Рассказы Художник Наталья Дорофеева Литературный редактор Янина Кузина Технический редактор Раиса Грайфер - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Серия Спортивная психология в трудах отечественных специалистов 19 5135.19kb.
Об участниках встречи: Милях Наталья Анатольевна (псевдоним Наталья... 1 33.65kb.
Научный редактор Редактор Художественный редактор Корректоры Верстка С. 31 8901.82kb.
Слово редактора Главный редактор Белка Елена Литературный редактор 9 2698.37kb.
Создание нового скина Введение. MasterBitmap Редактор скинов (ASkinEditor) 1 90.71kb.
Оппозиция 24 4191.72kb.
«Виль Липатов певец земли Тогурской» 1 63.48kb.
Научный редактор 14 3246.4kb.
ббк88. 4 3-47 Главный редактор Д. И. Фельдштейн 19 5351.38kb.
Несколько замечаний о философской ситуации1 (интервью с С. Хоружим) 1 142.54kb.
«Компьютерная графика. Графический редактор adobe photoshop. 1 79.34kb.
Дата последнего изменения документа: 2011. 11 5 819.03kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Рассказы Художник Наталья Дорофеева Литературный редактор Янина Кузина Технический - страница №1/9



Светлана КУЛИКОВА

ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ ЗНАКОВ
Рассказы

Художник Наталья Дорофеева
Литературный редактор Янина Кузина
Технический редактор Раиса Грайфер

Светлана Куликова живёт в Подмосковье. По профессии журналист. Работала корреспондентом, телеведущей, ответственным секретарем, выпускающим редактором в разных городах России, куда ей довелось попасть вслед за мужем – офицером.


Лауреат конкурса профессионального мастерства журналистов «Бронзовая сова - 2004», а также международных литературных конкурсов «Перекресток-2009» и «Жизнь прекрасна».
Работает редактором в частном книжном издательстве.


От автора

Перед журналистом всегда стоит задача писать коротко: газетная полоса и журнальный разворот вмещают не больше 10 тысяч знаков с пробелами. Хочешь, не хочешь, а надо уложить все мысли и чувства в этот размер. Когда газетно-журнальная пора моей жизни осталась позади и я могла уже развернуться даже на роман в несколько сот страниц, некий ограничитель внутри продолжал работать. Поддерживали его и условия литературных конкурсов: как только у меня возникало желание отправить что-нибудь на суд профессионального жюри, тут же обнаруживалось, что принимаются произведения размером не более десяти тысяч знаков. Что это за цифра такая магическая в литературе? Не знаю. Только мне она оказалась близка по духу: я люблю писать коротко. Поэтому, когда сборник уже сложился, я его так и назвала: «Десять тысяч знаков», хотя некоторые рассказы существенно превышают этот размер. Впрочем, не только поэтому. Каждое, даже совсем незначительное событие в нашей жизни – знак свыше. Часто мы не умеем его расшифровать, иногда вообще не замечаем, но знаки всё идут и идут – тысячи, десятки тысяч иероглифов судьбы, начертанных Творцом. Некоторые из них я попыталась перевести на знакомый читателю язык... Иногда меня упрекают в том, что я остаюсь журналистом, и по стилю мои рассказы напоминают статьи; иногда – что статьи похожи на литературные рассказы. Наверное, это неважно, главное, что каждого своего героя я знаю, люблю, судьбы их реальны, в каждой есть своя «изюминка», и мне очень хочется, чтобы читателям они были так же интересны, как мне.




МОСКВИЧКА

Нине Николаевне Фураевой посвящается.

…Марьяна снова и снова набирает номер. Длинные гудки. Впервые за два года их знакомства Ольга Степановна не отвечает на звонки. Это может означать только одно: её земная жизнь завершилась. Наверное, надо поехать на Арбат, зайти в старый дом, узнать, как она умерла, и где её похоронили, но… Марьяна не поедет. Пусть её теплые чувства к Ольге Степановне никогда не остудит холод скорби. Пусть старая москвичка навсегда останется в памяти живой, весёлой, счастливой…

В те годы Марьяна буквально захлебывалась жалостью к себе. Провинциалка, привезенная из небольшого сибирского городка в столицу вышедшим в запас мужем–офицером, она с трудом привыкала к жизни в мегаполисе. В детском саду не было свободных мест, и Марьяна вынуждена была сидеть дома с пятилетним сыном. Конфликт со свекровью испортил супружеские отношения.


Дни молодой женщины проходили в бытовых хлопотах. А вечером, когда приходили хмурый муж, которому никак не удавалось найти работу по душе, и его мать, презиравшая «безродную» невестку, тоска сжимала горло, очень хотелось куда-нибудь сбежать.
Бежать было некуда – Марьяна рано осиротела. Поэтому она уходила «погулять» в ближайший парк, где праздно сидела на скамейке и, случалось, плакала. В один из таких вечеров она встретилась с Ольгой Степановной Тихомировой.
Они не стали ни подругами, ни даже близкими приятельницами. Но именно Ольга Степановна примирила Марьяну с Москвой, научила любить этот город и счастливо жить в нём…

…Марьяна опустила трубку на рычаг и задумалась, вспоминая редкие встречи с хрупкой старушкой.

Впрочем, определение «старушка» совершенно не подходило Ольге Степановне.


«Какая красивая старая дама!» – подумала Марьяна, когда тонкая со вкусом одетая седая женщина присела рядом с ней на скамейку.
Дама глубоко вздохнула и на выдохе произнесла: «Какое счастье!» Марьяна изумленно взглянула на незнакомку: чему это она радуется? На вопросительный взгляд женщина ответила с улыбкой: «Как хорошо, что вы здесь опять плачете!»
Изумление Марьяны высушило слёзы.
«Давайте вместе поужинаем, – синие глаза обволакивали теплом и доверием. – Я так не люблю ужинать в одиночестве!»
Через полчаса Марьяна сидела в крошечной квартирке, причудливо отрезанной от большой арбатской коммуналки, ела за красиво накрытым столом овсяную кашу с вареньем и рассказывала Ольге Степановне про жизнь свою разнесчастную. Новая знакомая сияла взглядом в лучиках морщинок и внимательно слушала, сидя с прямой как у балерины спиной на краешке стула.
– Ну почему она меня так не любит? – жаловалась Марьяна на свекровь. – Сама ведь родом из деревни, образование средненькое, говорит «пионЭры» и «пОртфель»… А я для неё «девка с улицы» только потому, что выросла в детском доме…
– Она любит вас! – Ольга Степановна коснулась руки Марьяны. – Любит и хочет быть вашей мамой, просто не умеет. Но она научится, поверьте. Какое счастье, что теперь у вас есть родные!
Слова Ольги Степановны привели Марьяну в недоумение – она ждала сочувствия. Причём тут счастье, если родня к ней так относится?
– Не знаю, куда и деваться, – по инерции продолжала добиваться жалости Марьяна. – Ненавижу Москву! Здесь люди такие холодные и злые…
– Не любить Москву невозможно, – лицо Ольги Степановны стало строгим. – Это некультурно.
Позже Марьяна узнает, что «некультурно» – единственная форма крайнего неодобрения и единственное ругательство в лексиконе старой интеллигентки.
– А вы давно живёте в Москве? – спросила Марьяна.
– Пять поколений моих предков покоятся на московских кладбищах, – снова подобрела Ольга Степановна. – Какое счастье, что я могу их навещать!

Марьяна стала изредка бывать у Ольги Степановны. В маленькой её «однушке» Марьяна встречала юных поэтов и седых художников, начинающих музыкантов и мэтров сцены… Беседы на тесной кухне нередко заканчивались заполночь. В них не было места нытью и жалобам. И Марьяна как-то вдруг осознала, что всё реже задумывается о своей «тяжкой доле». Любимые слова Ольги Степановны «какое счастье!», звучавшие, казалось порой, по совершенно неподходящему поводу, словно волшебное заклинание действовали на Марьяну.


Речь Ольги Степановны была чуть старомодной, но правильной. Она произносила «дощщь», «булошная», не «акала» манерно, как это делают новообращённые столичные жители, и ко всем обращалась на «вы».
Какая бы тема ни поднималась – новости культуры, исторические и политические коллизии, парадоксы науки – самым заинтересованным и отзывчивым собеседником всегда была Ольга Степановна. Поражённая обширной эрудицией этой необыкновенной женщины, Марьяна потихоньку выспрашивала подробности о ней у кого-нибудь из гостей – сама хозяйка дома говорить о себе не любила.
До революции Тихомировы относились к мелким дворянам. В каком году родилась Ольга Степановна, Марьяна так и не узнала. Разговоры о возрасте считались «некультурными». Были в роду и врачи, и священники, и торговцы, но Ольга получила редкую для женщины профессию математика. До войны она преподавала в университете, а во время войны оказалась в блокадном Ленинграде, о чем однажды сама проговорилась:
– Я получала увеличенную пайку хлеба как сотрудник особого подразделения, поэтому и выжила. Хотя вот – заработала эту некультурную болячку внутри…

Разговор о блокаде случился в тот день, когда Марьяна застала у Ольги Степановны на кухне Павлика. Откуда появился этот обморочного вида подросток неизвестно. Возможно, с улицы, как и Марьяна. Ел он жадно, громко стуча ложкой, и быстро смёл нехитрую диетическую пищу старой пенсионерки. Тогда-то Ольга Степановна и рассказала в скупых словах, как она – какое счастье! – пережила страшный голод, холод и болезнь, отнявшую у неё возможность иметь детей.


Накормив Павлика, Ольга Степановна пригласила его приходить всякий раз, когда он проголодается, потому что «ходить в школу с пустым животом это… хм… некультурно».

В Ленинграде Ольга Тихомирова работала в каком-то закрытом конструкторском бюро. Собственно, это была ссылка. Мужа Ольги Степановны перед войной отправили на Колым «За фамилию Лифшиц», как пояснил Марьяне один из гостей – бодрый старичок, блестяще читавший стихи Наума Коржавина. А «члена семьи репрессированного», то есть Ольгу Тихомирову сослали в некий оборонный «почтовый ящик».


Через десять лет, в конце «роковых сороковых» супруги встретились вновь. Марьяна сама слышала, как Ольга Степановна рассказывала какому-то толстому мужчине, представленному гостям как «талантливейший режиссер»:
– Мы с Лёнечкой вышли на волю почти в один и тот же день! Я приезжаю домой, а он картошку жарит! Какое счастье!
Счастьем было посещать выставки и слушать известного пианиста, купить новое издание любимого поэта и попасть на премьеру спектакля… Большим счастьем считались успехи друзей. Когда сначала муж Марьяны, а потом и она сама наконец-то смогли устроиться на хорошую работу, Ольга Степановна приняла новость как личную удачу и несколько раз повторила любимое «какое счастье!». А Марьяна радовалась и печалилась одновременно: и без того редкие встречи с Тихомировой стали ещё реже.

Одевалась Ольга Степановна хоть и старомодно, но с шиком и изяществом. Каждую зиму она щеголяла в роскошной шубе, купленной, по её уверениям, мужем Лёнечкой у Марлен Дитрих на международную премию. Премию за какое-то открытие Лёнечке выдали в валюте. Ввезти её в страну Советов было невозможно, обменять на рубли тоже. И Лёнечка конвертировал валюту в шубу. Где и при каких обстоятельствах немецкая актриса и советский физик совершили сделку, история умалчивает, но почти тридцать лет Ольга Степановна куталась в блестящий мех и выглядела при этом ничуть не хуже мадам Дитрих. Однако в минувшую зиму Марьяна увидела свою приятельницу в стильном драповом пальто. Посмеиваясь, Ольга Степановна пояснила, что шубу – какое счастье! – удалось выгодно продать, а вырученные деньги она потратила на качественные зубные протезы, потому что «старчески шамкать – это как–то… хм… некультурно»…


Лёнечка – Леонид Иосифович Лифшиц – давным-давно оставил свою Лёлечку вдовой. Ольга Степановна крайне редко вспоминала его прилюдно. Наверное, потому что «какое счастье!» к этой потере никак не подходило.
Мужа и мужчин вообще Ольга Степановна уважала и всякую критику в адрес сильного пола пресекала.
– Милая, – говорила она какой-нибудь жалобщице, завывающей о своей нелёгкой жизни рядом с неверным супругом. – Короля играет свита. Если вы хотите видеть своего благоверного Рыцарем, бьющимся за любовь Прекрасной Дамы, извольте для начала стать этой самой Дамой.
В ответ на вопросы о любви и романах в её жизни Ольга Степановна лишь загадочно улыбалась, теребила седую кудряшку у виска и декламировала Вертинского.
Как-то раз она попросила Марьяну настроить ей телевизор. В процессе настройки на экране вдруг возникло изображение голого мужского зада в обрамлении загорелых женских ног с соответствующим звуковым сопровождением. Марьяна не успела нажать на пульт, как в кнопку «вкл.\выкл.» ткнулся морщинистый палец с безупречным маникюром. Ольга Степановна села обратно в кресло и, секунду помолчав, тихо сказала:
– Всякая суть, вывернутая наизнанку и выставленная на всеобщее обозрение, выглядит… хм… некультурно… Будь то хоть чулки, хоть интимные отношения.

Марьяна запрокинула голову, не давая пролиться навернувшимся слезам. Она вспомнила, как однажды дома процитировала эту фразу, комментируя какую-то телеэротику.
– Вот-вот! Это ты верно сказала! – неожиданно поддержала её свекровь. – Сейчас даже пионэры норовят голыми в телевизоре показаться! Распутство это и больше ничего! Раньше такого не было.
С того дня отношения Марьяны с матерью мужа начали теплеть. Обе женщины признали, наконец, друг в друге родственные души. Когда свекровь впервые назвала невестку «доченькой», Марьяне очень захотелось позвонить Ольге Степановне, рассказать, поделится радостью, но… Закрутилась, не нашла времени…

Как-то раз, приехав в знакомый двор, Марьяна застала такую картину: перед подъездом стоял экскаватор в окружении возмущенных жильцов дома. В центре Москвы, в угоду новому строительству, шёл под снос очередной сквер. И старожилы готовы были лечь под машину, но отстоять уголок, где ещё их родители сажали липы и разбивали клумбы. Какая-то толстая жилищно–коммунальная тётка, полыхая лицом и размахивая бумагами, орала: «Всё законно!» Народ не верил. Вдруг дверь подъезда распахнулась. И вышла невероятно красивая седая женщина в строгом черном костюме и туфлях на шпильках – Ольга Степановна Тихомирова. Она шла к митингующим лёгкой походкой. И в такт её шагам позвякивали многочисленные ордена и медали. Такое Марьяна видела только в кино: оттягивая книзу полы пиджака, с двух сторон, почти до пояса располагались награды. Среди них Марьяна узнала звезду Героя Социалистического Труда.


Жители молчали, раскрыв рты. Тётка резко заткнулась. Ольга Степановна подошла к ней и несколько минут что-то тихо говорила. Марьяна издалека разобрала лишь несколько слов: «сквер», «дети», «правительство» и «некультурно».
Через полчаса со двора убрались все, включая экскаватор.

Интересно, подумала Марьяна, теперь, когда Ольги Степановны не стало, сквер, наверное, снесут…

Незаметно в Марьяне проснулся и набирал силу жадный интерес к художественным выставкам и театральным премьерам. Они с мужем полюбили гулять по московским улицам. И, открывая для себя всё новые привлекательные городские пейзажи, делились этими открытиями с мамой – так звала теперь Марьяна свою свекровь. А та вдруг решила, что «молодые должны управляться с хозяйством самостоятельно», и уехала жить в другой район к дочери. Марьяна с мужем – какое счастье! – решились на второго ребенка. УЗИ показало, что будет девочка. Захотелось немедленно сообщить эту новость Ольге Степановне…



…Она, конечно, была очень стара и ушла в вечность, как все старые люди.
За окном - весна... Уже зазеленел парк, где она впервые встретила Ольгу Степановну…
Да, Москва очень изменилась. И не только внешне. Новые поколения столичных жителей легко обходятся и без памятников прошлого, и без старых идеалов, помогавших людям оставаться счастливыми даже в самых тяжелых ситуациях. Вот только... Не стала ли теперь наша жизнь несколько… хм… некультурной?
Марьяна вытерла слёзы и положила ладони на живот, прислушиваясь, как внутри неё стучит сердце будущей москвички…

СТАЯ

– Ксюша, быстро в машину!


– Мамочка, ну, пожалуйста, давай возьмём Дика с собой, миленькая, хорошенькая!
– Доченька, не плачь! Он не пропадет, будет мышек в лесу ловить. А на следующее лето мы снова приедем, и Дик нас встретит… Мы не можем, не можем взять собаку! С ней некому гулять… и вообще.... в квартире паркет… Иди в машину, я тебе сказала!
– Марина, ты скоро? Нам ещё четыре часа ехать!
– Подожди, Лёня, у неё истерика…
– А–а–а–а… Дик, миленький, собаченька моя–а–а–а! – рвалась из материнских рук Ксюша.
– Гав! Гав–гав–гав! – шумно носился вокруг машины её любимец – черный лабрадор Дик. Пёс не понимал, что происходит, но общая суета и шум волновали его.
– В машину, чёрт побери! – Марина буквально кинула дочку в детское кресло на заднем сидении и застегнула ремень.
– Убери псину с дороги! – Лёня раздражённо крутанул ключ в замке зажигания.
«Бах! Трах!» – хлопнули двери «джипа».
«Р–р–р–р» – пробуксовали колеса в проселочной грязи, замешанной на холодном осеннем дожде, и семья Колесниковых, три месяца снимавшая дом в деревне Гулькино, отбыла обратно в город.
Ксюша продолжала кричать, захлёбываясь слезами. Марина, чувствуя недовольство мужа, не выносившего детские вопли, старалась отвлечь внимание дочки:
– Смотри, малыш, какой зайчик бежит… беленький…
– Где? – слезы зависли в больших детских глазах, и Ксюша с любопытством посмотрела в затемненное стекло.
– Проехали уже. Хочешь яблочко?
Машину бросало на ухабах, но скоро она вырвалась на трассу, и под ровный гул мотора девочка заснула. Она не видела, как Дик изо всех своих собачьих сил бежал за «джипом», как испугался потока автомобилей и остановился у края шоссе, недоуменно глядя вслед черной машине, увозившей его самых любимых людей. Не видела, как прилёг у обочины уставший «беленький зайчик» – симпатичная кудрявая болонка Тяпа с красным бантиком на макушке. Ночь Тяпа провела, зарывшись в палые листья, в канаве у своего запертого на замок дома. Утром голодная, покрытая репьями, она снова отправилась искать хозяйку, которую вчера неизвестно куда умчал желтый автомобиль с черно-белыми шашечками на боку…
В километре от Гулькино на опушке леса Дика и Тяпу встретила Стая.

***


Года два назад это началось.
Все окрестные деревни загудели: с дворов начала пропадать мелкая живность: куры, утки, кошки и даже собачонки. У одних хозяев от привязанного возле крыльца Тузика остались только цепь с ошейником да кровавый след к подзаборному лазу. Вначале думали, лиса шалит, а может, и волки таскают, но потом кто-то углядел – собаки!
И прежде бездомные шавки в районе хулиганили: то помойку раскидают, то какой-нибудь оголодавший пёс, унюхав колбасу в сумке, привяжется к покупателю магазина, а начнут гнать – облает… Но, чтобы по сарайкам воровать – такого не бывало, хотя по-прежнему, каждую осень, как только дачники разъезжаются по городам, два–три барбоса непременно остаются беспризорными.
Раньше к весне четвероногие бродяжки обычно сами собой исчезали: кто-то в мороз окочурится, кого-то съедят жертвы «чёрных» риэлторов – бомжи, что время от времени появляются в отдалённых деревнях. Продав городскую квартиру за бесценок, одинокие пьянчужки выписываются в какую-нибудь сельскую развалюху, малопригодную для жизни, а то и вовсе давно уже не существующую. После болтаются окрест, прибиваются к собутыльникам – местным жителям и оказываются в конце концов или на том свете, или в тюрьме… Так вот, некоторые бомжи не гнушаются собачатиной закусывать: отловят псинку, сварят и слопают за милу душу. Но однажды, надо же такому случиться, всё наоборот вышло: обнаружили грибники в лесу обглоданный труп очередного деревенского «новосёла». Экспертиза установила: волки потрудились или собаки. Все окрестные деревни содрогнулись и немедленно приняли меры: укрепили заборы и калитки, заделали лазы. Только это мало помогло – кражи продолжались.
У фермера Семёнова какой-то большой зверь разорил крольчатник. Правда, никто вора толком не разглядел: серая тень бесшумно скрылась в неприметном подкопе – только хвост мелькнул. Семёнов с ружьем выскочил – и ну палить! Соседей напугал, а зверя – ничуть. На следующую же ночь хищник в другом месте вырыл лаз, отодрал сетку от клетки и ещё одного кролика утащил…
То в одной, то в другой деревне начали появляться бродячие своры. Небольшими группами они деловито пробегали по улицам и исчезали в неизвестном направлении, словно разведали, что им надо, да и затаились до поры. Однако в последнее время всё реже люди и собаки стали расходиться тихо-мирно. В Гулькино среди бела дня псы напали на бабку Затевахину. Не тронули, правда, но облаяли и до уссачки напугали. Конечно, бабка и сама виновата: выпивши шла, песни орала и палкой размахивала. Но всё равно страшно. Всем ведь известно: если бродячая собака человека не боится, то рано или поздно непременно кинется. И хоть заорись «На помощь, на помощь!» – никто не прибежит. Вымирает потихоньку Гулькино. Молодёжь в город подалась, старики один за другим на погост перебираются.
Опустевшие дома предприимчивые люди скупают, но сами в деревне не живут – дачникам сдают или сносят, а пустыми участками торгуют. На тех участках новые владельцы коттеджи возводят, но, опять же, не для того, чтобы там селиться, а чтобы повыгодней продать. Новостройки долго стоят пустые, пока на них найдутся хозяева. Но и въехав в каменные хоромы, новые гулькинцы отчего-то не спешат со старожилами дружиться. Кто поселился за высоким забором и чем занят, коренные деревенские жители не знают, хотя испокон веку отличаются любопытством. Только осталось в деревне этих самых коренных полтора пенсионера во главе с хромым Митричем – ветераном-активистом. Раньше-то – ого-го! – эти мужики и бабы от зари до зари в колхозе социализм строили и ударным трудом страну крепили, а сейчас… Кто ещё живы – все немощные уже, больные, редко когда встретятся, чтобы новостями обменяться или о прошлом повспоминать…
Летом, правда, деревенька оживает. Звенит детскими голосами, пахнет цветами и скошенной травой. А по осени опять вымирает: многочисленные дачники отчаливают в город, оставив местному населению стихийные помойки и брошенных собак, которые прежде особого беспокойства не доставляли, а теперь, вот, стали настоящим стихийным бедствием…

Никому и невдомёк, что начало этому бедствию положил гулькинский старожил Митрич. Услыхал дед где-то, что если течную суку привязать в лесу, то к ней непременно придёт волк. Родившиеся от хищника щенки будут лучшими в мире охранниками: молчаливыми и злыми. На грядущий помёт выстроилась очередь. Взять в хозяйство уникального сторожа хотели и фермер Семёнов, и директор лесопилки Гукасян, и шашлычник с трассы Муса Мусаилов, который клялся, что ни разу в жизни собачьего мяса на шампур не насаживал и никогда не станет этого делать. Митрич отвёл свою овчарку Стрелку подальше в лес, привязал и… запил. Через неделю он с трудом нашел в чаще приметное дерево с огрызком веревки…


Митрич давным-давно позабыл о своих грандиозных планах выведения сторожевых волкособак, о пропавшей суке, которую, как он считал, в лесу съели волки, и вместе со всеми возмущался проделками четвероногих бандитов. Он и не подозревал, что Стрелка не только выжила, но и родила щенка.

Что за сила вошла в кровь Вожака в тот день и час, когда на вой голодной овчарки вышел из леса желтоглазый серый зверь и помог ей освободиться? Каким таким затейливым образом зов природы свёл в один организм гены прирученной суки и дикого самца? Никто не знает. Только после той встречи в положенный срок появился на свет молчаливый, безжалостный, не способный на любовь и верность полуволк.


Как рос Вожак, и почему он не ушёл в глухие леса с семьёй своего отца – неизвестно. Но спустя два года участковый милиционер Пал Палыч Мотыгин, замученный многочисленными жалобами на собачьи бесчинства, поставил проблеме социальный диагноз:
– Это, блин–трамплин, стая орудует. И у неё есть главарь. Скорее всего, дикий, но с человеком знакомый. Сам зверь, он и в каждой домашней псине умеет разбудить зверя … Собаки, блин–трамплин, они ведь все от волков произошли, потому в каждой есть волчий ген. Просто у одних этот ген большой, потому они злее, а у других маленький – те потрусливее будут. Но всё равно, блин–трамплин, гена пальцем не раздавишь. Главарь собак собирает, чтобы, значит, выжить. Они на него работают: добычу носят и на себя внимание отвлекают. Главаря поймаем – всей стае конец! Только как его поймать? Наши-то леса, блин–трамплин, поди, прочеши!..

***


Но Стая жила не в лесу. Чего там делать? Разве только летом поохотиться, а постоянно жить – слишком холодно и голодно. Вожак, унаследовавший от отца звериное чутье, а от матери – бесстрашие перед человеком и его громыхающей, вонючей цивилизацией, поселил своих подопечных в яме возле дороги. Там, где вдоль асфальтовой ленты проходит магистральный теплопровод от местной ТЭЦ к селу. На ферме, на лесопилке и в больнице всегда горячая вода нужна, потому яма, вырытая Вожаком над трубами, круглый год сухая и тёплая. Проносящиеся мимо машины поначалу пугали собак своим рёвом, но присутствие невозмутимого лидера вносило в смятенные души уверенность и бесстрашие…
– Вот, ещё двое прибились, придётся яму расширять… Ишь, аристократы! – презрительно думал Вожак, глядя на кокетливый бантик Тяпы и кожаный с заклепками ошейник Дика. – Хоть и породистые, за деньги купленные, а все равно никому не нужны оказались!
Хозяин Стаи пристально рассматривал новичков, пытаясь прочувствовать, будет ли от них толк в битве и на охоте? Не станет ли ему соперником холёный лабрадор Дик?
– Ну что, братва, жрать хотите? – презрительно фыркнул Вожак.
Тощий чёрный Плюш у его ног подобострастно хихикнул:
– Хотят, конечно! Им же ни хрена запасов не оставили. Идите, говорят, в лес мышек ловить!
Дворняжка Плюш родился двенадцатым щенком у дворовой суки фермера Семёнова Сойки. Одиннадцать его братьев и сестёр фермер сразу после рождения утопил в выгребной яме, а последнего Сойка спрятала в поленнице. Обнаружился последыш, когда уже сам стал выползать. Убить подросшего щенка Семёнов не смог, пожалел, хотя считал кобелька совершенно бесполезным в хозяйстве, потому отдельного места и персональной миски ему не дал. Плюш носился где попало, подъедал то, что другие домашние животные не съели и пропал бы, наверное, в первую же морозную зиму, если бы не очутился в тёплой яме у Вожака. Льстивая покорность, малый размер, позволяющий проникать в неприметные лазы и щели, да фантастическая всеядность помогли ему выжить. Больше всего вечно голодный Плюш беспокоился о еде.
– Хи–хи… Вожак, давай не будем их к себе брать, нас и так много, и так на всех жратвы не хватает…
Рыжая Айна, купленная молодожёнами на птичьем рынке как щенок сеттера, но выросшая невесть какой породы, ревниво смотрела на Тяпу. Айну раздражала эта блондинистая кудла, зато нравился свисавший с Тяпиной головы потрепанный, но очень симпатичный бантик. Она вообще была неравнодушна к украшениям и игрушкам, потому и потерялась – увязалась за мальчишками, гнавшими вдоль дороги мяч. Весело добежав до остановки, дети и собака вместе заскочили в автобус. В конце маршрута, у сельсовета, кондуктор выгнала собаку из салона. Пошатавшись по селу, молодая жизнерадостная сука побежала на запах кобеля, и Вожак принял её. Два раза в год Айна исправно щенилась. Через день–два она беспечально бросала слепых кутят на произвол судьбы, не догадываясь, что чаще всего их с Вожаком дети становятся обедом для своего отца.
– У–у, стерва! – рыкнула Айна. – Выпендрилась, сучка гламурная! Её наверняка ищут. Найдут – вся Стая спалится… Оно нам надо?
– А может, её хозяйка умерла?.. – робко подал голос старый Джек.
Слабый, беззубый, он предчувствовал свою скорую смерть и смиренно ждал её. Плешивые бока впали, глаза потухли, но память хранила нежность прикосновений женской руки. Как трепала она лохматое ухо, как ставила полную миску в угол… Лица хозяйки, скончавшейся минувшей зимой в своем дачном доме, Джек не помнил, а морщинистая рука с серебряным браслетом часто снилась ему, вызывая такую тоску, что Джек просыпался и протяжно выл, подняв к небу острую породистую морду…
Наследники известной художницы вывезли с дачи вещи и картины, оставив ветхого пса в одиночестве горевать на мёрзлом могильном холмике. С кладбища Джека увел Вожак.
Нет, никакой жалости к брошенным хозяевами собратьям Вожак не испытывал. Просто он отлично знал, что чем больше Стая, тем она сильнее, да и… В самом крайнем случае, если уж совсем голод достанет, можно кого-нибудь съесть. Прошлой зимой съели Дружка. Да он всё равно умирал. Когда шашлычник Муса выплеснул в мусорный бак ведро помоев, там как раз Дружок объедки искал. Вымок пёс, заболел, а у Вожака тогда совсем брюхо подвело, ну и…. Это всё из-за морозов. Когда зима теплая, дачники приезжают на выходные. Кто-то из жалости подкормит бродяжек, кто-то выбросит съестное, а собаки подберут… Какой эта зима будет, неизвестно… Сейчас вот, Джек доходит, но голод пока не наступил, и нападать на старика Стая не собирается…
– Значит, так. – Вожак прищурил на новичков холодные жёлтые глаза. – К помойкам не подходить! Там наши пасутся. Что во дворах стянете, будете мне приносить, я разделю по справедливости. Кто другой принесет – вам тоже перепадёт. Мы – Стая, и должны держаться вместе. Наши враги – люди. Они самые подлые, самые злобные и самые хитрые животные. Они нас ненавидят! Ненавидят даже когда кормят, ненавидят, когда гладят! Они бросают собак на голодную смерть, травят и стреляют в них. Что мы им плохого сделали? Что? Скажи, ты… как тебя? Дик? Чем ты провинился перед хозяевами?
Дик вспомнил веселую хохотушку Ксюшу, которую так любил, что позволял ей садиться на себя верхом и таскать за хвост с того самого дня, когда Маринина подруга Галя привезла его в Гулькино и подарила Ксюше на первый «юбилей» – пятилетие. Марина поворчала, но согласилась взять собаку «как у президента»… Вспомнил всегда хмурого хозяина Лёню. Лёня с ними не жил. Он приезжал только на выходные и пса не баловал. Лишь однажды, когда Дик облаял пьяного мужика, слишком близко подошедшего к хозяйскому «джипу», похвалил и дал большую кость. Искусственную, правда, в зоомагазине купленную, но Дик всё равно очень радовался. Марину пёс вспомнил с особой любовью: она его кормила элитным импортным «Ройял Канином»… В животе заурчало, Дик лёг, грустно опустив голову на лапы. Ему не нравился Вожак, от которого несло диким зверем, не нравилась грязная Стая и её закон ненависти к людям. В сердце благородного лабрадора было слишком мало злости. Он умел любить и любил служить человеку…
Дик глубоко вздохнул и отвернулся. Вожак презрительно глянул на него и повернулся к болонке.
– А ты, с бантиком?! Тяпа? Ха! Тяпа–растяпа. Тебе-то за что пинка под зад дали? Сожрала хозяйские котлеты?
Тяпа игриво тявкнула и кокетливо закружилась вокруг себя. Бабушка Нина научила её разным фокусам. Тяпа умела ловить свой хвост, ходить на задних лапах, петь под телевизор и лаять по команде «Голос!» Но вот, бабушка села в машину и уехала. Почему? Кто такая «невестка», которая «ждет ребёнка» и боится, что из-за Тяпы «у младенца заведутся глисты»? Почему бабушка Нина плакала и называла себя «подневольной инвалидкой, вынужденной продать дом и жить в чужом углу»? А нельзя было не продавать дом и выгнать вон «невестку», а не Тяпу? Вдруг собачонка опрокинулась на спину, демонстрируя наивысшую степень доверия и подчинения. Вожак изумлённо поставил уши торчком и потянулся носом к беззащитному пушистому животику. Айна глухо зарычала.
Тяпе Вожак очень понравился – она чувствовала, что за этой мощной серой спиной не пропадёт, и хотела добиться ответного расположения. Но было ясно, что подруга Вожака уже приняла решение не пускать «кокетку» в Стаю. Не выдержит изнеженная болонка соперничества с безжалостной Айной, даже бантик не поможет.
Вожак коротко рыкнул на Айну и продолжил:
– Все люди – наши враги! Все. Без исключения. Даже дети. Мы их пока не трогаем, но если будет надо – нападём все вместе по моему сигналу. Поняли?
Плюш, Джек и Айна преданно смотрели на Вожака.
Дик и Тяпа понуро молчали, обреченно ожидая решения своей участи: примут их в Стаю или придётся умирать голодной смертью…

Внезапно Дик всем своим существом ощутил, что никогда, никогда в жизни не сможет напасть на человека. Никогда из его памяти не исчезнут Ксюша, Марина и Лёня, а из сердца – любовь к ним. Они – самые лучшие, они не могли его бросить. Они приедут, обязательно приедут, а он… а его нет дома! А, может, они уже приехали? Ищут… Дику даже почудилось, что он слышит знакомый детский голос: «Дик! Собаченька моя!» Дик вскинулся и напрягся каждой жилкой своего молодого холёного тела. Домой, скорее домой! Пёс вскочил, и, не оборачиваясь, помчался к родной деревне.


Он летел крупными прыжками, сжимая и разжимая молодые мускулы, мощно отталкиваясь от подмёрзшей земли, разбрызгивая холодную грязь и умершие осенние листья. Он летел, с каждым прыжком ощущая себя всё свободнее и всё счастливее.
Вожак зло усмехнулся: уже бывало такое, когда собаки бросали Стаю. И что? Одни сдохли от истощения, другие вернулись обратно и покорно служат ему. Голод не тётка…
– Ну, а ты, кудрявая? – Вожак благосклонно наклонился к болонке.
Вдруг между ними встала Айна, сморщила нос, оскалила белые острые зубы и угрожающе зарычала. От каждого напряжённого мускула её исходила смертельная угроза. Тяпа испуганно взглянула на соперницу, прижала уши, подобрала хвостик, прежде скрученный в веселый крендель, и нехотя потрусила в ту сторону, куда в жёлтой машине уехала бабушка Нина – к станции.
Вожак равнодушно смотрел Тяпе вслед и радовался, что яму можно не расширять. А то ведь враги с дороги и заметить могут. И ревность Айны ему понравилась. Верная сука, испытанная! Хорошо, что этот, кормленый, в ошейнике, слинял… Ещё пришлось бы с ним драться за Айну… Вожак зевнул, потянулся и потрусил прочь от деревни, к тёплой яме на трассе. Он не оборачивался, уверенный, что Стая не отстанет от него.

Дик подбежал к знакомому забору, нырнул в знакомый лаз…


Во дворе было пусто. На крыльце остывал запах хозяйских следов. Пёс обнюхал ступеньки, дверь… И улёгся на коврик у входа. Он будет ждать. Столько, сколько потребуется. Хоть всю оставшуюся жизнь… Те, кому было хорошо с тобой, не могут не вернуться, не могут – в этом преданный пёс не сомневался. Разве можно бросать любимых? Разве можно, ни с того, ни с сего, начать ненавидеть их, облаивать или даже кусать? Вожак – не собака, он – зверь! А Дик – настоящий друг человека. Друзей не предают ради зверей…
Дик сделал свой выбор. Он облегчённо вздохнул и закрыл глаза.
Сумерки медленно затягивали Гулькино и окрестности. Серое небо рассыпалось мелким осенним снежком. Стая собиралась в яме, устраиваясь на ночлег. Вдали показался Бек – большой пёс Митрича, взятый им у сторожей лесопилки после пропажи Стрелки. На прошлой неделе дед уехал к сыну в город лечиться от запоев. Ненадолго. Месяца на три. Бека он оставил «на вольных хлебах»:
– Вона, какой здоровущий, поохотится в лесу, на помойке пожрёт чего. Небось, не сдохнет!
Бек действительно сумел себя прокормить – каждый день он ухитрялся наесться сам и принести что-нибудь в яму. Когда пёс приблизился, стало видно, что он тащит в зубах кролика с фермы Семёнова. «Плохо, видимо, охраняет крольчатник эта старая дура Сойка, выгонит ее Семёнов и правильно сделает», – подумал Вожак и облизнулся, предвкушая трапезу…

***


– Мариночка, привет, дорогая! С Новым годом, с новым счастьем! Вы где праздновали?
– Привет, Галюня! И вас с праздником! Мы в Египет ездили. А вы?
– А мы в Гулькино. Та–а–ак классно! Снег белый–белый! Мы по лесу на лыжах катались и живую ёлку наряжали… Какие у вас планы на грядущее лето? Будете в этом году дом в Гулькино арендовать?
– Нет. Лёнчик обещал нам с Ксюшей снять виллу в Черногории. Там прикольно: море, нет мух, комаров и сельской пьяни. А в Гулькино, говорят, вообще небезопасно стало. Волки в лесу развелись и уже даже на людей нападают! Страшно. А ты?
– Я буду, мне там нравится! Сейчас пустых домов – навалом, можно найти дешёвую аренду. Про волков ничего не слышала. Собак бездомных, правда, много бегает… Ты знаешь, я у местных спросила, не видел ли кто чёрного лабрадора? Помнишь, ты рассказывала, как ваш Дик за сучкой увязался и пропал? Как вы его искали–искали и не нашли? Так вот, говорят, у директора лесопилки в коттедже похожий живет. Может, это он? А?.. Ой, Мариш, ещё я на станции такую забавную собачонку видела! Там же люди подолгу сидят, поезда ждут. Так вот, она как услышит, что кто-то пакетиком с едой зашуршал, встаёт на задние лапы и подходит. А потом начинает кружиться и ловить свой хвост! Грязная вся, свалявшаяся, ленточка какая-то рваная на голове. Потерялась, наверное, теперь сама себе на хлеб зарабатывает! Народ хохочет и подкармливает её. Представляешь, какая умора!? … Алло, ты чего молчишь? Алло…
Марина тряхнула головой, прогоняя возникший перед глазами образ собаки, бегущей по раскисшему от холодного осеннего дождя просёлку.
– Да, Галюня, – выдавила она через сжавшееся вдруг горло. – В самом деле, смешно. Очень даже смешно. Хорошего тебе отдыха. Не скучай. И… знаешь что? Не заводи собаку, пожалуйста, а то убежит ещё, как наш Дик, ищи его потом, мучайся…

***


– …Расплодившиеся бродячие псы стали реальной угрозой для людей, – хорошенькая телеведущая, вкусно складывая пухлые губы и округляя черные глаза, зачитывала текст, в котором вдруг прозвучало знакомое название – Гулькино.
Митрич отложил газету и потянулся к телевизору – сделать погромче. Но вдруг на экране забегали футболисты.
– Ты, чё? – обернулся Митрич к сыну. – Там про нас чё-то, про Гулькино…
Сын отложил пульт в сторону и сыпанул в рот очередную порцию чипсов. Через хруст невнятно проговорил, не глядя на отца:
– Перерыв кончился, щас наши этим сатисфакцию делать будут. Хрен с ним, с твоим Гулькиным!
Митрич прекословить не посмел. Петя мужик суровый, чего доброго, отправит обратно в деревню. А там, в Гулькино, никаких удобств, голодно и холод собачий…
Старик уселся обратно в мягкое кресло и приготовился кричать «Гол!».

следующая страница >>



Друг мужа всегда враг жены, если только он ей не любовник. Магдалена Самозванец
ещё >>