно отождествлял варягов с балтийскими славянами, охарактеризовал ученого как «любителя российских древностей», тем самым, нивелируя его профессионализм в занятиях русской историей2.

Непредвзятое обращение к антинорманисткой традиции прошлых столетий в сложившихся условиях было крайне важным. В 1998 г. А.Г. Кузьмин опубликовал отрывки из трудов антинорманистов и норманистов XVIII–XX вв. по варяго-русскому вопросу и сопроводил их своими комментариями, тем самым, представив историю его разработки и узловые проблемы. Историк поместил здесь выдержки из «Отрывков из исследований о варяжском вопросе» С.А. Гедеонова, а так же из отзыва М.П. Погодина. Подводя «итоги трехвекового спора» в монографии 2003 г. Кузьмин отметил, что исследование Гедеонова имело большие последствия для судеб обоих направлений, а его удар по скандинавской системе оказался настолько серьезным, что если сопоставит аргументы «двух главных столпов норманизма – М.П. Погодина и А.А. Куника… то окажется, что из суммы их почти набирается концепция… Гедеонова»3.

В 2004 г. в Москве издательством «Русская панорама» в серии «Возвращенное наследие: памятники исторической мысли» впервые за 128 лет был переиздан фундаментальный труд С.А. Гедеонова «Варяги и Русь». Открывается публикация статьей В.В. Фомина «Российская историческая наука и С.А. Гедеонов», в которой автор осветил ситуацию, сложившуюся в отечественной исторической науке в середине XIX в. вокруг варяжской проблемы, и основные моменты научной деятельности ученого. Фомин так же снабдил исследования Гедеонова развернутыми комментариями и биографией ученого. На следующий год осуществляется повторное переиздание книги, дополненное главами о венгерских русинах и Черноморской Руси, которые присутствовали в «Отрывках…», но не вошли в издание 1876 г. Публикация сопровождается архивными разысканиями И.А. Настенко, посвященными неизданным дополнениям ученого к «Варягам и Руси»4. В том же 2005 г. в историографической работе «Варяги и варяжская русь» Фомин в рамках разговора об антинорманизме XIX столетия излагает главные концептуальные положения Гедеонова и раскрывает значительное влияние, которое они оказали на взгляды норманистов. Этих вопросов историк вновь касается в 2007 г. в обзоре дореволюционной историографии варяжской проблемы, в 2008 г. в книге «Начальная история Руси» и в работе 2010 г., посвященной некоторым аспектам историографии варяго-русского вопроса. Во всех названных работах Фомин проводит мысль, согласно которой исследование Гедеонова стало важным событием в русской исторической науке и во многом служит образцом для объективного и взвешенного подхода к рассмотрению начальных этапов русской истории1.

Историографический материал показывает наличие литературы, где в той или иной степени рассматриваются взгляды Гедеонова на варяжскую проблему. Можно выделить два основных периода, характеризующихся повышенным вниманием к исследованиям ученого: вторая половина XIX в. (особенно 60–70-е гг.) и рубеж XX и XXI столетий (прежде всего работы А.Г. Кузьмина и В.В. Фомина). Но этого недостаточно. Кроме того, в оценке вклада Гедеонова в решение варяго-русского вопроса видно присутствие субъективного фактора, который отразился в частности в критике его славяно-балтийской концепции. Это, в свою очередь, сдерживает не только истинное осмысление сделанного ученым, но и затрудняет выявление дальнейших перспектив в данном направлении. Поэтому очень важно и актуально обращение к наследию Гедеонова сегодня, когда наука накопила и вела в оборот разнообразный материал, позволяющий по-новому взглянуть на родину и этнос летописных варягов, и который во многом подтверждает аргументы ученого, высказанные им более столетия назад. Существенное значение и своевременность в нынешних условиях, когда происходит возрождение норманизма, приобретает так же обращение к критике Гедеоновым «ультранорманизма», которая не потеряла своей актуальности до настоящего времени.



Научная новизна исследования заключается в том, что в данной работе дается специальный анализ концепции начала Руси С.А. Гедеонова как целостной научной системы, включающей в себя критику норманизма и собственную славяно-балтийскую теорию ученого, определены соответствия предложенных Гедеоновым положений по варяго-русскому вопросу не только уровню развития науки того времени, в котором он работал, но и современному ее состоянию. Показана значительная степень влияния, которое оказало исследование ученого на дальнейшую разработку идей в области варяжской проблематики, его роль в преодолении скандинавского догмата в истоках русской истории.

Практическая значимость диссертации заключается в том, что ее материалы могут быть использованы при написании работ по древнерусской истории и историографии отечественной истории, в преподавании курса Отечественной истории в высших и средних учебных заведения, лекционных курсах по историографии, разработке спецкурсов и семинаров.

Апробация работы. Основные положения и выводы исследования представлены научной общественности на международных (Липецк 2009), всероссийских и межрегиональных конференциях (Москва 2006, 2007, 2008, Нижний Новгород 2008, Елец 2008), опубликованы в авторских статьях, в том числе в изданиях из перечня ВАК РФ.

Структура работы определяется целями и задачами исследования. Диссертация состоит из введения, трех глав, разбитых на параграфы, заключения, списка источников и литературы, списка сокращений.

Основное содержание работы
Во Введении обосновываются актуальность, объект и предмет исследования, сформулированы цели и задачи работы, выделены хронологические рамки, методологическая основа исследования, дана источниковая база работы, представлена степень изученности темы, определены научная новизна и практическая значимость проведенного исследования.

В главе первой «Состояние разработки варяжского вопроса в отечественной исторической науке в 1730–1850-х гграссматриваются причины проникновения и распространения норманизма в российской исторической науке, выявляется уровень разработки варяго-руской проблемы в период, предшествовавший исследованиям С.А. Гедеонова. Глава состоит из двух параграфов.

Первый параграф «Проникновение норманистких идей в Россию» освещает становление варяжской проблемы в отечественной науке. Норманская теория, впервые возникнув в шведской донаучной историографии XVII столетия как историко-идеологическое обоснование великодержавных устремлений шведских правителей по установлению контроля над восточнобалтийским регионом, в XVIII в. получила широкое распространение в Западной Европе. Европейская наука эпохи «Просвещения», подходившая к рассмотрению мировой истории с позиций «наивного германоцентризма», приняла мнение об основании Древнерусского государства германцами-скандинавами и связанную с ним систему доказательств.

В молодую российскую науку идеи норманизма были привнесены немецкими учеными, работавшими в России – Г.Ф. Миллером и Г.З. Байером. Обосновывая скандинавское происхождение варягов-руси, они фактически повторяли аргументацию шведских авторов: скандинавскими были объявлены большинство летописных имен, из древнескандинавского выводилось само слово «варяг», варяги были отождествлены с византийскими «варангами» и «верингами» исландских саг, имя «Русь» производилось от финского названия Швеции Ruotsi, проводилась мысль о лингвистической связи между именем «Русь» и частью береговой полосы Упланда Рослагеном.

Огромное значение для становления варяго-русской проблемы имело обсуждение диссертации Миллера «О происхождении имени и народа российского» и развернувшаяся в ходе этого обсуждения дискуссия между немецким историком и его оппонентами, особенно М.В. Ломоносовым. Ломоносов выступил с последовательной критикой основных позиций норманской системы, продемонстрировал искусственность и необоснованность ее аргументов. Он в частности указал, что имя «Русь» неизвестно в Скандинавии, а его финская этимология не выдерживает критики, что в русском языке практически нет германских заимствований, наконец, что в североевропейских источниках нет никаких сведений о норманне Рюрике – основателе русского государства. Критика Ломоносова, стала без сомнения, классикой антинорманизма, заложила его фундамент и сохраняет актуальность вплоть до настоящего времени.

Второй параграф «”Ультранорманизм” первой половины XIX в.» посвящен рассмотрению истории разработки варяго-русского вопроса в первой половине XIX в. – времени, когда начался качественно новый этап в распространении норманской теории, связанный, прежде всего, с именами А.Л. Шлецера и Н.М. Карамзина. В отличие от своих предшественников Шлецер в своей работе «Нестор» (1802–1809) постарался укрепить скандинавскую систему посредством русской летописи. Он так же значительно усилил мысль о «цивилизаторской» роли норманнов среди восточных славян. До прихода норманнов у восточных славян не было государственности, значит, сама русская история начинается только с призванием варяжских князей. Шлецер крайне негативно охарактеризовал русских историков, а антинорманизм в лице Ломоносова представил как систему, рожденную исключительно национально-патриотическими чувствами и озлоблением против Запада, сформировав тем самым на будущее один из основных векторов критики антинорманизма. Труд Шлецера оказал огромное влияние не только на отечественную, но, прежде всего, на зарубежную науку, «Нестор», по сути, на целое столетие стал основным пособием, которое формировало у европейской общественности взгляды на древнюю русскую историю.

Основные идеи норманизма растиражировал в «Истории государства Российского» Н.М. Карамзин, чей масштабный труд на десятилетия определил отношение русского «европейски-образованного» общества к собственной истории. Российские историки, видевшие себя в качестве учеников западноевропейской науки, в большинстве своем не только восприняли норманскую теорию, но и существенно усилили многие ее положения. 30–40-е гг. XIX в. – это время расцвета в отечественной науке «скандинавомании» (Ю.И. Венелин), «ультраскандинавского взгляда на русский исторический быт» (С.А. Гедеонов), «ультранорманизма» шлецеровского типа» (В.А. Мошин), представленного в работах С. Сабинина, О.И. Сенковского, М.П. Погодина, А.А. Куника. Сторонники норманской концепции объявили скандинавскими значительное количество русских слов (боярин, дружина, гридь, купец, безмен и т.д.), имена русских князей, выделили «период Славянской Скандинавии» или «норманский период» русской истории.

Гиперболизация роли скандинавов, приемы критики и аргументация, которую использовали норманисты для доказательства своих взглядов, вызывали вполне обоснованные возражения их оппонентов. Критика антинорманистов обнаружила многие недостатки и противоречия скандинавского взгляда на начальную историю Руси, что заставило их противников в меньшей степени идеализировать изыскания Байера, Миллера, Шлецера по варяжскому вопросу. Слова Ruotsi и Рослаген, установил в 1827 г. Г.А. Розенкампф, «по-видимому, не доказывают ни происхождения, ни отечества руссов». В 1842 и 1845 г. Н.В. Савельев-Ростиславич напомнил аргументы Розенкампфа, «после чего не осталось никакого сомнения в том, что в Швеции никогда не было области русской»1.

Материал о существовании руси на юге Восточной Европы задолго до прихода Рюрика, представленный Г. Эверсом, наносил весьма существенный урон норманской системе и делал несостоятельным сам разговор о небывалой шведской руси. Работы С. Руссова, Ю.И. Венелина, Ф.Л. Морошкина, М.А. Максимовича, Н.В. Савельев-Ростиславича не только подтвердили на основании византийских, арабских, западноевропейских свидетельств существование в истории Причерноморской Руси, но и позволили говорить о существовании Балтийской Руси, не имевшей отношения к скандинавам.

Ученые-норманисты начинают проводить мысль о необходимости прекращения разговора по вопросу этноса варягов и варяжской Руси (а это как раз свидетельствует о начавшемся кризисе скандинавской системы), признав все же их скандинавами. Тех исследователей, кто пытался бороться с этим догматом и отстаивал историческую самобытность славянского государства, норманисты обвиняли в излишнем «патриотизме» их работы выводились в разряд любительских, лишенных строгой научной логики.

Антинорманисты первой половины XIX столетия внесли существенный вклад не только для разрешения варяжской проблемы, но и для изучения русской истории в целом. Они указали на связь варягов с южнобалтийским миром, что в свою очередь способствовало подъему научного интереса к балтийским славянам и их связям с Русью. Их изыскания существенно расширили границы самой варяжской проблемы, выведя ее из плоскости Русь-Скандинавия, на основе широкого круга источников выявили бытование в прошлом целого ряда Русий в различных районах Восточной и Западной Европы. Антинорманизм первой половины XIX в. подготовил тот источниковый и научный фундамент, на котором построят здания своих концепций С.А. Гедеонов, Д.И. Иловайский, И.Е. Забелин, чьи труды потрясут основы норманизма.

Во второй главе «С.А. «Гедеонов и его критика “ультраскандинавского взгляда на русский исторический быт”» дана биография Степана Александровича и представлена его критика основных постулатов и доказательств норманской теории. Прослеживается то значительное влияние, которое оказали научные сочинения Гедеонова на разработку начальных этапов русской истории. Глава состоит из пяти параграфов.

Первый параграф «Биография С.А. Гедеонова» освещает жизненный путь Степана Александровича – ученого, административного деятеля, драматурга. В литературе нет единого мнения по поводу даты его рождения, указываются 1815, 1816, 1818 годы. Гедеонов окончил историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета, с 1835 по 1848 г. работал секретарем президента Петербургской Академии наук, министра народного просвещения С.С. Уварова. В 1850 г. Степан Александрович назначен помощником заведующего Археологической комиссией в Риме для взыскания и приобретения древностей, а 1861 г. он – заведующий Археологической комиссией и попечитель над находящимися в Риме пенсионерами Императорской Академии Художеств. При посредстве Гедеонова приобретено немало художественных предметов и коллекций древнего искусства для Эрмитажа, директором которого (впервые в истории музея) он был назначен в 1863 г.

С 1867 по 1875 г. Степан Александрович занимал должность директора императорских театров. Он был известен так же как драматург. Его перу принадлежит трагедия «Смерть Ляпунова», поставленная на сцене Александринского театра в 1845 г. Гедеонов указал сюжет и передал А.Н. Островскому план драмы «Василиса Мелентьева», поставленной в 1868 г., и написал программу оперы-балета «Княжна Млада».

Свой недюжинный талант Гедеонов проявил на поприще истории. В 1862–1863 гг. в «Записках императорской Академии наук» было опубликовано его сочинение «Отрывки из исследований о варяжском вопросе», состоявшее из шестнадцати глав. Оно была удостоено Уваровской премии Петербургской Академии наук, а ее автор был избран в 1863 г. в почетные члены Академии. Это было высшее признание профессиональных научных заслуг Гедеонова. Степан Александрович продолжил изучение варяжской проблемы и в 1876 г. выпустил «Отрывки» отдельной книгой «Варяги и Русь», которая содержала уже не шестнадцать, а двадцать одну главу.

Степан Александрович дослужился на ответственных государственных постах до высоких званий и чинов гофмейстера и тайного советника. В последние годы жизни он очень много болел. Скончался Степан Александрович 15 сентября 1878 г. в возрасте 62 лет, как указано на его могильном памятнике. Прах Гедеонова покоится на Лазаревском кладбище («Некрополь XVIII в.) Александро-Невской лавры.

Второй параграф «С.А. Гедеонов о «мнимо-норманском» влиянии в языке, праве и религии восточных славян» представляет непосредственно критику ученого на попытки норманистов отыскать и указать следы скандинавского влияния в жизни древнерусского общества. Гедеонов видит главный недостаток представителей норманнской школы в том, что они «трудились над древнейшей историей Руси, как над историей вымершего народа, обращая внимание только на письменную историю вопроса». Главный тезис историка предполагает, что «если варяги-русь скандинавы, норманнское начало должно отозваться… в самой жизни Руси, в ее религии, языке, праве, народных обычаях, в действиях и образе жизни первых князей и пришлых с ними варягов»1.

Опираясь на широкий круг источников, Гедеонов аргументированно обосновал всю бесплодность попыток норманистов отыскать скандинавское влияние в «основных явлениях древнерусского быта». На ряде примеров ученый демонстрирует почти полное отсутствие в русском языке заимствованных слов германского происхождения. «…После трудов Гедеонова, – констатировал в 1912 г. И.А. Тихомиров, – количество мнимых норманских слов, сохранившихся в русском языке, сведено до минимума и должно считаться единицами; следовательно, одно из норманских влияний – именно в языке – отошло в область преданий и должно считаться окончательно сданным в архив»2. Гедеонов заключает, что, «вместе с мнимоскандинавским происхождением слов боярин, вервь, гость, дума, людин, огнищанин, смерд и т.д.» пропадают и все доказательства приверженцев скандинавского учения о влиянии норманнов на древнерусское право. Ученый акцентирует внимание, что денежные пени, суд двенадцати присяжных, испытание железом, судебные поединки, наконец, обычай кровной мести, «существуют у всех славянских народов наравне со скандинавскими». Положения Русской Правды и ее юридическая терминология присущи терминологии большинства славянских народов.

По утверждению норманистов, скандинавское начало отозвалось в славянском язычестве. «Одного, даже поверхностного взгляда на начала русского язычества достаточно, – констатирует Гедеонов, – для определения разноплеменности руси и норманнов». Варяжские князья Олег, Игорь вместе с дружиной клянутся по русскому закону славянскими Перуном и Волосом. По этой причине М.П.Погодин в 1846 г. признает Перуна и Волоса скандинавскими божествами. Так же в науку прочно вошла идея о добровольной смене варяжскими конунгами своих скандинавских языческих богов на славянских, тем паче, что религиозные представления обоих народов существенно не различались (Н.А. Полевой, С.М. Соловьев, Е.Е. Голубинский). Но подобный взгляд рождает новые противоречия. «Становясь поклонниками Перуна и Волоса, – говорит С.А. Гедеонов, – норманские конунги тем самым отрекались от своих родословных; Инглинги вели свой род от Одина». «Вообще промена одного язычества на другое, – обращает внимание ученый, – не знает никакая история»1.

Гедеонов заостряет внимание на очевидном различии деятельности норманнов во Франции и Англии и варягов на Руси. Если на Востоке варяги приняли самое непосредственное и мирное участие («из славянских племен, – отмечает ученый, – только некоторые восстают против варяжской династии»2) в создании Древнерусского государства, ставят новые города, способствуют оживлению торговых связей, то норманны были настоящей бедствием для Запада.

Сторонники норманской теории выдвинули положение о быстром и зачастую целенаправленном, поглощении норманнского элемента славянским, с помощью которого объясняется факт отсутствия явных следов скандинавского влияния на жизнь древнерусского общества. С.М. Соловьев объяснял быстрое слияние скандинавов и славян тем, что национальности обоих народов еще не выработались, т.е. не было сильных национальных отвращений. О быстрой ассимиляции писал в 1874 г. Н. Ламбин, который считал, что немногочисленная варяжская русь переродилась в славян уже при Олеге, А.А. Куник говорит о раннем слиянии норманнов с туземным населением ввиду их незначительного количества и недостатка норманнских женщин3. Однако теория о быстром смешении обоих народов не только не снимает старых противоречий, но ставит перед исследователями новые, что убедительно продемонстрировал Гедеонов. «…Принимая быстрое поглощение скандинавского элемента славянским, – заключает ученый, – она (норманская школа. – Д.Д.) должна вслед за тем отказаться от всего, что до сих пор составляло ее мнимую силу». Так теряет свой смысл рассуждения о славянских и русских (норманских) названиях днепровских порогов у Константина Багрянородного, если иноземцы к середине X в. были фактически поглощены туземным населением. Какие норманны-русы нападали на Константинополь, как о том писал в 958 г. кремонский Лиутпранд (он называет нападавших норманнами не по национальному признаку, а по их географическому положению). «…При новой теории о быстром слиянии обоих начал, – подводит итог Гедеонов, – норманская школа теряет свои (по-видимому) важнейшие точки опоры»1.

Параграф третий «Критика С.А. Гедеоновым норманистких версий русских летописных имен и причин призвания варягов» освещает ономатологические изыскания Гедеонова и раскрывает взгляд ученого на причины призвания варягов.

Имена первых русских князей, а также имена русских послов, представленные в договорах Олега и Игоря с Византией учеными-норманистами всех поколений, начиная с Байера, трактуются исключительно в скандинавском ключе и рассматриваются как основной аргумент в пользу норманской теории. Вопросу о личных летописных именах С.А. Гедеонов, осознавая его важность для решения варяжского вопроса и ведущее место, которое он занимает в доказательной базе скандинавской системы, посвятил три главы своего сочинения – VI, VII и VIII (тем более что самих приверженцев скандинавского учения, этимологические изыскания Г.З. Байера перестали полностью удовлетворять). В 40-х гг. XIX столетия А.А. Куник признал выводы Байера крайне неверными и отчасти принужденными и предложил собственные скандинавские параллели.

Обращаясь к этимологии имен первых русских князей: Рюрика, Синеуса, Трувора, Олега, Игоря, Ольги, Гедеонов находит им параллели в западнославянских: чешском, польском и литовском языках, в вендском именослове, тем самым, демонстрируя их общеславянскую принадлежность. В частности имя Рюрик в различных вариантах бытовало на материковой Европе (Roricus, Roric, Rorigo). Ученый указывает на прозвище западнославянского племени ободритов рериками (Reregi) и город Рерик (Мекленбург). Река Рерик впадает в Одер под Кенигсбергом. В чешском и польском языках raroh, rarog – обозначение сокола. У шведов, подчеркивает исследователь, имя Рюрик не известно. Имена братьев Рюрика Синеуса и Трувора, по убеждению Гедеонова, так же относятся к славянскому миру.

Обращается Гедеонов к именам, содержащимся в договорах Олега и Игоря с греками. «Здесь присутствие германо-скандинавского начала несомненно, – заключает ученый, – хотя далеко не может быть допущено в том преувеличенном размере, ни при тех исторических условиях и значении, на какие указывают представители норманского мнения». К числу возможных германо-скандинавских имен он относит следующие: Ингельд, Фарлоф, Ульф, Фруди, Бруныалд, Фаст2. Вместе с тем, большинству имен Гедеонов так же находит общеславянские параллели (вендские, польские, чешские, древнесербские). Ученый отмечает так же полиэтничный состав имен в договорах.

В ономатологическом вопросе С.А. Гедеоновым была проделана масштабная и кропотливая работа. «… Серьезные изыскания о русских именах с точки зрения славянской ономастики начались недавно, – констатировал в 1872 г. Д.И. Иловайский, – по нашему мнению, не ранее г. Гедеонова»1. Возможно, Гедеонов излишне настаивает, следуя своей системе, на славянской этимологии большинство имен в греческих договорах, хотя многие из них звучат, действительно, не по-славянски. Однако ценность изысканий ученого состоит в том, что, продемонстрировав бытование подобных имен у различных славянских народов, он тем самым показал беспочвенность построений норманистов, относящих эти имена исключительно к германо-скандинавскому миру. Между тем, как отметил уже в конце XX столетия историк-антинорманист А.Г. Кузьмин, «до сих пор не было попыток выявить европейские параллели древнерусскому именослову». Кузьмин находит именам князей и русских послов, представленным в ПВЛ, многочисленные и естественные иранские, подунайские, восточнобалтийские, кельтские параллели. Необходимо обратить внимание на тот факт, что этническая привязка имен не имеет принципиального значения для определения действительного этноса носителей этих имен и их языка, об этом в свое время говорили М.В. Ломоносов (1749), И.Е. Забелин (1876), О.М. Рапов (1995).

Уверенность норманистов в буквально всеохватное влияние скандинавов на жизнь восточных славян проистекала во многом из представлений о последних как о полудиком, не воинственном, поздно выходящем на историческую сцену народе, в то время как германцам отводилась роль преобразователей всей европейской жизни. Следуя в русле таких пангерманистких взглядов, А.Л. Шлецер утверждал, что сама история России начинается с призвания варягов, которые принесли с собой не только государственное начало, но и торговлю, право. О младенческом состоянии Руси в момент призвания говорил С.М. Соловьев.

Гедеонов отвергает мысль о полудиком состоянии словено-русских племен до пришествия варягов: «…из американских дикарей Шлецера и Добровского никакое призвание не создаст Руси XI–го столетия. Само дело призвания (если только не извращать смысла летописи в угодность прихотям скандинавизма) обличает замечательную, не одного исследователя поразившую степень развития гражданского чувства в словено-русских… народностях»2. Институт княжеской власти имеет место у восточных славян до пришествия Рюрика. Отсюда само призвание варягов, инициаторами которого являются, прежде всего, ильменские словене, явление в большей степени династическое. В условиях разгоревшегося конфликта между местными княжескими родами, единственным выходом могла быть только передача княжеских прав в новую династию. Новые князья добровольно подчиняются основным законам словено-русского общества, не меняя его коренных постановлений.

В четвертом параграфе «Критика С.А. Гедеоновым норманисткой этимологии имени “Русь”» представлен взгляд ученого на происхождение имени восточнославянского государства. Трудность в скандинавской интерпретации имени «Русь» заключается в том, что оно не известно в Скандинавии, т.е. у шведов, датчан, норвежцев ни в качестве наименования местности, ни в качестве прозвания племени, что предопределило к ней далеко неоднозначное отношение самих норманистов. Гедеонов выделяет две системы норманского происхождения руси: тунманно-шлецеровскую и погодинскую. Первая не знает ни славянской, ни скандинавской руси. Шведский историк Ю. Тунманн в 1774 г. выводил славянскую форму «русь» из финского «Ruotzi» («Rotzi») – так финны именовали Швецию и шведов. Славяне, отделенные от шведов морем, переняли финское название последних, а настоящее имя шведов узнали уже позднее. А.Л. Шлецер объяснял финское «Ruotsi» из шведского Рослагена – части береговой полосы Упланда, откуда вышли варяги-русь. М.П. Погодин был убежден, что варяги-русь – это одно из скандинавских племен.

«Непонятно было, – задается вопросом Гедеонов, – почему славяне, издавна знающие шведов под их финским названием русь (Ruotsi), перестают называть этих именем после призвания; еще непонятнее, почему имя руси для шведов прекращается у славян, когда сами шведы зовут себя русью; почему генетическое шведское русь, не встречается как народное или племенное, ни в одном из туземных шведских памятников, ни в одной из германо-латинских летописей, так много и так часто говорящих о шведах и о норманнах; почему, наконец, шведская русь не именует русью своей словено-русской колонии»1. Между тем Нестор называет шведов «свеями» и ничего не говорит о тождестве имен свеи и русь.

Что касается финского Ruotsi или эстского Roots для обозначения шведов, то они, по убеждению Гедеонова, имеют вполне определенное значение. Он процитировал публикацию финского филолога Паррота: «Если бы в лексиконе Гупеля, из которого Шлецер приводит переводное имя шведов, он отыскал настоящее значение слова Roots, он конечно бы не вздумал опираться на его созвучие (с Рослагеном). Оно означает вообще хребет (Grat), ребро (Rippe), а в особенности ствол (Stengel) на листе. Перенесение этого понятия на береговые утесы и скалы (Scheren), коими преимущественно изобилует Швеция, делает понятным, почему финны называют Швецию Ruotsimaa, а эсты Rootsima, страною утесов, Scherenland». «…Так эсты и финны, – заключает Гедеонов, – называли шведов ротсами от слова roots, хребет, скала. Rootsmaa, Швеция – утесистая страна; Rootsmees, швед – обитателей утесов, горец». Аналогичным образом называли себя лопари, населявшие горные районы Швеции – Ruothi, Ruotteladz2. Таким образом, ни Рослаген, ни шведские дружинники-гребцы не имеют отношение к имени русь.

Доводы Гедеонова были столь весомы и убедительны, что главные его оппоненты Куник и Погодин в 1862–1864 гг. снимают многие свои положения. Куник подчеркнул, что «сопоставление слов Roslag и Русь, Ros является делом невозможным уже с лингвистической стороны», об отсутствии какой-либо связи финского названия Швеции Ruotsi и шведского Рослагена с «Русью» скажет и Погодин. В 1872 г. норманист К.Н. Бестужев-Рюмин посчитал странным тот факт, что скандинавы называли «себя именем, данным им финнами», да и само название народа едва ли происходит от «общины гребцов»1. Вплоть до настоящего времени последователи норманской теории не могут дать исчерпывающее объяснение свои этимологическим выкладкам. В частности И.Н. Данилевский отмечает, что «сколько-нибудь убедительной финно-угорской этимологии слова ruotsi лингвисты предложить так и не смогли». Другой советский и российский норманист А.В. Назаренко на основе ряда германских источников демонстрирует, что этноним «русь» появляется в южнонемецких диалектах не позже, а возможно и ранее рубежа VIII–IX вв. Оригиналом для древневерхненемецкого Ruzzi по заключению историка послужила именно славянская форма этнонима2.

Если в Скандинавии имя «Русь» не известно, то на юге Восточной Европы оно имеет давнюю историю. Ранее IX столетия на восточных побережьях Черного и Азовского морей возникла Черноморская Русь, составлявшая, по мысли Гедеонова, часть антского союза племен. Причерноморские русы выступают у греческих авторов под именем тавроскифов. Прямые и косвенные известия об этой Руси ученый находит у арабских и греческих авторов, договорах Руси с греками. Ее существование признали норманисты С.М. Соловьев и В.Г. Васильевский.

Гедеонов не отождествляет варягов и русь. Слова летописи о варяжском происхождении руси исследователь рассматривает как искусственную систему, созданную Нестором, не отрицая, вместе с тем, ее исторической достоверности. Варяги и русь не смешиваются в других источниках. Термин «варяги» Гедеонов производит из германского wari (Wehr) – «оборона». Посредством балтийских славян данное слово с прибавлением к нему суффикса -ag- попало на Русь в значении «мечник», «ратник». Под этим именем следует понимать балтийских славяно-германских пиратов. Русь, в узком значении – это, прежде всего, среднее Поднепровье с центром в Киеве, где проживает славянское племя поляне-русь. Как племенное имя Руси распространяется также на южные племена, зависящие от Киева. В более широком, «народном» смысле – это наименование всех славянских племен, входивших в состав словено-русского союза. Гедеонов отмечает, что территории, населенные славянскими и литовскими племенами, покрыты реками, носящими названия Рось, Русь, Роса, Руса. Оно имеет сакральное, религиозное значение святости для славян как водопоклонников.

Пятый параграф «Византийские “варанги” в полемике С.А. Гедеонова и В.Г. Васильевского. Молчание саг о норманне Рюрике». С.А. Гедеонов одним из первых обратил внимание на тот факт, что вне памятников русской письменности имя варягов встречается не ранее первой четверти XI столетия. В частности византийский автор Иоанн Кедрин сообщает, что в 1034 г. в Малой Азии зимовали «варанги». Появление в Византии первого корпуса варангов он связал с отправкой в Византию Владимиром Святославичем варяжского отряда норманнов в 980 году. Византийские памятники не смешивают варангов и русь. Норманны переняли от греков имя варангов в форме vaeringjar и обозначали им только тех, кто служил наемником в Византии, что отразилось в сагах.

По этому вопросу Гедеонов вступил в полемику с известным византинистом В.Г. Васильевским, который пришёл к выводу, что дружина варангов появилась в Византии с конца Х века и представляла собой русско-славянский военный корпус, присланный в 988 году Владимиром Святославичем по просьбе Византии. Норманны вступают в уже готовое «варяжское общество» не ранее второй четверти XI столетия. В своем выводе историк опирался на Лаксдельскую сагу («Сагу о людях из Лососьей Долины»), в которой есть прямое указание на вступление первого норманна по имени Боли Боллисон в дружину варангов1. Лаксдельская сага, датируемая 1230–1260 гг., восходит к письменной и устной традиции. Лица, названные в ней, вполне исторические, поэтому время поступления Боли в дружину варангов можно назвать достаточно точно. Он прибыл в Византию весной 1027 г. и находился там до 1030 года2.

Гедеонов фиксирует позднее (не ранее 1020 г.) упоминание вэрингов в Скандинавии, обращает внимание, что исландские саги «не знают даже об имени русских князей до Владимира». Не сообщают саги и о родстве Владимира с норманнскими конунгами. Но в своем наблюдении историк не выделил, пожалуй, самый существенный момент. Говоря о норманнах как о «случайном элементе в нашей истории», ученый, однако полагал, что они с начала IX века принимали в ней постоянное и деятельное участие. Историк В.В. Фомин назвал этот допуск «наиболее серьезной ошибкой Гедеонова», которая ставит под сомнение основательность его критики. И позднее появления термина вэринг в Скандинавии, и отсутствие в сагах имен князей-предшественников Владимира Святославича (978/980–1015) – это, по заключению В.В. Фомина, временной маркер, «предельно точно показывающий, что правление Владимира есть время, когда норманны, по большому счету, открыли для себя Русь и начали систематически прибывать в ее пределы». По мнению А.Г. Кузьмина, скандинавы включились в движение на восток не ранее конца X века, При Владимире они действую только в Прибалтике. Лишь после женитьбы Ярослава Мудрого на дочери шведского короля Ингигерде в 1019 г. среди варягов появляются норманны. После этого они проникают в Византию, где не ранее 1027 г. вступают в уже существующий корпус варангов, как о том сообщает Лаксдельская сага1.

Норманская теория не в состоянии объяснить полное отсутствие каких-либо известий о скандинавской руси и шведском происхождении варяжских князей в сагах. Этот мощный аргумент С.А. Гедеонов выносит в заключение своего труда. «Почему же ни до, ни после призвания, – спрашивает ученый, – не находим мы у этих летописцев и следа русского имени для мнимой шведской руси? Почему не знают о шведской руси ни Vita Anskarii, ни Адам Бременский, ни исландские саги? Откуда, с другой стороны, это никакими случайностями необъяснимое молчание скандинавских источников о Рюрике и об основании Русского государства?»2.

Работа С.А. Гедеонова стала знаковой для разрешения варяжской проблемы. Высочайший уровень критики основных постулатов и практически всей системы доказательств норманской теории был признан не только большинством современников ученого, но и исследователями последующих поколений. Д.И. Иловайский, И.Е. Забелин, Н.И. Костомаров констатировали, что Гедеонова наносит существенное поражение всей норманской системе. Еще более показательна оценка научных оппонентов Гедеонова – норманистов. М.П. Погодин в 1864 г. заявил в отзыве на «Отрывки», что «норманская система со времён Эверса не имела такого сильного и опасного противника, как г. Гедеонов». А.А. Куник в замечаниях к «Отрывкам», ведя речь о своей работе «Die Berufung der schwedischen Rodsen durch die Finnen und Slawen» (Bd. I. SPb., 1844; Bd II. SPb., 1845), признал: «Я должен теперь первую часть своего сочинения объявить во многих местах несоответствующею современному состоянию науки, да и вторую часть надобно, хоть в меньше мере, исправить и дополнить». Н. Ламбин считал, что Гедеонов разгромил норманскую теорию настолько, «что в прежнем виде она уже не может быть восстановлена»3.

В главе третьей «Южная Балтика – родина летописных варягов» рассматривается славяно-балтийская концепция Гедеонова, приводится обширный и разнохарактерный материал, свидетельствующий об интенсивных и продолжительных связях Северо-Запада восточнославянских земель с южнобалтийскими славянскими землями, накопленный современной наукой. Прослеживается судьба труда Гедеонова в науке после смерти ученого, и выявляются причины его длительного забвения в историографии.

Параграф первый «Славяно-балтийская концепция С.А. Гедеонова», как явствует из названия, посвящен теории ученого, согласно которой варяжскую династию русских князей он выводит из западнославянского балтийского Поморья. Гедеонов говорит о давних торговых, религиозных, родственных связях Северо-Западной Руси с балтийскими славянами (вендами). Вендские князья занимали высокое почетное место в славянском мире, что и стало основной причиной их призвания. «Из сказанного выше о религиозном первенстве балтийских славян над прочими славянскими племенами, – делает вывод историк, – выдается и преимущество вендских князей перед русскими; на них должен был пасть выбор новгородских словен; если бы его не оправдывали и самая близость сношений и, как уже сказано, вероятная родственная связь между Новгородом и Поморием»1. Вендское начало, по убеждению историка, отразилось в языке, праве, религии русского народа. «Неоспоримой исторической вероятностью» Гедеонов считает существование варяжского (вендского) поселения в Новгородской области еще до призвания Рюрика. Положительные следы такого поселения представляет собственный исторический быт Новгорода, по словам ученого, «западно-славянским началом проникнута вся домашняя новгородская жизнь»2.

Представление о Рюрике как выходце из земель балтийского Поморья, акцентирует внимание С.А. Гедеонов, отразилось не только в летописи, но и в памятниках более позднего времени, что свидетельствует об «общенародном убеждении» в балтийской родине Рюрика. Менялась география эпох, обращает внимание исследователь, земли, населенные некогда полабскими славянами, к XVI столетию были заняты германцами. Отсюда, где ПВЛ говорит о варягах, позднейшие источники ведут речь о немцах и немецкой земле.

Очень показательным является то, что варягов, и в частности Рюрика, с южнобалтийского Поморья выводят и некоторые западноевропейские авторы. Подобной точки зрения ещё в первой половине XVI в. придерживались С. Мюнстер и посол Габсбургской империи в России Сигизмунд Герберштейн, знаменитый философ, математик, физик, языковед Г.В. Лейбниц, датчанин А. Селлий. В генеалогических таблицах И. Хюбнера и С. Бухгольца Рюрик назван потомком вендо-ободритских королей.

Славяно-балтийская концепция Гедеонова получила далеко неоднозначные оценки. Неубедительной ее пологали Д.И. Иловайский, С.М. Соловьев, Ф. Фортинский, критике подверг И Первольф. С.А. Гедеонов реконструировал связи Севера-Запада Руси с балтийским Поморьем на основе весьма скудного круга источников, главным образом используя письменные свидетельства и данные лингвистики. Сам ученый скромно говорил, что «привел их не как последнее слово науки в спорном деле о происхождении Руси, а как зачаток того много, которое может быть и, надеюсь, будет еще сделано, на богатом, славянскому исследователю открытом поприще вендо-русской археографии»1. Однако даже этих приведенных фактов было бы достаточно, чтобы любой непредвзятый исследователь не подвергал сомнению существование этих сношений. По верному заключению Н.П. Загоскина (1889 г.), Гедеонов возвращает «балтийским славянам ту роль по отношению к нашей древней истории, которую со времен Байера насильственно навязывали норманнам»2.

Во втором параграфе «Балтийские славяне и Русь – свидетельства тесных связей» приводятся данные археологии, антропологии, нумизматики, лингвистики, накопленные в результате научных изысканий в XX–XXI вв. и свидетельствующие о тесных связях Северо-запада Руси с южнославянским балтийским миром.

На современном этапе развития исторической науки накопился и продолжает поступать обширный материал, свидетельствующий о самых широких и непосредственных связях Севера-запада Руси с балтийским Поморьем. Южнобалтийский регион с раннего средневековья отличался высоким уровнем экономической жизни. Наиболее значимой деятельностью населявших эти земли славян являлась торговля, в которой они достигли существенных высот. Активная торговая деятельность способствовала интенсивному развитию городов, которые возникли на важнейших торговых путях. Центром балтийской торговли в XI в. стал город Волин, здесь найдена почти треть всех кладов Поморья.

Скандинавия была втянута в торговлю с Востоком посредством балтийских славян. Справедливость его слов подтверждает и лингвистика, и нумизматика. Шведские и другие скандинавские языки содержат целый ряд славянских заимствований, которые, по словам археологов-норманистов А.Н. Кирпичникова, И.В. Дубова, Г.С. Лебедева, охватывают «наиболее полно и представительно – торговую (включая и транспортную) сферу культуры»3. К таким заимствованиям Х.С. Фальк относил слова «lodhia» - лодья, «torg» - торг, рынок, торговая площадь, «besman» («bisman») – безмен – инструмент, без которого не обходилась нормальная торговля, «tolk» - перевод, переводчик, толкование, толковин, «pitschaft» – печать и другие4. О приоритете славянской торговли на Балтике свидетельствую так же и нумизматические данные. Именно на южнобалтийском Поморье локализуются древнейшие клады восточных монет, относящиеся к VIII веку. С начала IX столетия подобные клады фиксируются на острове Готланд, и лишь с середины IX в. в самой Швеции.

Балтийским славянам принадлежит приоритет в торговле со своими восточными собратьями. Об этом красноречиво свидетельствуют данные нумизматики. Специалисты отмечают родство древнерусских и южнобалтийских кладов и их достаточно резкое отличие от скандинавских. Многочисленный разнохарактерный материал позволяет говорить о широком присутствии балтийских славян на Северо-западе Руси. На наличие западнославянских особенностей в новгородских памятниках указал Н.М. Петровский, отметил бытование балтославянских элементов в этнографии и говорах новгородцев Д.К. Зеленин. Язык Русской правды, отмечал С.П. Обнорский, так же носит на себе следы западнославянского влияния. Анализ берестяных грамот позволил А.А. Зализняку в середине 1980-х гг. прийти к выводу о близости древненовгородского диалекта к западнославянскому, особенно севернолехитскому. В.Л. Янин связал приток славянского населения на территорию будущей Новгородской земли с населением Балтики1.

Данные лингвистики и нумизматики накладываются на данные археологии и антропологии. Керамика южнобалтийского облика (фельдбергская и фрезендорская) охватывает обширную территорию Восточной Европы, доходя до Верхней Волги и Гнездова на Днепре. Именно здесь, акцентирует внимание А.Г. Кузьмин, ПВЛ помещает варягов, в то время как в Киеве подобная керамика отсутствует. Ей принадлежит значительный удельный вес среди керамики других типов в культурном слое многих памятников Северо-западной Руси: Новгорода, Рюрикова городища, Изборска, Старой Ладоги, Белоозера и целого ряда других. Так на посаде Пскова она составляет более 81%, а в Изборске более 60%. Причем вся посуда была местного производства, о чем свидетельствует, помимо ее количества, характер сырья, из которого она изготовлялась2. Помимо масштабного керамического материала связь северо-западной территории Руси с балтийским Поморьем проявляется в характере металлических, деревянных и костяных изделий, в домостроительстве. Генетическая близость восточных и балтийских славян находит дополнительное подтверждение в конструктивных особенностях оборонительных сооружений.

Положительный ответ на вопрос о присутствии балтийских славян в северо-западном регионе дает антропология. Наличие выходцев с балтийского Поморья среди населения Северо-Западной Руси еще в 1969 г. зафиксировал В.П. Алексеев. «Ближайшие аналогии раннесредневековым черепам новгородцев, – констатировал В.В. Седов, – обнаруживаются среди краниологических серий, происходящих из славянских могильников Нижней Вислы и Одера. Таковы, в частности, славянские черепа из могильников Мекленбурга, принадлежащие ободритам». К тому же типу относятся черепа из Ярославского и Костромского Поволжья, которое осваивалось новгородцами. В 2007 г. академик В.Л. Янин на страницах журнала «Итоги» констатировал, что варяги, «которые называли себя Русью» проживали «на территории южной Балтики, северной Польши и северной Германии». «Наши пращуры призвали князя оттуда, – заключает ученый, – откуда многие из них и сами были родом. Можно сказать, они обратились за помощью к дальним родственникам»1.

Таким образом, предположение С.А. Гедеонова о заселении Северо-западной Руси выходцами с южнобалтийского побережья в настоящее время полностью подтверждаются массовым археологическим, антропологическим, нумизматическим и, наконец, лингвистическим материалом.

В третьем параграфе «Судьба труда С.А. Гедеонова в науке» анализируются причины возрождения норманизма в отечественной науке после смерти ученого, а так же прослеживается судьба исследований ученого вплоть до настоящего времени.

1876 год, который А.А. Куник назвал «роковым» для норманистов, стал новой точкой отсчета в решении варяжского вопроса. Наряду с работой Гедеонова выходят труды Д.И. Иловайского, И.Е. Забелина, в Киеве переиздаются сочинения М.А. Максимовича. Совокупный эффект этих работ был чрезвычайно велик, норманской системе происхождения русского государства был нанесен сокрушительный удар. Куник красноречиво писал, что антинорманисты «устроили великое избиение норманистов», «отслужили панихиду по во брани убиенным норманистам»2.

Норманская система по ряду причин смогла не только оправиться от нанесенного ей удара, но и вернуть себе прежние позиции в науке. Одной из причин этого послужила смерть С.А. Гедеонова. К лету 1878 г. ученый подготовил дополнения по варяго-русскому вопросу в виде третьего тома «Варягов и Руси». Их изданию помешала кончина Гедеонова осенью того же года. Со смертью ученого затихает и полемика, которая велась вокруг его книги. Снижается активность и других антинорманистов – Н.И. Костомарова, И.Е. Забелина, Д.И. Иловайского.

Реанимации норманистких идей в России способствовала, прежде всего, западная наука. В 1876 г. в Оксфорде датским лингвистом, профессором Копенгагенского университета В. Томсеном были прочитаны три лекции «Об отношениях древней Руси к Скандинавии и о происхождении русского государства». Русский перевод увидел свет в 1891 г1. В работе датского ученого фактически возрождался тот «ультраскандинавский взгляд на русский исторический быт», который так успешно критиковал С.А. Гедеонов, и от которого под воздействием этой мощной критики отказались многие отечественные норманисты. «Ультраскандинавский взгляд» демонстрирует и крупнейший отечественный летописевед академик А.А. Шахматов, проводя в своих работах идею о двух колонизационных потоках скандинавов в земли восточных славян.

Еще одним каналом возрождения норманизма стала молодая российская археология, которая во многом следовала за изысканиями германских и скандинавских археологов2. Складывающуюся ситуацию в 1872 г. обрисовал Д.И. Иловайский: «Если некоторые предметы, открытые в русской почве, походят на предметы, найденные в Дании или Швеции, то для наших памятников объяснение уже готово: это норманское влияние»3.

В исторической науке советского периода произошла подмена понятий, когда под внешним формальным антинорманизмом историков-марксистов, по сути, выступало убеждение в скандинавской природе варягов. Государство рассматривалось теперь исключительно как продукт внутреннего социально-экономического, классового развития общества, но вместе с тем, в науке сохранилось главное положение норманской теории о том, что варяжская русь – это скандинавы. Подобный, по оценке В.В. Фомина, «псевдоантинорманизм»4 в совершенно ином ракурсе представил и предшествующую историографию по варяжской проблеме. В подобной ситуации труд С.А. Гедеонова и работы других антинорманистов не только не были востребованы, но была поставлена под сомнение научная значимость этих работ. Так в отношении фундаментального исследования «Варяги и Русь», которое составило «эпоху» в решении варяжского вопроса, И.П. Шаскольский скажет, что в нем «чувствуется налет дилетантизма»5.

Последнее десятилетие XX столетия стало временем возрождения в отечественной науке норманизма в его «ультраскандинавской» форме. В этих условиях, когда в научный оборот возвращаются давно отвергнутые по причине несоответствия исторической истине аргументы, чрезвычайно важным и актуальным является обращение к наследию С.А. Гедеонова. Издательством «Русская панорама» была дважды в 2004 и 2005 гг. переиздана знаковая и во многом непревзойденная по уровню разрешения варяжского вопроса книга ученого «Варяги и Русь».

В Заключении подводятся итоги диссертационного исследования, сформулированы основные выводы по главам. Выход в свет в 1862–1863 гг. «Отрывков из исследований о варяжском вопросе» С.А. Гедеонова, и переработанное их издание в 1876 г. в виде книги «Варяги и Русь» ознаменовали собой новый этап в разрешении варяжской проблемы и становлении антинорманизма как строгой научной системы. Исследователь мобилизует обширный письменный и лингвистический материал и на его основе демонстрирует отсутствие скандинавского влияния на жизнь древнерусского общества. В русском языке, доказывает ученый, нет германских заимствований, именослов за редким исключением не содержит германо-скандинавских имен. Гедеонов опровергает норманисткую этимологию имени «Русь», критикует предвзятое толкование письменных источников, в том числе иностранных, представление о дикости и младенчестве восточных славян. Аргументация Гедеонова, обладавшая строгой научной логикой, взвешенным объективным взглядом и подкрепленная многочисленными источниками заставила большинство его оппонентов отказаться от многих своих положений, составлявших мнимую силу норманской теории и фактически похоронила «”ультранорманизм” щлецеровского типа».

Ниспровергая скандинавский догмат, Гедеонов проделал масштабную работу по возвращению в русскую историю балтийских славян. Именно с южного берега Балтики, полагал ученый, пришли на Русь варяжские князья. И хотя свою работу он скромно охарактеризовал «как зачаток» на «поприще вендо-русской археографии», ученый мобилизовал практически все известные на тот момент письменные и фактические свидетельства о балтийских славянах, на основе которого реконструировал устойчивые связи между Северо-Западом Руси и балтийским Поморьем.

На современном этапе развития исторической науки накопился и продолжает поступать обширный материал, свидетельствующий о самых широких и непосредственных связях Севера-Запада Руси с балтийским Поморьем. Связь населений этих двух регионов находит свое выражение в характере металлических, деревянных и целого ряда других изделий, в характере домостроительства и конструкции укреплений, в нумизматическом материале. Данные археологии, антропологии, лингвистики позволяют говорить о прямой миграции части населения южной и юго-восточной Прибалтики на территорию Северо-Западной Руси.


следующая страница >>



Ум — это способность находить убедительные оправдания собственной глупости. «Пшекруй»
ещё >>