Редакционный совет - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Редакционный совет 1 102.69kb.
Редакционный совет журнала «Ведомости уголовно-исполнительной системы» 1 25.54kb.
Редакционный совет журнала "Известия высших учебных заведений России. 1 68.34kb.
Редакционный совет журнала 1 36.19kb.
Редакция редакционный совет 1 35.33kb.
Редакционный совет 12 3937.37kb.
Ббк 60. 54 К 40 Редакционный совет серии «Тендерная коллекция зарубежная... 5 855.2kb.
Статья должна быть тщательно отредактирована, содержать признаки... 1 31.92kb.
Редакционный совет журнала «Транспортное дело России» Editorial council... 1 211.49kb.
Л. Л. Коноплина Компьютерная верстка и дизайн: В. П. Бельков Редакционный... 10 2116.65kb.
Содержани е теоретический и научно-методический журнал. Издается... 1 206.82kb.
«О состоянии и принимаемых мерах по противодействию коррупции в Республике... 1 246.58kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Редакционный совет - страница №1/12





ВОЛГАXXI ВЕК

Литературно-художественный журнал

Главный редактор

Елизавета Данилова


РЕДАКЦИОННЫЙ СОВЕТ:

Михаил Лубоцкий

Михаил Муллин

Владимир Вардугин Евгений Грачёв

Галина Муренина

Юлия Бульина



Саратов

2009


9

2009

СОДЕРЖАНИЕ


ПОЭТОГРАД

Валерий КРЕМЕР. Вспомнить неба родной мотив 3


ОТРАЖЕНИЯ

Виталий КОВАЛЁВ. Любовь, любовь, любовь 9



останется мой голос

Александр МУРАХОВСКИЙ. Переплетенье времени и боли 45



отражения

Татьяна БРЫКСИНА. Трава под снегом (Продолжение) 55


ПОЭТОГРАД

Евгения ДОБРОВА. Вырезать ромбик из мамина платья 75


НА ВОЛНЕ ПАМЯТИ

Наталья ЛЕВАНИHА. Израильские арабески 80


ПОЭТОГРАД

Сергей БЕЛОРУСЕЦ. Заколдованные числа 126



в садах лицея

Оганес МАРТИРОСЯН. Дни, согретые тобою 129

Илья ВАСИЛБЕВ, Наталия ТРУЗГИНА, Зинаида СИЛКИНА. Осенняя песня ………………….. 131
КАМЕРА АБСУРДА

Владимир САВИЧ. Встреча 134


ЛИТЕРАТУРНОЕ СЕГОДНЯ

Михаил ЦАРТ. Две жизни, две дороги, две печали 143



Золотые ромашки ……………………………. 147
ДЕСЯТАЯ ПЛАНЕТА

Нина КОРОВКИНА. Каиново семя 150


КОНКУРС

Александра ВОЩИНИНА. Силуэты далёкого прошлого 191

ПОЭТОГРАД

Валерий


КРЕМЕР

ВСПОМНИТЬ НЕБА


РОДНОЙ МОТИВ...

***


Трепет утра. Колокол. Свет издалека.

Розовое облако.

Синяя река.

Круговерти спицы. Расставаний близь. Росчерк крыльев птицы И воронка – высь...

***

У реки, как небо, синей,



В двух шагах от зимней стыни Вновь стоишь, не зная, чей.

Что тебе опять приснится – Полукамню, полуптице, Сгустку тысячи лучей?

Выплеск воли, счастья случай, Ты твердишь себе, что лучше Присмиреть, умерить прыть, Говоришь: «Умолкнуть мне бы, Реять птицей, падать снегом, Как река и небо плыть.

Но струной любви и боли

По безмерной певчей воле

Мне звенеть и не смолкать. Душу, словно сеть, раскинуть, Чтобы всё, что мне покинуть,

В миг прощания обнять».

• Валерий Кремер родился в 1954 году в Саратове. Окончил филологический факультет СГУ. Служил в армии. Работал учителем в сельской школе, корре­спондентом и редактором в различных газетах Саратова. В настоящее время – заместитель главного редактора областной «Деловой газеты». Публикуется в периодической печати с 1973 года. Автор поэтических сборников «Путь» (1990), «Время Вдоха» (2000), «Путешествие к Центру Вихря» (2005), «Свидетельство о жизни» (2007). Публиковался в журналах «Волга», «Волга — XXI век», в альманахе «Саратов литературный». Член Союза писателей России.




СОН

Когда сомкнётся холода кольцо

И завьюжит — не выйти на крыльцо,

Уснут земля в снегу, вода в оковах.

Когда сомкнётся холода кольцо,

Я буду вспоминать твоё лицо,

Волос траву и голос родниковый.

Ты мне не дашь застыть, окостенеть,

Ты будешь так в душе моей звенеть,

Что станет жарко и утихнет вьюга.

Пусть мы на разных берегах реки,

Солжёт, кто скажет: «Как они близки!»

Мы не близки — мы проросли друг в друга.

Здесь, на далёком мёртвом берегу,

Я от безумств усердно берегу

И лёгкие, и печень, и аорту.

Вокруг обманно-мёртвые слова

И рифмы, как пароль: трава — мертва,

Чтоб знали: я — как все, такой же мёртвый.

Но ты толкнёшься вдруг, и я смогу,

Смеясь, остановиться на бегу

И ощутить: растёт в гортани слово.

Я оживу на несколько минут,

И все меня с опаской обойдут,

Издалека почувствовав живого.
***

Осенний день с нависшей тучей,

Как неудачей неминучей.

Рассветный город мокр и хмур.

И ты бредёшь среди прохожих,

Плащами модными похожих,

Как среди шахматных фигур.

Играя в жизнь, спешат на службу Изображать горенье, дружбу,

Ума пытливость и т.п.,

Неразличимые в толпе.

Быть схожим — лёгкая наука,

Но, Боже мой, какая скука

Твердить казённое ля-ля,

Хваля ферзя и короля!

А в голове при этом жуть —

Не съел бы завтра кто-нибудь!

Внутри пульсирует: «Могу!»

Но тяжесть долга гнёт в дугу.

Чуть дрогнут крылья за спиной —

И снова страх встаёт стеной.

Что ж, твой черёд, мели, Емеля,

Про дивный свет в конце туннеля,

Усердней собирай свой пазл,

Пока не сдавит душу спазм.

Что наша жизнь? — Игра и случай,

Уколы проволоки злючей,

Путь преграждающей к Себе.

Но вспыхнет Тайной взгляд в Судьбе,

Перевернёт песок в часах,

И вмиг — всё на своих местах.

Вот он — твой мир, цветной, родной,

За нарисованной стеной.


ВИРАЖ

Разбивалось время о стекло

Лобовое. Мчались мы куда-то.

Нас к черте невидимой влекло,

За которой брат вставал на брата.

Каплями стекали наши дни,

Вместе с ними убывала сила.

Жизнь звалась «А ну-ка, отними!»,

Корчилась, горбатого лепила.

И у края стало ясно вдруг,

Что неслись не мы, а наши тени.

Все дороги мира — только круг

По стене. По сбитой наспех сцене. Если ты — не ты и та — не та,

слова летящие чужие,

То овраг кричит, что высота,

В слепнущие стёкла лобовые.


В СТИЛЕ РОК

Дело не в том: перо или карандаш.

Дело не в том: тысяча или нож.

Дело не в том, за что ты себя продашь.

Дело в том, что ты себя продаёшь.

Ты сам выбираешь, петь тебе или выть,

Или молчать, подняв воротник пальто,

Здесь, где каждый сам выбирает: быть

Или уйти в никуда, никогда, ничто...

***


Ты напомни тот сон, напой мне.

Пел и плакал, да позабыл.

Опустела моя обойма.

В пыль состарился прежний пыл.

А казалось, что не взорвётся

Та стальная и чуткая тишь.

Только он ведь всегда найдётся

В обороне, мальчиш-плохиш. Надоело кричать речёвки,

Жить примстилось на авеню.

Не тяни к чужому ручонки:

Всё запродано на корню.

Ни на что нет надежды, кроме — Вспомнить неба родной мотив. Буржуинство тогда не сломит — Просто выплюнет, надкусив.

***

Взгляни вокруг — кому ты свой? Себя окликни — кто ответит?



На этом бутафорском свете

Ты Настоящему чужой.

На этом чёрно-белом свете По-настоящему живой

Не нужен ты ни тем, ни этим,

А только музыке одной.

***


Пять минут ещё есть. И душа налегке.

Свет втекает рекой сквозь ресницы.

Время сжатое бьётся в моём кулаке,

Словно сердце испуганной птицы.

Я средь ночи проснулся, боясь опоздать,

И смотрел, сонным стрелкам не веря,

На часы, и, уснув, продолжал их сжимать,

Как блестящий овал силомера.

Ты прости меня, утро, и небо, прости,

Что в привычном порыве бесплодном

Я присвоить хочу, зажимая в горсти

То, что было и будет свободным.

Чем сильнее сжимаешь свой век, — до строки,

До сомкнувшихся кольцами истин,

Тем упрямей разбег молчаливой реки,

Тем больней отчуждение листьев.

Я подсыплю секунд в каждый будущий день

И построю высокие дни.

Но песок торопливый стечёт между стен,

И испуганно дрогнут они.

Потому что, когда очень хочется петь,

Нужно петь, обо всём позабыв.

Так деревья не властны листвой не шуметь.

Что мы выстроим, песню убив?

Если что-то и нужно успеть — лишь понять:

Кто мы этому свету зари?

Пять минут ещё есть на раздумья. Лишь пять.

Нет. Уже только три, только три.

***

Кто мы? Что мы? — Лишь касанья



Тайных струн в тумане дней,

Одинокие скитанья по окраине своей.

Чтоб, со временем стихая,

Вдруг взглянуть глаза в глаза,

Выдыхая и вдыхая

Найденные небеса.

***

Замираем у порога



Близости и медлим чуть:

Пусть продлится хоть немного

Время вслушиванья в суть,

Пусть найдёт на дне мгновений

Первые свои слова

Нежность до прикосновений —

Грезящая тетива...

***


Счастье жить — не вычерпать до донца,

Каждый день благодаря Творца,

Как листва, просвеченная солнцем,

Дышащая нежно у лица.

Счастье любованья и покоя —

Вечностью протянутая нить,

Чтобы свет живой впитав душою,

В толкотне мертвящей сохранить.


***

Бессонной комариной ночью

Пригрезится, что Бог незряч,

А мир лишь крови, крови хочет

И каждый — жертва иль палач.

Но есть рассвет. И, слава Богу,

Он неизменен. И тогда

Виднее из окна дорогу,

Что бесконечна и тверда.

И что бы ни напела тьма,

Мир слеплен из любви и праха,

Но каземат возвёл из страха

И сходит в нём теперь с ума.

Когда ж, хотя бы на мгновенье,

Свой страх он сможет побороть — Светящаяся мощь Творенья

Вольётся в алчущую плоть.

***

Слетают прямо в душу с неба



Снежинки первые, искрясь.

А ты ещё Собою не был,

Жил, только чуть приотворясь.

Тебе и сладостно, и колко

Шептать, как в детстве: «Здравствуй, снег!

Прости за то, что слишком долго

Вынашиваю свой побег».

Нам не дано искриться снегом,

Мы для другого родились:

Успеть единственным побегом

Взойти, толкая душу ввысь.


ОТРАЖЕНИЯ

Виталий


КОВАЛЁВ

любовь, любовь,

любовь...

В кукольном спектакле «Необыкновенный концерт» Сер­гея Образцова есть такая сцена. После французской песни появляется конферансье и произносит: «Да... любовь, любовь, любовь! Эти три понятия...» Мне эта фраза всегда очень нравилась. Хочу предложить несколько набросков на эту тему.


учитель

В детстве я не подозревал о существовании латышей, и один из приходивших в наш дом гостей заинтересовал меня тем, что говорил на непонятном языке. Одно слово он про­износил особенно часто — paldies (по-латышски «спаси­бо»), вот так — дядя Paldies — я и стал его звать. Он охот­но откликался. Он был единственным из гостей, кто меня замечал, играл со мной. А ещё он рисовал в моём альбо­ме то, что я просил. Иногда он брал мою руку, держащую фломастер, и начинал рисовать моей рукой. Так мы рисо­вали вместе. При встрече этот удивительный человек про­тягивал мне руку для пожатия. Мне это нравилось. Рука была у него большая, тёплая и сильная.

Так случилось, что много лет мы не виделись. За это время я поступил в художественную школу, и, когда был в 9-м классе, мой отец решил, что мне не помешает допол­нительно поучиться у мастера. Он дал мне адрес мастер­ской своего друга, и я отправился в мастерскую профессо­ра Академии художеств. Да, это был именно он, мой друг из детства. Я с удивлением обнаружил, что он такой же старый, высокий, с прямой спиной и пристальным взглядом из-под белых бровей.

Он посмотрел мои рисунки, помрачнел и процедил: «Ты не умеешь рисовать! Посмотри, как ты рисуешь глаз! Глаз — это шар, его обтягивают веки, у глаза есть два угол­ка, надо знать, как они устроены. Посмотри, как ты рису ешь нос! Нос строится из плоскостей, где они? А губы! Где плоскос­ти? В общем, приходи ко мне через каждые два дня и... держись!»

• Виталий Ковалёв родился в 1957 году. Закончил Латвийскую Академию худо­жеств. В Латвии публиковался в журнале EVA@ADAM http://www.eva-adam. lu/main.http. Печатался в калифорнийском русскоязычном издании West — East http://www.Westeast.us, которое распространяется по всей территории США и Канады, в журнале «Волга — XXI век» (Россия, Саратов).

Начались занятия, он заставлял меня рисовать отдельные части лица, ухо, руки. Он кричал, чертыхался, срывал лист с моего моль­берта, садился на моё место и показывал, как надо это делать, потом снова сажал меня и давал задание. У него была манера отмечать конец занятия хлопком в ладоши. Причём хлопал он за моей спиной и всег­да так неожиданно, что я подскакивал и едва не ронял карандаш. Это он? Тот самый человек? Я его не узнавал. Уходя от него, я скрипел зубами от злости. От урока к уроку я ненавидел учителя всё больше. Однако вскоре с удивлением обнаружил, что стал рисовать лучше и впервые получил пятёрку по рисованию за полугодие.

«Семь потов я с тебя согнал», — говорил он потом довольно.

В Академии он преподавал мне целых шесть лет, и был он самым строгим из всех учителей.

После Академии наши пути то пересекались, то расходились. И вот они пересеклись в последний раз. Однажды я узнал, что у него инсульт и что он безнадёжен. Вечером поехал в больницу. Когда вошёл в палату номер 13, то сразу понял, что надежды нет. Здесь лежали умирающие, причём и мужчины, и женщины в одной пала­те. Все они были без сознания, неподвижны. Он лежал без сознания на кровати у окна, тело его онемело, за исключением правой руки. Она была поднята и совершала быстрые круговые движения в возду­хе. Его рука рисовала! Это было так ужасно! Я подошёл и взял его за руку. Наши руки совершали круговые движения в воздухе, мы рисова­ли последнюю страшную картину. Безжизненное лицо на миг оживи­лось, он как будто во что-то вглядывался в своём, уже далёком мире. В том мире кто-то коснулся его, и он успокоился. Рука его опусти­лась на кровать.

Я шёл по улице, снег хлестал меня по лицу. Было горько оттого, что я ему так и не успел сказать, что я его люблю.


море ночью

Однажды я оказался у моря около двенадцати часов ночи. Дул сильный ветер, волны с грохотом разбивались о берег и далеко зали­вали пляж. Мне казалось, что я совершенно один, но в темноте у воды я увидел лавку, на ней сидел человек. Чуть поодаль, судя по силуэтам, стояла девушка с огромным догом.

— Фас! Взять его! — закричала она собаке, указав на меня рукой. Собака бросилась с лаем ко мне, лаяла прямо у руки, но не при­ближалась.

Её спутник продолжал сидеть неподвижно, только уголёк сигареты в темноте то зажигался, то гас.

Собака перестала лаять и отошла, я повернулся и пошёл вдоль берега прочь от них. Вскоре я услышал шаги за спиной. Меня догнал тот мужчина.

— Ты не обижайся на неё, — сказал он устало. — Мне это уже всё самому надоело. Понимаешь, у неё рак крови. Она умирает. Её дела совсем плохи, недолго осталось. — И, помолчав немного, добавил раздражённо: — Сколько это может продолжаться! Послать бы её к

чёрту!

Он, махнув рукой, резко повернулся и пошёл в темноту. Я стоял и дышал морским ветром.



А ночью здесь действительно было красиво. По бокам залива пере­мигивались маяки, в море светились огни нескольких кораблей. Но я решил идти домой. Приблизившись к тому месту, где натравили на меня собаку, услышал в темноте плач девушки.

— Милый! Хороший! Что же с тобой будет! — говорила она.

Я видел, что она сидит у воды и обнимает собаку. Её спутника не было видно.


  • Хороший! Хороший! Ты один любишь меня. Она заметила меня и поднялась.

  • Подожди, — сказала она мне.

Когда она подошла, я в первый раз смог её разглядеть. Девушка была необычайно красива, но какой-то странной красотой. Или это не красота? Совершенно бледная, даже в полумраке это видно, и в глазах... Не знаю, что в них было. Какая-то пропасть была в её гла­зах. Она стояла рядом, лицо её было просто светлым ликом ангела, но при этом вся она была как капля яда, от неё шёл холод.

— Послушай, — сказала девушка, как будто задыхаясь. — Меня выгнали из дома. Мне нужно найти другое жильё. Можно я на день или два оставлю у тебя вещи. Я не могу с ними ходить. Можно? Так получается, что у меня... больше никого и нет, кого я могу попросить об этом. — И она улыбнулась. — Я, когда гуляла с собакой, видела, где ты живёшь.



  • Конечно, приноси, — ответил я.

  • Я принесу утром.

А потом она присела и, обняв собаку, посмотрела на меня.

— Это мой друг. Это мой единственный друг! — сказала она с улыб­кой. — Он меня никогда не забудет.


море днём

Тёплый солнечный день. Я еду вдоль моря на велосипеде. На море волны, много загорающих людей, а у воды копошится голопузая ребят­ня. Когда я подхожу к одному из таких карапузов, он на миг отрыва­ется от песочного замка и смотрит на меня большими глазами.

Я захожу в море и плыву, поднимаясь на волнах, и тогда вижу пляж, залитый солнцем, а когда опускаюсь в провалы между волна­ми, тогда не вижу ничего, кроме неба и чаек. Совсем незаметно меня прибивает к мужчине и молодой женщине в воде. Она, закрыв глаза, обнимает его за шею, я сразу вижу, что они, как принято говорить, занимаются любовью. Я стараюсь отплыть от них подальше, но волны снова несут меня к ним.

Чуть позднее на берегу я снова вижу эту парочку выходящей из воды — её, пышнотелую, в голубом купальнике, и его, мускулистого, загорелого «мачо». Они тоже садятся на велосипеды и едут впере­ди меня. Но вот женщина увеличивает скорость и далеко отрывается от своего спутника. Минут через пять она подъезжает к полноватому мужчине, который её тепло целует, а она, наклонившись над детской коляской, что-то там поправляет. Мне становится понятно, что это муж и жена. А вскоре подъезжает и «друг» её мужа, с которым она «купалась» в море, и все они начинают играть в волейбол. Я остав­ляю эту «идиллическую картину» позади и отправляюсь дальше.

Вот на велосипеде едет девушка и разговаривает вслух. Но это не сумасшедшая. Просто она говорит по телефону, который прикреплён к её уху под волосами. Её майка вся в искусной имитации разрывов, кажется, что девушка только что вырвалась из рук маньяка.

Проезжает мимо на велосипедах группа иностранцев. На всех велосипедные защитные шлемы, налокотники, наколенники, велоси­педные перчатки и очки. Я, лишённый всей этой амуниции, в своей майке и шортах, похож на местного туземца, проезжающего мимо приезжих белых людей. Но мой велосипед с воздушным амортизато­ром в сто раз лучше, чем их велосипеды.

Атлетически сложенные парни совершают пробежку вдоль моря. Глядя на них, не столь атлетически сложенные мужчины расправляют плечи и подтягивают животы. Но они быстро забывают об осанке и приобретают прежние очертания. Их и так любят.

А вот прямо в воде стоит лавка, на её спинке, поставив ноги на сиденье, заливаемое волнами, сидит девушка и плачет, глядя в море. А чуть поодаль гурьба малышей занята постройкой замков и тонне­лей. Совершенно голые, только на девочках блестят бусики и серёж­ки. Дети заняты важными делами: носят в ведёрках воду из моря, кидаются мокрым песком, ищут янтарь среди ракушек, «плавают» по мелководью, перебирая руками по дну и шлёпая ногами по воде с отчаянными призывами, чтобы их мамы на них посмотрели с берега. Выпятив загорелые животы, дети сосредоточенно лижут мороженое, кричат, смеются, плачут, отнимают что-то друг у друга и смотрят на меня огромными глазами, когда я проезжаю мимо. Ко мне подбегает голый крошечный мальчуган.



  • Я не просто так кидаю песок в воду. Я прогоняю чужие кораб­ли! — сообщает он мне доверительно.

  • Молодец! — говорю я ему серьёзно и еду дальше вдоль моря, что раскинулось как любимая книга, у которой нет конца.


художница

В нашей художественной школе появилась новая ученица — Ната­ша. Только и слышно было, что она, учась в девятом классе, уже пре­восходит лучших учеников 11-го, выпускного класса. Но так получа­лось, что мне ни разу не удавалось её встретить. Наша школа и Ака­демия художеств располагаются в одном старинном здании. Таин­ственные коридоры, лестницы, ведущие под крышу, где находятся мастерские. Сквозь высокие готические окна на всё падает загадочный свет витражей. Проходящие в этом свете окрашиваются в причудли­вые цвета и словно распадаются на кусочки яркой мозаики.

Я встретил её в пустом коридоре, она шла мне навстречу. Светло-русые волосы, длинная коса до пояса, за стёклами очков — вниматель­ные серые глаза, и на губах — лёгкая усмешка. Рубашка на груди рас­стёгнута до опасного предела, потёртые джинсы в краске. Она про­шла мимо, и на меня пахнуло прохладой весенних листьев. Или это ветер влетел через открытое окно, за которым шумели деревья? А ещё я почувствовал запах масляной краски и сигаретного дыма.

Потом мы часто виделись в узких коридорах, переходя из помеще­ния в помещение. И неизменно я замечал чуть насмешливый взгляд, но ни разу не слышал её голоса. Прошло около месяца, и я стал часто встречать Наташу у окна возле нашей мастерской. Я выходил в перерыве в коридор и каждый раз видел её стоящей у стены с книгой. Меня заинтересовало, что же она так увлечённо читает. Ведь книгу-то она держала в руках перевёрнутой «вверх ногами».

— Интересная книжка? — спросил я её, заглядывая в книгу. — На каком языке написано?

Она подняла на меня глаза, сверкнула тонкая золотая оправа её очков.

— Наконец-то ты догадался! — сказала она, смеясь, и сделала дви­жение, как будто хотела стукнуть меня книгой по лбу.

Мы подружились, стали встречаться и... полюбили друг друга. Тёп­лая ранняя весна была в разгаре, в воздухе был разлит аромат клей­ких липовых листьев. Как хорошо дышится, когда впереди лето, а любимые глаза так близко! Мы уезжали в лес, целовались, рисова­ли и возвращались в темноте. Шли по асфальтовой дороге, освещённой фонарями, под звёздами, между двумя тёмными стенами лесного парка. Всё только начиналось!

Но пришёл странный день. Я ждал её в парке и наконец увидел её идущей в самом конце аллеи. Она была очень далеко, но у меня при виде её упало сердце. Походка, взгляд — всё говорило о страшной беде. Я стал допытываться, что случилось. Но она успокаивала меня, говоря, что всё хорошо. Однако лицо её было бледным и несчастным.

— Я хочу подарить тебе блокнот, — сказала она, протягивая мне свёрток.

Я развернул пакет, достал из него небольшой красивый блокнот и, открыв его, прочитал на первой странице:

«Будь счастлив!»

Наконец она успокоилась, посмотрела мне в глаза и, взяв за руку, сказала: «Пошли! Не будем думать ни о чём плохом».

Я был уже студентом Академии художеств, а она продолжала учиться в школе. Мы виделись каждый день после занятий, а летом я приезжал к ней на практику. На целые дни мы уходили в поля, в леса, а возвращались затемно. Но вот пришёл последний день практи­ки, завтра — смотр, а у неё не хватало одной композиции. Было уже темно, мы спускались с покатой вершины холма в низину, залитую, как чаша, туманом. Туман доходил нам до колен, потом до пояса, и вот мы уже шли по грудь в тёплом тумане.

— Давай ляжем и посмотрим, как там, под туманом, — сказала она. Мы легли на траву, смотрели вверх, и ничего уже не видели наши

глаза...


— Ты успеешь? — спросил я её.

— Конечно! Я всё уже придумала. Я могу сделать эту работу с закрытыми глазами.

Она стала рисовать рукой в воздухе, поднимая её всё выше, а рука постепенно таяла в тумане.


следующая страница >>



Вечная любовь: около шести месяцев. Янина Ипохорская
ещё >>