Россия в глобальном мире: выбор модели государственного суверенитета - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Безопасность россии в глобальном мире 1 245.46kb.
Программа российско-германской конференции 10-11 декабря 2012 Россия... 1 108.09kb.
Выбор модели управления образовательной системой 1 145.02kb.
Сергей ковалёв: Гражданская ответственность интеллектуалов. 1 142.34kb.
Илья Балахнин Сергей Жигжитов 1 278.89kb.
Литература: Овчарова Р. В. «Справочная книга школьного психолога» 1 14.28kb.
10 фактов о глобальном бремени болезней 1 104.35kb.
Рабочая программа дисциплины национализм как политическая идеология 1 102.27kb.
Россия в глобальном контексте 4 554.09kb.
Анатомия гражданской войны в таджикистане 16 2153.8kb.
Информационный материал к Всемирному дню без табака 1 127.03kb.
Роль и место стран Центральной Азии в мировой политике 1 361.23kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Россия в глобальном мире: выбор модели государственного суверенитета - страница №1/1

«Политика и общество».-2009.-№9(63).-С.4-16.
РОССИЯ В ГЛОБАЛЬНОМ МИРЕ:

ВЫБОР МОДЕЛИ ГОСУДАРСТВЕННОГО СУВЕРЕНИТЕТА
М. В. Шугуров
Аннотация: Статья посвящена рассмотрению проблем эволюции российской государственности во внешне­политическом аспекте. Большое внимание уделяется модели государственного суверенитета, отвечающего российским национальным интересам. Автор обосновывает критерии, которым должна отвечать великая держава в современном мире. Проводится анализ направлений модернизации российского общества и госу­дарства в направлении обретения формата современной великой державы.

Ключевые слова: Политология, Политика, Глобализация, Суверенитет, Великодержавность, Демократия, Миропорядок, Достоинство, Народ, Модернизация.
В последнее время широко обсуждаемые воп­росы о том, что из себя представляет Россия, в каком направлении ей предстоит двигать­ся в русле глобализационного взаимодействия, ка­ковы приоритеты в развитии ее государственности, приобрели форму вопроса о выборе модели ее го­сударственного суверенитета. В интеллектуальных кругах, связанных с российской политической эли­той, активно дискутируется вопрос о суверенной де­мократии. Однако в неявной форме концептуальный проект суверенной демократии выходит на более масштабный проект — проект развития российской государственности в направлении суверенитета ве­ликой державы.

Суверенитет великой державы является же­ланной целью и одновременно предметом истори­ческого пересмотра: мировое сообщество может «вместить» в себя лишь определенное количество «великих» государств, особо оберегающих особое качество своего суверенитета и пристально при­сматривающих за его состоянием. Каково количест­во таких держав и каково их качество — это предмет активных политологических штудий. Природа суве­ренитета великой державы является конкретизаци­ей государственного суверенитета в направлении большей выраженности его атрибутивных свойств — верховенства власти и независимости. Они об­разуют «ореол» значимости для других государств, который и в формально-правовом и политическом плане предполагает статутные преимущества, но и статутные обязанности. Рассуждения о суверенитет великой державы были бы лишены смысла, если бы в современном мире необратимым образом возобла­дали вызванные глобализацией тенденции кризиса государства-нации и сдвиги в направлении трансна­ционализации международных отношений. Однако, «несмотря на глубокие и многочисленные измене­ния, происходящие в мире в последние полтора де­сятилетия, государственный суверенитет остается основой конституционного строя большинства го­сударств»1.

Великая держава, особенно в период глобализа­ции, не может находиться на периферии и страдать провинциальными комплексами, ибо ее именование много за себя говорит — это величина в мировой по­литике, аттрактор (организующее начало) мировых процессов. Великодержавность — особо значимое качество, которое складывается из многих показате­лей. Однако не все показатели являются определя­ющими для отнесения государства к мировой поли­тической элите. Например, численность населения — важный, но не обязательный показатель. Запасы нефти и газа как показатель важны более для опре­деления статута «великих энергетических держав», которые в подавляющем случае не являются великими державами как лидерами мировых процессов в целом. А вот количество нобелевских лауреатов в век научно-технического прогресса — весомый и значимый показатель, как и уровень развития инно­вационной деятельности.

Величие державы не является индукцией отде­льных показателей. Оно представляет собой качест­во ее суверенитета и заключается в геополитическом весе и предполагает успешно действующие меха­низмы парирования любых попыток «недружест­венного» вмешательства, которое по определенным причинам исходит от других великих держав, явля­ющихся либо партнерами, либо конкурентами. Вме­шательство во внутренние дела великого государс­тва или же попытка оказать давление на принятие им внешнеполитического решения — мероприятие, которое изначально опасно по своим результатам. Если такое вмешательство и исходит от других ве­ликих государств, то чревато усилением междуна­родной напряженности в целом.

Несмотря на существование в условиях глоба­лизации общецивилизационных тенденций, следует признать факт многообразия моделей государствен­ного суверенитета, а соответственно и моделей ве­ликой державы. Государство может быть признано великим, или могущественным, по определенному набору критериев, но это не умалят наличия особен­ных черт, порой неформального величия. Например, Ватикан по своим стандартным показателям — ве­личине территории, населению, экономическому развитию, демократии — не проходит по реестру ве­ликого государства, но, тем не менее, является мо­гущественным и авторитетным государством. Вы­воды о различных, подчас альтернативных, путях движения к государству должны распространяться и на современное движение в фарватере великой государственности, что означает переход к плюра­лизму.

На сегодняшний день не все признанные или еще не признанные великие державы являются эталоном прав человека и демократии. Государства, являющи­еся подобным эталоном, например, Швеция, вели­кой державой отнюдь не является, тогда как некото­рые реальные мировые державы, например, Китай, далек от этой проблематики в западном смысловом контексте, но уже не может игнорировать эту про­блематику и пытает вписать «человеческое измере­ние» в традиционный для себя — конфуцианский — контекст. Исходя из логики соотношения внешней и внутренней демократии, внутренне не демокра­тичная держава не может быть точкой роста нового демократического миропорядка. Но и демократи­ческие США также не реализуют идеал современ­ной великой державы, ибо их проект демократии для всего мира недемократичен. Намерения быть моральным лидером и навязчивая идея тотального присутствия трансформируется в полицейские фун­кции, хотя США, несомненно, являются великой де­ржавой и единственной сверхдержавой-гегемоном, которая, тем не менее, далека о того, чтобы быть аттрактором многополюсного мира.

У великого государства имеются и дополни­тельные функции, связанные с решением не только неповторимых внешних, но и внутренних страте­гических задач. Статут великой державы не явля­ется сугубо геополитическим: в современном мире великое суверенное государство должно учиться поступать в соответствии с общецивилизационными стандартами и на внутриполитическом поприще. Одним из критериев становятся права человека не только во всем мире, но и у себя дома. Сюда же сто­ит отнести и накопление внутренних социальных, финансовых и иных ресурсов, ибо без внутренних ресурсов — сплошное притязание на великодержав­ность. Статут великой державы-назидательницы, выполняющей цивилизирующую миссию в мире, должен быть подкреплен внутренними успехами: одних успешных внешнеполитических шагов здесь явно не достаточно. К этим ресурсам стоит отнести внутренние гуманитарные, экономические и поли­тические успехи. В условиях глобального финан­сово-экономического кризиса, несомненно, должен присутствовать успех в преодолении кризисных яв­лений. У США имеются ресурсы быть великой де­ржавой не только по традиционному, но отчасти и по постсовременному образцу. В этой связи вполне закономерен и анализ ресурсов России на подкреп­ление своего желаемого статуса.

Архитектура мира во многом определяется гос­подством той или иной модели великодержавности и соответствующего ей кодекса и порядка поведе­ния государств на международной арене. Если ут­верждается традиционная модель, то мир склонен к «концерту» мировых держав. «Концерт» мировых держав синонимичен мировой однополярности. Однополярность — это не обязательно наличие одно­го центра: в однополярном мире может быть много полюсов, но все они претендуют на единственность вследствие чего мир поставлен в зависимость от отношений между ними. Но риски имеются и в многополярном мире, ибо этот мир достаточно ха­отичен и требует наличия мощной системы глобаль­ных институтов управления. Между тем к взрывам мировых войн приводила именно однополярность. Биполярность была более спокойной. Современная однополярность, прослеживаемая в планах США на построение неоконсервативного миропопорядка, также привела к невиданной эскалации внутренних конфликтов. Следует отдавать себе отчет в том, что многополярность — это консенсус мировых держав и других суверенных государств. Как бы то ни было, но пространство мировой политики многополярного мира обладает достаточной вместимостью для су­ществования великих держав нового поколения.

Россия, активно вовлекающаяся в подверженное глобализационным трансформациям мировое сооб­щество, на уровне сознания политической элиты и массового сознания видит себя в статуте великой державы. Укрепив за последнее время свои пози­ции, она логикой своего развития поставлена уже не перед проблемой сохранения суверенитета (хотя и это не перестает оставаться актуальной), а перед другой проблемой, которая вмещает в себя первую, — перед проблемой утверждения великодержавной суверенности. Данный проект всецело может рас­сматриваться как альтернатива имеющимся проек­там и объективным тенденциям распада России и угасания ее существования как субъекта междуна­родных отношений. Нейтрализация процесса распа­да может быть эффективно достигнута в обозначив­шейся перспективе достижения качественно нового уровня ее суверенности, а именно — великодержав­ной суверенности. Эти перспективы означают не судорожное цепляние за сохраненный суверенитет, а ориентируют на его развитие, выдвигают новые критерии эффективности российского государства, связанные с отстаиванием своего своеобразия и са­мостоятельности, отстаиванием права на адаптацию зарубежного опыта модернизации.

Иначе говоря, Россия, не только на уровне наме­рений, но и на уровне конкретных усилий, ввязыва­ется в гонку за статутом великой державы глобализировавшегося мира. Поэтому говорить о том, что смысл существования российской государственнос­ти в современных условиях еще не определен, не достаточно корректно. Другое дело, что отсутствует во всех деталях проработанное содержание указанного проекта. Не завышен ли уровень притязаний? Разумеется, полной ясности в этом вопросе нет. О чем, собственно, должна идти речь — о приобрете­нии или о подтверждении искомого суверенитета в формате великой державы. Также остается не понят­ным — далеко или нет России по историческим мер­кам до великой державы. Однако ясно одно, что в условиях всеобщей «симуляции», если размышлять в терминологии Бодрийяра, она должна стремиться к тому, что сегодня названо реальным суверенитетом2.

Вполне очевидно, что наша страна пока не яв­ляется высокоразвитым постиндустриальным госу­дарством, поэтому все ее притязания на сегодняш­ний день — проект. Но и называть эти стремления только проектом недостаточно корректно, ибо хотя Россия и не оказывает мощного влияния на мировые финансовые рынки, ее геополитический статус, оп­ределяемый наличием второго по величине военного потенциала и высокая степень доходов от продажи оружия плюс возрастающая активность во внешней политике, ставит проект на некоторые твердые ос­нования. Но имеется и «песок», которым является статус поставщика энергоресурсов, что определяет зависимость от внешней энергетической коньюктуры. Поэтому проект великой державы предусмат­ривает выравнивание отношений между ее геопо­литическим весом и экономическим потенциалом в направлении усиления последнего.

Современная великая держава не может быть ис­ключительно геополитическим лидером. Она долж­на быть и одним из наиболее значимых центров принятия глобальных — в том числе экономичес­ких и финансовых — решений. Более чем скромная — двухпроцентная доля России в мировой экономи­ке — заставляет со всем вниманием на уровне го­сударственной политики отнестись к преодолению этой, разумеется, не единственной, «ахиллесовой пяты» российской великодержавности. Поэтому не­льзя не согласиться с тем, что «стартовые условия для интегрирования России в мировое хозяйство весьма неблагоприятны»3.

Следует отметить, что как только будет достиг­нута определенная критическая масса укрепления разноплановых позиций государства, т.е. качест­венно повысится эффективность функционирования государственных механизмом, возникнет конкурен­тоспособные предприятия, улучшится положение с правами человека и т.д., то все внешнеполитические амбиции станут вполне законными и естественны­ми. Но не следует забывать, что и сами амбиции, способные в начале исходить из некоторых желае­мых перспектив, стимулируют активность по дости­жению желаемого образа и статуса.

Проецирование России в координаты рубрика­тора «великая — невеликая держава» является для нашей страны вполне естественным. Именно от про­ецирования в его пространстве зависит содержание и направленность стратегического проектирования России, рассчитанного на XXI век. Для того что­бы проект не оказался мифом, необходимо, чтобы намерения исходили не от абстрактной идеи, а от реалистической доктрины великодержавного суве­ренитета, включающей детализированные звенья — от начальных до завершающих. Великодержав­ный суверенитет — это одновременно и политико-правовой символ как особое измерение положитель­ной программы, предусматривающей систему мер и действий, а не ритуальные заклинания.

Проектирование России в качестве великой державы, а тем более анализ происходящих изме­нений предполагает в качестве ментального ос­нования исторический оптимизм. Исторический оптимизм не исходит только из одной веры, его на­значение — отслеживать положительную динамику и отмечать сдвиги и успехи на этом поприще. Если торжествует исторический пессимизм, то всякое строительство великой России расценивается либо как блеф, либо абсурдное начинание. В духе ис­торического пессимизма может быть выполнено и геополитическое прогнозирование. В таком прогно­зировании положение России констатируется как «не столько сложное, проблематичное, но и почти безысходное»4. С этой позиции, искушение видеть и прозревать некое великое будущее — это очеред­ное проявление традиционных пластов российской психологии. Считается, что все разговоры о величии российской державы, о возможностях мирово­го лидерства, о необходимости вырваться вперед в освоении космоса — все это возрождение ничем не обоснованных амбиций, имеющих декларативную форму. Отметим, что несколько лет назад, если такие разговоры и велись, то они действительно, кроме мистических, т.е. обусловленных творчес­ким духом народа, никаких оснований не имели. Но историческая ситуация изменилась в направлении приоткрывания некоторых возможностей, как по­зитивных, так и негативных, поэтому, небезоснова­тельно признается, что отчество находится в «опас­ной неопределенности»5.

С учетом новой геополитической ситуации, от­меченной новым уровнем геополитической конку­ренции, искомый статут не является «наследствен­ным», т.е. производным от великой державности Российской империи и СССР. Инерционное сохра­нение места в мировой политике, которые они зани­мали, и функций, которые они выполняли, переста­ло быть в одночасье основой для великодержавного суверенитета. Это заставляет более внимательно от­носиться к факторам державности, которые актуаль­ны именно сегодня. В эпоху империи государствен­ный суверенитет обслуживал интересы огромного по территории и культурным различиям имперского бытия. В период социализма суверенитет акцен­тировал невмешательство во внутренние дела как условие социалистического строительства. Будучи правоприемником СССР, Россия надеется занять то место в мировой политике, которое некогда занимал СССР, но с поправкой на изменение мирополитической ситуации.

Оба предыдущих проекта роднит то, что велико­державность была силой государства, его мощью, но не была силой права, стоящего над государс­твом. Современная Россия, идя по пути державостроительства в силу вековой традиции, призвана создавать проект великодержавности заново — на новых основаниях и в совершенно новой ситуации «переходного» мира. Великодержавный суверени­тет естественен для России, т.е. не является чем-то чуждым ей. Но одновременно он — плод историчес­кого творчества, которое отыскивает и утверждает новые формы в соответствии с велениями времени. Поэтому, если исследователи массовой культуры сетуют на то, что отсутствует код современной рос­сийской культуры, то код, или архетип, российской государственности с разумеющимися корреляциями безусловно существует, хотя и нуждается в адапта­ции к современным условиям.

В ситуации, когда утверждается, что Россия по-прежнему — вопреки всему, даже отсутствию необ­ходимых ресурсов для реализации и поддержания подобного статута, остается великой державой, име­ется в виду то, что она уже не «светит» исключи­тельно отраженным светом былой державности. Об этом свидетельствует и восприятие России на Запа­де, который видит в ней не рядовое государство, а ослабленную державу, обладающую большими воз­можностями и поэтому представляющую потенци­альную опасность в качестве возможного конкурен­та, притязающего на политические и экономические преимущества.

В силу инерционности политического мышления Запад, особенно США, по-прежнему воспринимает нашу страну как младшего партнера, одновремен­но с этим начиная замечать ее великодержавные притязания. Действительно, многое на пути реали­зации подобных притязаний достигнуто в новых условиях вполне самостоятельно, т.е. новыми, а не унаследованными из прошлого былого могущества, средствами. Сказать, что Россия уже является ве­ликой державой — было бы не точно. Российское государство — это великая держава, которая возни­кает, становится в качестве такой. Добиться объек­тивного (реального) суверенитета великой державы — значит превзойти некие флюиды великодержав­ности, некую эпатажность и эффектность. Велико­державный суверенитет вполне может быть эффек­том — иллюзией, срабатывающей на коротком по своей длительности отрезке мирового обществен­ного мнения. Такой путь является искушением осо­бенно в век массовых коммуникаций и технологий манипулирования общественным, в том числе ми­ровым общественным мнением. Однако в условиях, когда на Западе в общественном мнении создается и функционирует в основном негативный образ Рос­сии, великодержавный проект не может в качестве своего элемента не включать имидж-проекта, ис­пользующего весь потенциал образно-символичес­кой «материи».

При разработке и осуществлении проекта велико­державности, фиксирующего четкое видение ориен­тиров и ее политико-правовую композицию великой державы, следует исходить из суммы возможностей. Одной склонности к такому статуту недостаточно. Тем, что позволяет поддерживать несение «нимба» великодержавности, является — огромный народ, могучая культура и история. Но это не должно при­водить к самообольщению, ибо произошло исчерпа­ние старых ресурсов великодержавности, а новые, хотя уже достаточно ясны, но недостаточно акту­ализированы. Помимо условий, необходима еще и доказанность преимущества великодержавности — ее не только метафизическая (насущная для само­удостоверения и самоидентификации), но и прагма­тическая, вполне рациональная, необходимость для России. Ибо она должна быть великой державой, но не потому, что не может в мыслях расстаться с подобным самовосприятием, а потому, что осозна­ет все его прагматические преимущества и посильность для себя.

Если «европейскость» — это момент идентич­ности, который впервые примеривается во всей его последовательности и целостности, то великодер­жавность — глубинный, базовый слой метафизичес­кого самоописания. Ему соответствует, несмотря на все современные самобичевания и самоуничижения, укоренившиеся в национальной политико-правовой ментальности представления о должном — великом — суверенитете России, отсутствие полноты реали­зации которого вызывает комплекс обиженности. При рассмотрении эволюции российской суверен­ности ни в коем случае нельзя оставить в стороне и тот момент, что особый суверенитет, который вы­ступает в качестве цели, двояк — он и инструментален (является способом создания благоприятных условий для ускорения экономического роста) и са­моценен.

Прорыв к притязаемому статусу предполагает не только дополнительные возможности, но и го­товность принять обязанности, для которых также необходима материальная, да и духовная база. При­роде суверенитета великой державы имманентно то обстоятельство, что у нее больше прав и соответс­твенно больше обязанностей. Это позволяет снизить уровень притязаний наигранного или наивного оп­тимизма, выдающего желаемое за действительное. Идеологизированный оптимизм — среда воспри­ятия великодержавности России как данности. Но и Россия как великая держава — это некая архетипическая данность. В чем же разница между этими данностями? В первом случае — это выражение стремления власти к дополнительной сакрализации, архетип официозного сознания, а во втором — это выражение особых контуров национального досто­инства.

Самодостаточность России как великой державы по «самому своему определению» и в «своих гла­зах» не должна ограничиваться общими утвержде­ниями: требуется развитие суверенитета в новых направлениях, адекватных современным условиям. Это означает, что она должна не просто прийти и занять некоторое место в мировой политике, кото­рое якобы оставлено за ней и достаточно плотно скрыто, а то, что она должна сама сконструировать систему новых функций. Показательным контуром современной великой державы становится то, что она реализует свой великодержавный суверенитет в предложении целого ряда инициатив планетарного масштаба и в усилиях по их реализации. Выбор мо­дели суверенитета определяется не только текущи­ми конъюктурными моментами мировой политики, но и метафизической целью национального самооп­ределения в контексте плюрализма и диалога миро­вых культур и цивилизаций.

Начиная с 1992 года вплоть до начала XXI века, Россия находилась в сложной ситуации вхождения в мир в качестве государства, которое нуждалось в признании в первую очередь не в качестве великой державы, а в качестве независимого демократичес­кого государства. Традиционно признание иници­ировали представительные международные орга­низации и великие державы, которым внемлет весь мир. Искомое признание было получено в обмен на утрату не только еще отсутствовавшей великодер­жавности, но и значительной доли государствен­ного суверенитета в части принятия политических и экономических решений. Хорошо известно о не­когда существовавшем пиетете тогдашнего россий­ского руководства перед американскими наставни­ками-советниками. Вместе с тем вхождение России в «восьмерку», пытающуюся не только лидировать, но и вершить судьбы мирового развития, предпола­гало ее наделение условным (виртуальным) стату­сом великой державы.

Невеликодержавный формат, обретенный в 90-е годы в силу обременности независимости различ­ными зависимостями, оказался мал и достаточно рискован. Понижение субъектности, или точнее ее недостаточная проявленность на мировой арене, синхронизировало с ослаблением российского государства, его политической субъектности и функцио­нальной природы на внутринациональном поприще, что достаточно детально изучено и проанализиро­вано в научной литературе6. Стабилизация полити­ческого и экономического положения побуждает на новой основе вновь вернуться к вопросу о велико­державности. После полосы опыта придавленности заметны признаки мировой державы. Они прослежи­ваются в участии России в процессе списания дол­гов развивающимся странам, в очевидном принесе­нии экономической целесообразности в отношениях со странами СНГ в жертву своим геополитических амбиций. Сюда же следует отнести и проявляющи­еся в последнее время претензии России на роль са­мостоятельного фактора мировой политики.

Статут великой державы в новом формате явля­ется самостоятельным национальным интересом российского государства по той причине, что явля­ется точкой роста «конкурентоспособности» России в глобальном пространстве международной интег­рации. Утверждение российского суверенитета в ракурсе суверенитета великой державы — «каркас» геоэкономических и геополитических интересов, а также всех сфер национальной безопасности. Есть большой резон выделить в качестве особой сферы национальной безопасности «суверенную безопас­ность» и устойчивость «великодержавного сувере­нитета», из достижения которой априорно должна строится модель внутри- и внешнеполитического поведения нашего государства.

На первый взгляд цели России на мировой арене достаточно скромные — обеспечить нерушимость границ, их безопасность, и создать благоприятные внешние условия для решения внутренних про­блем. Приоритетной задачей внешней политики является реализация стремления войти в процесс международной интеграции и занять место в меж­дународном сотрудничестве. Отметим, что это место не может быть любым по логике — лишь бы находиться в интеграционных потоках. Оно долж­но быть достойным, т.е. соответствующим ее при­тязаниям. Без, достаточно затратного и чрезвычай­но ответственного, статуса великой державы как «места» России в глобальном мире эти проблемы вряд ли решаемы. Вряд ли решаемы и проблемы мирового развития. Но пока она является преиму­щественно государством, влияющим на мировую политику, нежели на мировую экономику. В этом ракурсе необходимо преодоление разрыва. Россия в структуре мировой экономики — реальный энер­гопроизводитель, не более, но в мировой полити­ке — источник, хотя еще полностью не проявив­ший себя, «энергии» урегулирования тех или иных сложных вопросов.

Все это не может не учитываться на третьем эта­пе суверенизации, начало которого можно датиро­вать 2004 годом, когда начинает вырисовываться политика обеспечения великодержавного статуса и происходит переход к восприятию ее великодержав­ности не только в собственных глазах, но и в глазах мирового сообщества. То или иное государство не может быть великой державой без политического признания со стороны международного сообщества государств. Данное признание имеет и международ­но-правовые последствия. Следовательно, междуна­родно-правовой институт признания в данном слу­чае включает в себя особый субинститут, который еще не достаточно исследован.

В современном мире никто из сильных мира сего не побуждает Россию быть активно действующей великой державой. Утверждение ее позиций в ми­ровом сообществе не в виртуальном, а в реальном статусе мировой державы вряд ли может устроить сложившийся «концерт» великих держав, но, разу­меется, не весь остальной мир, нуждающийся в со­трудничестве с обновленной Россией — например, страны Африки, вышедшие из поля российских на­циональных интересов. В мире есть не только акто­ры, но и факторы, которые предполагают заинтере­сованность в особом качестве ее государственности. Как отмечает, Э. Тодд, посвятивший отдельную гла­ву своей книги возвращению России на мировую арену, в ситуации заката могущества США крайне плодотворно выглядит свойственный первой уни­версальный подход к мировой политике7. Поддержи­вая эту мысль, следует отметить, что Россия, входя через посредство великодержавного суверенитета в пространство глобальной экономики и глобальной политики с целью эффективного в ней присутствия, движима стремлением на равных влиться в мировую политику и мировую экономику.

Консервативность ментальных представлений, формировавшихся веками и исходящих из бинарной оппозиции «мы — они», во многом не соответствует основным новым тенденциям суверенного развития государств и развития их суверенности. Привержен­ность идее максимально автаркичной независимос­ти государственно-национального существования и процесса принятия государственных решений в условиях усиления роли международных, в том числе наднациональных, организаций, членом ко­торых является Россия, не может содействовать выбору оптимальной модели государственного су­веренитета. Главное в российской великодержавной суверенности — не демонстрация независимости и невовлеченности, а независимость в максимальной вовлеченности. Даже такая в принципе самодов­леющая и самодостаточная страна как Китай в на­стоящее время поражает воображение своей вовле­ченность в мировые процессы, становясь одним из наиболее мощных их аттракторов.

Смысловая ось всего проекта великодержавности — статут сверхдержавы. Но Россия как геополити­ческая сверхдержава — это некая отдаленная проек­ция, о котором ныне предпочитают умалчивать. При этом в условиях многополярного мира статус сверх­державы в целом утрачивает свое политическое и моральное оправдание. Вместе с тем о России впол­не можно говорить как об энергетической сверхде­ржаве. Идея России как энергетической сверхде­ржавы, будучи сформулирована в начале 2006 года, сразу же стала сопровождаться шлейфом мифоло­гизации. В экспертных кругах признается, что Рос­сия как энергетическая сверхдержава — всего лишь проект, рассчитанный на будущее. Это обусловлено ее незначительной долей в поставках углеводородов на мировой рынок при всей серьезности запасов газа (первое место в мире) и запасов нефти (седьмое мес­то). Однако построение энергетической ресурсопоставляющей сверхдержавы в условиях обсуждения актуальности перехода на альтернативные источ­ники энергии не должно расцениваться как решаю­щий пункт создания соответствующей для великой державы экономики и как решающий фактор усиле­ния ее политического влияния. Государство не мо­жет быть признано великим в экономическом плане, если доля топливно-энергетического комплекса в экономике составляет более трети.

Особенностью проекта великодержавного суве­ренитета является то, что его не следует расценивать как инструмент достижения односторонних преимуществ. Односторонние преимущества чужды российской архетипической идентичности. С другой стороны, ей исторически характерна иная крайность — мессионизм, в историческом плане длительное время служивший идейной основой сверхдержавнос-ти. Сегодня идейные основания мессионизма явно исчерпаны, а крайний провиденционализм и почи­тание себя как «единственно призванной» остался в недавнем прошлом. Благо, что показатели развития и различные индексы России оказывают вразумля­ющее действие, снижают уровень кичливости. От «страны бахвальства» (термин Бердяева) практичес­ки не осталось и следа. С другой стороны, на фоне различных всесторонних сопоставлений с Западом, да и не только с ним, на поверхность выходит де­прессивный синдром, который также противопока­зан проекту великодержавности. Вполне очевидно, что интегративные процессы в современном мире, создающие не только сложнейшую сеть взаимоза­висимости, но и сложнейшую цепь проблем, весьма далеки от того, чтобы конструироваться и направ­ляться и разрешаться волевым усилием одной или ограниченным числом великих держав, именуемых сверхдержавами. Цель России — войти на равных в клуб великих держав, в котором предвидятся сущес­твенные перемены, и остаться в нем.

Поиски наиболее приемлемой модели суверени­тета в формате великой державы исходят из при­нципиального выбора державности. Стремление быть и оставаться великой мировой державой, что составляет достаточно амбициозный, но не безос­новательный проект, проистекает из чувства само­сохранения и более того — из возвышенного при­звания в современном мире. Вполне очевидно, что Россия не может оставаться или быть просто суве­ренным государством. Она должна быть великим государством8, суверенитет которого очевиден в своей атрибутированности и не нуждается в посто­янном доказывании. В этом заключается условие ее полноправия, которое, к ее чести, полагается ею как неотчуждаемое свойство любого государства мира. Ее десуверенизация не просто как государства, а как могущественного государства способна отбро­сить из центров мирового развития. В этом случае вполне реальна ситуация «одиссеи» Третьего Рима в третьем мире, когда вырисовывается перспектива необратимой отсталости в силу отбрасывания стра­ны от уровня государств-лидеров экономическо-гехнологической гонки, в том числе и от уровня в сфере государственного строительства.

В случае полной или частичной неактуализированности великодержавного суверенитета укрепля­ется тенденция прозябания России на обочине миро­вых процессов в целом. На маргинальной обочине, где государство является либо номинально незави­симым и суверенным, либо полностью замкнутым в своем «протестном» суверенитете, просто не может быть государственности, удовлетворяющей много­численным современным стандартам, вне которых любой нюанс суверенитета имеет внесистемный ха­рактер. Поэтому когда говорят о том, что Россия не мыслит своего существования в мире иначе, чем как в качестве великой державы, то ирония здесь совер­шенно не уместна. Она не может, исторически ей не отведена роль простого — второстепенного — госу­дарства: второстепенность и маргинальность может привести к ее отсутствию на политической карте мира в ходе распада, угроза которого постоянно со­храняется.

Для России как правопреемницы государств, яв­лявшихся великими, но существовавших на иных принципах, процессы умаления возможного статуса и блокирования его развертывания, проявляющиеся в целом ряде примеров дискриминации России, до­статочно щекотливы. Вне подобного статута Россия просто может утратить свою идентичность и поте­ряться в мировых глобализационных процессах, которые создают небывалое внутреннее и внешнее напряжение, уже взорвавшее советскую империю. Ныне в созданной глобализацией сети мирового со­общества суверенитет можно потерять совершенно незаметно и без поражения в крупномасштабной войне. Это еще раз доказывает, что великодержав­ность — не самоцель, к которой следует стремиться во что бы то ни стало, а инструмент по защите своих интересов.

Развитие государственности на современном этапе не может не соприкасаться с точкой бифур­кации в эволюции статута мировой державы. По сути, все нынешние и будущие великие государства находятся перед выбором традиционной и постсов­ременной модели великодержавности. В частности, у России, да и у других ведущих государств есть опыт традиционной великой суверенности, связанной с силовыми способами решения тех или иных вопросов в свою пользу. ЕЕ особенность заключа­ется в склонности к тому, чтобы вписаться только в многополюсный мир и быть одним из его ведущих акторов. Да и акцент на применении силы сегодня не современен. Укрепление внешнеполитического положения должно осуществляться не путем приме­нения силы и за счет наращивания военной силы, а за счет упрочения приверженности международно­му праву. Именно в подобных очертаниях предста­ют великие державы нового поколения — державы мира, построенного не на балансе сил, а на балансе интересов. Одновременно это содействует и упроче­нию международного права его ценностей на меж­дународной арене.

Эти тенденции составляют определенную непри­ятность для великих держав однополярной ориен­тации, в клуб которых Россия в стратегических це­лях принята при всей ее технологической и прочей отсталости. Но ее современная отсталость — один из залогов возможной постсовременности. В совре­менной слабости заложена ее возможная сила. Для исторического прошлого нашей страны вполне вер­ным представляется высказывание Р. Арона о том, что при всех внешних нашествиях Россия была обя­зана своим спасением географическому положению и недостаткам модернизации (в частности, плохим дорогам). Однако сейчас недостаточная модернизированность, в том числе всех звеньев системы пуб­личной власти, напротив, составляет главную угро­зу ее независимому существованию. В противном случае, если не видеть и не выявлять подобные уг­розы и насущные цели, то у существования России в современном мире не будет никакого смыслового оправдания.

Для того чтобы быть великой державой но­вой формации, России, прежде всего, необхо­димо стать современным государством. Дан­ное положение достаточно созвучно широко обсуждаемой в аналитических кругах статье Президента РФ Д.А. Медведева — «Россия, впе­ред!» — обозначившей наиболее актуальные на­правления модернизации страны9. Само государс­тво в узком понимании как система управления и центр публичной власти должно быть эффективным и на всех уровнях оперативно решать вопросы, вхо­дящие в его компетенцию. Только в этом случае выстраиваемая модель суверенитета будет обраще­на в будущее. Если приводить перечень критериев современного государства — демократический по­литический режим, высокоразвитая сфера техноло­гий и инноваций, уровень жизни населения (индекс человеческого развития), то по всем показателям будут значиться одни «минусы». Это делает явно недостаточным имеющееся соответствие критери­ям великодержавности (мировое лидерство, военная мощь, технологический потенциал, доля человечес­кого капитала в национальном богатстве). Поэтому российская великодержавность пока находится в «полусобранном» состоянии. И даже масштабы вы­возимого за рубеж капитала, свидетельствующие о мощном инвестиционном потенциале России, ней­трализуется в незначительно степени ее внутренней инвестиционной привлекательности.

Положительное решение судьбы России в мире во многом зависит от ее способности стать пос­тиндустриальной державой. Известно, что ни одна страна не вышла в лидеры за счет развития, напри­мер, сельского хозяйства. В современных условиях великодержавность во многом предопределяется уровнем технологического развития, характеризую­щего масштабным развитием целого комплекса ин­новационных, принципиально новых высоких тех­нологий. Как справедливо отмечает А.А. Моисеев, «техническая и технологическая революция изме­нила международные сравнительные преимущества государств, превратив интеллектуальные знания в фактор производства»10. Однако постиндустриа­лизм не противоречит и статуту великой державы по «традиционному» образцу. Нынешние великие державы вполне постиндустриальны, но это авто­матически не делает их великими державами новой формации. С другой стороны, современная великая держава не может не быть постиндустриальной. По­этому и у Японии и у США есть соответственные проекты утверждения на постиндустриальном витке развития. Имеется он и у ЕС. Но что же конкретно делает из постиндустриального государства вели­кую державу, устремленную в будущее устойчивого миропорядка?

Величие, синонимичное некой эксклюзивности государственного суверенитета, не неизменно. В современное понимание величия все более интенсивно включается моральный авторитет государс­тва. Военная мощь и мобилизационная готовность остается не главным, но само собой предполагаемым критерием. Миродержавность, основанная исклю­чительно на числе боеголовок, — это уже страница истории, пусть и не совсем давней. В эпоху под­линного плюрализма ее присутствие не может и не должно быть тотальным, в том числе и военное при­сутствие. Ее пребывание на мировой арене можно уподобить аттрактору — полюсу, притягивающему траектории развития. В том случае, если начинается утрата творческого потенциала великой державы, то начинается эскалация различных проблем мирового характера.

Стремление того или иного государства стать или оставаться великой державой по своему объему превосходит национальный интерес и не является исключительно национальным интересом. Мир за­интересован в целях упрочения системы мирового управления в мировых лидерах — великих держа­вах. Это стремление содержит в себе и элементы об­щего интереса, которые в настоящее время заметно усилились в виду выстраивания системы интересов: национальный — интернациональный — общече­ловеческий. Поэтому возможный отказ от утверж­дения себя в качестве великой державы и скромное прозябание на периферии не отвечает ни ее интере­сам, ни интересам международного сообщества. С другой стороны, если Россия претендует на статут великой державы, то неверно в концепции ее инте­ресов делать акцент исключительно на приоритете национальных интересов. Хотя с учетом пережи­ваемых трудностей, внешнеполитический курс на сегодняшний день, конечно же, должен выражать, прежде всего, интересы российского народа, но и не отрицать интернациональные интересы, баланс которых характеризует принципиальные основы демократического миропорядка. Здесь необходима гармонизация разнопорядковых интересов. Интер­национальные интересы имеют форму интернацио­нальных обязательств. Они соразмерны потенциалу, которым обладает великая держава, но они могут быть чрезмерными. Например, в США высказыва­ется идея о том, что интернациональные обязатель­ства слишком велики.

Многополярный мир, к строительству которого склонна Россия и на статус великой державы кото­рого она притязает, предполагает особое лидерство. Отметим, что многополярный мир не только строится объективно и «объявляет» вакансию на опре­деленный тип мировых лидеров, но и создается уже современными мировыми лидерами. И здесь важно, чтобы новый мировой порядок создавался не как говориться «под себя», а под значимый и направ­ленный в будущее проект. Поэтому традиционная модель великой державы чужда чрезвычайно слож­ному плюралистическому миропорядку и не может стать его генератором. Отсюда возникает «вакан­сия» на великие державы «следующего» поколения, разделяющего особую систему приоритетов. Доста­точно отчетливо это понимается и в США. В США, несмотря на инерцию доктрины глобально при­сутствующей сверхдержавы, в доктринальном пла­не ставится и решается вопрос о вписании США в многополярный мир, что предполагает ориентацию на несколько меньшие притязания и меньшую кон­фликтность. Хотя, конечно же, в настоящее время реальная политика США — это политика великой сверхдержавы, претендующей на единственность и исключительность.

Для российских традиций характерно максималь­ное присутствие государства и внутри (как можно больше государства), и вне (расширение зоны наци­ональных интересов, присоединение территорий). Но в этом сценарии присутствует имперский пафос. Но должна ли являться великая держава будущего империей! Феномен империи и имперского бытия является одной из тем, занимающих умы и совре­менных политиков и современных ученых. Но на­сколько обосновано использовать термин, обознача­ющий явления доиндустриальной и индустриальной цивилизации для анализа современных глобализационных процессов? Только разве как метафора, обоз­начающая масштабность событий и форм глобаль­ной организации. У империй много преимуществ, обнаруживаемых современными исследователями. В своей работе «О терпимости» М. Уолцер, к при­меру, осуществляет экспозицию высокого уровня национальной терпимости, присущей империям. Но стоит ли переносить подобную лексику и архаичные формы в современный мир, в котором действует сов­ременное международное право? Будет ли являться мир, представленный в основном несколькими им­периями, стабильным и устойчивым в постиндуст­риальную эпоху, если одним из атрибутов империи является наличие вражеского окружения?

В политологическом дискурсе великую державу подчас ассоциируют с империей. Вероятный смысл такого «реваншизма» — поднять планку притязаний и обосновать достойное место в глобальном мире. Для неоимперского мышления, которое не является ныне государственной доктриной, главное состо­ит в том, чтобы доказать, что Россия — не бывшая империя, а современная империя, которая есть не­что другое, чем империи предыдущих веков. При­водятся доказательства того, что глобальный мир не только чужд «имперскости», сколько допускает и даже нуждается в ней. Имперскость — феномен глобализации, который получает новое дыхание и радикально изменяется. Сегодня критериями ста­новится универсальный характер страны как места встречи цивилизация. Имперскость, понимаемая в этом духе, — важный формат, который позволяет России оставаться державой, разумеется, великой.

Действительно, все великие державы прошлого были империями. Особенностью России как госу­дарства было то, что она практически не была наци­ей-государством, но являлась империей. Такой она остается и по сей день, но в сокращенном варианте «мини-империи» — конгломератом разнородных территорий, мало связанных едиными интересами. Но подобная «имперскость» скорее напоминает реализацию идей постмодернизма, нежели вопло­щение рационального проекта. Но является ли им­перскость извечным атрибутом великодержавности, а сама категория «империя» тем, что, безусловно, выражает привкус понятия «великая держава»? Все указанные моменты очень важны, когда речь идет о возрождении России как великой державы. Важны как для восприятия самой себя в глобальном мире, так и для ее восприятия со стороны акторов глобаль­ного мира. Если возрождение России в указанном статуте преподносится и расценивается как возрож­дение былой Российской империи в ее «новом изда­нии», то это не играет на пользу реализации проекта великодержавности. Это архаично и по форме и по содержанию, ибо за понятием империя закрепилось два основных значения: империя — это государство с монархической формой правления, глава которого носил титул императора; также под империей пони­мают государства, которые имеют обширные терри­ториальные владения.

Модель суверенитета великой державы, так или иначе, уже прослеживается во внешнеполитической и военной доктрине РФ, а также в изменении век­тора принятия политических решений по алгоритму — «слушать, но не слушаться». Но суверенизация России сегодня не может быть синонимична само­замыканию. Ранее указанная нами избыточность суверенитета позволяет сочетать открытость с са­мостоятельностью. Во многом это обусловлено тем, что происходит повсеместное изменение не только в очертаниях государства, но и в пропорции между от­сутствием и присутствием: современное государство как таковое начинает изменять формы своего при­сутствия во всех сфера — образовании, экономике, праве. (Для такого государства как США характер­на диспропорция между «скромным» присутствием внутри и империалистическим присутствием вовне. В условиях современного финансового кризиса та­кой подход начинает пересматриваться). Подчас это воспринимается как виртуализация государства, слу­чайное или злонамеренное искажение его сущности, вследствие чего утрачивается субстрат государствен­ной суверенности. На самом же деле осуществляется попытка найти почву за пределами традиционного суверенитета, но в пределах возможности суверен­ности как таковой. Данные процессы в той или иной степени затрагивают все состоятельные с точки зре­ния автономной и развитой государственности госу­дарства мира, в том числе и Россию.

В продолжение мысли о том, что статут вели­кой державы зависит не только от военной мощи, заставляющей и принуждающей прислушиваться к ней международное сообщество государств, но и от национальной идеи. Если государственность предполагает идейную составляющую, то велико­державный суверенитет государства — тем более. Идейный фактор в современном миропорядке, на роль великой державы в котором претендует наше государство, рано списывать со счетов. Кстати, у СССР, в свое время, была системная идеологичес­кая подпитка суверенитета — коммунистическая идея, которая притягивала другие страны. Запад­ный мир не мог проигнорировать идеологическое воздействие: не без влияния этой идеи произошла социализация Западной Европы, попытавшейся прореагировать на эту идею и осуществить ее более эффективным образом. Данная идея для нас уже не является актуальной, ибо произошел радикальный отход от социалистической доктрины, в том числе и на уровне правовой и политической системы. Какой же идеей может привлечь к себе Россия, учитывая весь комплекс современных национальных и над­национальных идей (идеалы американской демок­ратии, европейская идея социального государства, северокорейская идея «чучхе», индонезийская госу­дарственная идеология «панчашила» и т.д.)?

Поиски национальной идеи — это не только по­иски концепта, который мог бы сплотить народ и привнести единение и согласие, но и был бы интере­сен всему миру, т.е. обладал бы транснациональным воздействием. Национальная идея в ее развернутом виде — это проект нового постиндустриального об­щества и образ будущего союза государств. В этом совершенно новом контексте государственный су­веренитет выступает как форма реализации проек­та, значимого для всей человеческой цивилизации. Национальная идея, имманентная определенному кругу государств, будучи сложным идеологичес­ким комплексом, обосновывает композицию наци­онального бытия, выбор его содержания и формы и в определенной своей части обосновывает и пре­тензии на мировое лидерство. В современном мире, где укрепляется идея торжества наднациональных политико-правовых ценностных стандартов, всякая национальная идея, выражающая узкую националь­ную или этническую идентичность, рассматривает­ся как экзотика или в лучшем случае как феномен из области плюрализма культур.

Глобальный мир — это не только сотрудничес­тво государств, но и их противостояние в форме конкуренции идей. Наличие идейных комплексов свидетельствует о том, что то или иное государство — не «водоворот», а проект, в случае великодержав­ности являющийся к тому же общезначимым. При разработке национальной идеи, или доктрины, сле­дует учитывать ее востребованность всем осталь­ным миром. Для великой державы просто не может быть приемлемой ситуация идейно-стратегическо­го «юродства», выражающего либо растерянность, либо консенсуальную неоформленность многооб­разия идей. Поэтому проект великой державы на­чинается с идеологического проекта, связанного с системой более широкой национальной идеологии. Говорить о конце идеологии и идеологий преждев­ременно. Напротив, как отмечают специалисты в области исследования глобализационных процес­сов, необходимы новые идеологии, новые техноло­гии производства смыслов11.

Думается, что проект великой державы как стра­тегическая программа России для XXI века, пока не имеет основы в лице консолидированной наци­ональной идеологии. Это, однако, не означает, что разработку собственно идеологического проекта российской великодержавности следует бесконеч­но откладывать и привязывать к созреванию на­циональной идеологии. Великодержавный проект может выступить стимулирующим фактором выра­ботки национальной идеологии, внешнеполитичес­ким сегментом которой он в свою очередь является.

На наш взгляд, точкой роста природы российс­кого государства во внешнеполитическом аспекте может стать идея справедливого миропорядка, стра­тегия и тактика его построения, а также техноло­гия по решению глобальным проблем. Именно так наше государство может привлечь к себе внимание и повысить свой авторитет вплоть до уровня стату­та великой державы. У России, отстаивающей идею плодотворности исключительно многосторонних действий и выступающей против монополизма в решении международных проблем, появляется воз­можность стать актором многополярного миропо­рядка.

Наиболее верным показателем великой державы постсовременной природы является мера самоогра­ничения ей своего экспансионизма международным правом, которое сложилось после второй мировой войны в условиях демократизирующегося, конечно, в определенных пределах миропорядка. Это логи­ческим образом проистекает из решения проблемы применения силы государствами вовне и внутри. Слабость России не позволяет ей проводить сило­вую, тем более, империалистическую политику, что побуждает ее осваивать демократические принци­пы межгосударственного сотрудничества и акцен­тировать внимание на непреложном соблюдении принципов международного права. Великие же де­ржавы «старого образца», которые столетие назад проводили помимо демократических принципов, в том числе и принципы права цивилизованных наро­дов, новыми демократическими принципами отчас­ти могут и поступаться. Но из признания величия державы еще автоматически не следует ее права по своему усмотрению попирать принципы междуна­родного права. Напротив, современное лидерство предполагает последовательное соблюдение этих принципов без привилегий по их нарушению.

Итак, идея мировой державы нового поколения предполагает политику реформирования внешней и внутренней политики российского государства в направлении учета всех рисков и вызовов гло­бального мира. Институциональный аспект воп­лощения этой идеи одновременно предполагает и ценностный аспект, означающий превращение идеологемы великодержавности в фактор мораль­но-политической консолидации ныне дезинтегри­рованного российского общества и его выхода из всеохватного кризиса национальной идентичности, а также из изрядно затянувшихся процессов тран­зитивного перехода к новому состоянию государс­тва и социума.
Библиография:
1. Абдулатипов Р.Г. Философ и правитель. Диалог о правлении. СПб.: Питер, 2004. — 112 с.

2. Ашавский Б.М. Глобализация: ее плюсы и мину­сы для России (правовой аспект) // Московский юридический форум «Глобализация, государс­тво, право, XXI век»: По материалам выступле­ний. М.: Городец, 2004. С. 34 — 39.

3. Козин Н.Г. Есть ли будущее у России? Критика исторического опыта современности. М.: Нор­ма, 2008. — 464 с.

4. Кокошин А. Реальный суверенитет в современ­ной мирополитической системе. М.: Европа, 2006. — 88 с.

5. Кочетков А.П., Кочетков А.А. Нужна ли России идеология в XXI веке? М., 2004. — 212 с.

6. Моисеев А.А. Суверенитет государства в меж­дународном праве. М.: Восток — Запад, 2009. — 384 с.

7. Пантин В.И., Лапкин В.В. Философия истори­ческого прогнозирования: ритмы истории и пер­спективы мирового развития. Дубна: Феникс, 2006. — 448 с.

8. Пастухова Н.Б. Проблемы государственного су­веренитета. М.: Норма, 2006. — 288 с.

9. Сальников В.П., Степашин С.В., Хабибуллин А. Государственность как феномен и объект ти­пологии: теоретико-методологический анализ. СПб.: Изд-во Фонда «Ун-т», 2001. — 203 с.

10. Тодд Э. После империи. Pax America — начало конца. М., Международные отношения, 2004. 231 с.



1 Пастухова Н.Б. Проблемы государственного суверенитета. М.. 2006. С. 220.

2 Кокошин А. Реальный суверенитет в современной мирополитической системе. Изд. 3-е. расшир. и доп. М. 2006.

3 Aшавский Б.М. Глобализация: ее плюсы и минусы для Рос­сии (правовой аспект) // Московский юридический форум «Глобализация, государство, право. XXI век»: По материа­лам выступлений. М, 2004. С. 3.

4 Пантин В.И.. Лапкин В.В. Философия исторического про­гнозирования: ритмы истории и перспективы мирового раз­вития. Дубна. 2006. С. 427.

5 Абдулатипов Р.Г. Философ и правитель. Диалог о правле­нии. СПб.. 2004. С. 6

6 Сальников В.П.. Степашин СВ.. Хабибуллин А.Г. Госу­дарственность как феномен и объект типологии: теоретико-методологический анализ. СПб.. 2001. С. 74 - 96.

7 Тодд Э. После империи. Pax America - начало конца. М.. 2004. С. 177.

8 Козин Н.Г. Есть ли будущее у России? Критика историчес­кого опыта современности. М., 2008. С. 462.

9 Российская газета. 11 сентября 2009 г. С. 3

10 Моисеев А.А. Суверенитет государства в международном праве. М.. 2009. С. 143.

11 Кочетков А.П.. Кочетков А.А. 11ужна ли России идеология в XXI веке? М.. 2004. С. 162 - 204.





Искушение — самый строгий экзаменатор нравственности. Казимеж Хыла
ещё >>