Рассказ Вариации на тему бабочки, стучащей по стеклу Рассказ Дыханье ровного огня - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Лекция рассказ в экскурсии 1 273.13kb.
Рассказ «Дары волхвов» 1 55.88kb.
Рассказ по содержанию текста. Озаглавьте свой рассказ. (60 баллов) 1 35.89kb.
Рассказ по содержанию текста. Озаглавьте свой рассказ. (50 баллов) 1 59.5kb.
Рассказ о великом чуде умершего епископа 8 1193.59kb.
Рассказ «Русский характер» 1 92.77kb.
«Николай Николаевич Каразин. Святочный рассказ 1 108.45kb.
Рассказ. Послесловие Владимира Пиштало Перевод : Василий Соколов... 1 102.19kb.
Слово о полку Игореве 1 75.81kb.
Методические разработки подготовлены учителем русского языка и литературы 1 74.7kb.
Рассказе М. Шолохова "Судьба человека" в конце 56 г. М. А. Шолохов... 1 36.29kb.
Мчч. Галактиона, Епистимии; свтт. Ионы, Тихона, патр. Московского... 1 15.86kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Рассказ Вариации на тему бабочки, стучащей по стеклу Рассказ Дыханье ровного огня - страница №1/20

Содержание
Дыханье ровного огня повесть в двух частях

Часть I………………………2

Часть II……………………...56
Пора писать дневник, или Правнуки святого

Повесть……………………..52


Место у реки

Рассказ………………………104


Вариации на тему бабочки, стучащей по стеклу

Рассказ………………………110



Дыханье ровного огня




Повесть в двух частях



Часть I
Начнем, благословись! Мединститут, четвёртый курс, общага... Да, ещё до перестройки. До рыночной экономики.

Однако то, о чём я собираюсь рассказать, не имеет принципиальной зависимости от времени. Любовь и ненависть, дружба и предательство...

Это ведь нюансы, право: кринолин или мини-юбка, котелок или кепка...

В сущности — какая разница?



ГЛАВА 1


Комната в общежитии была рассчитана на четырех человек, но вот уже год, как жи­ли в ней пятеро. Просто очень попросили девчонок потесниться, и — внесли в начале учебного года пятую кровать.

Девчонку подселили — младше на курс. Четверо были на четвёртом курсе, а Раи­са — новенькая — на третьем.

Все девчонки хорошие были, все умни­цы, все — по призванию пришли в медин­ститут. Все хорошие, да все разные.
На лбу у Наташки Поливиной было на­писано крупными, отчётливыми буквами: «Я буду главврачом больницы, в крайнем случае — завотделением».

По всем статьям была хороша Наташка Поливина. Ни снаружи, ни внутри не была Наташка Богом обижена.

Статная, не худая. Высокая — в меру. Светлые и пушистые волосы — при карих глазах. Чудо!

Приятное, круглое и неглупое лицо, с выражением сознания собственной цен­ности, или даже — собственной исключи­тельности.

Только так, и не иначе!

Скажет Наташка пару слов тихим голо­сом, или попросит у вас что-нибудь — и сразу хочется бежать, и бегом её просьбу выполнять.

Или скажет Наташка что-нибудь, даже ерунду какую-нибудь, явную, причём, ерунду, а собеседник молчит, и даже возра­зить ей не может. Удивительные способ­ности.

Может, у кого-то подобные способности появляются с опытом, или в результате длительных тренировок. А у Наташки — от рождения такие способности были. С моло­ком матери впитала, так сказать...

У Наташки мама была зав неврологиче­ским отделением, а папа был главврачом санэпидемстанции в небольшом городке на севере России.

Ничего, что курс был четвёртый — птицу видно по полёту, даже если она ещё птенец. В отношении Наташкиной карьеры ни у кого не было сомнений.

Мало того, что она отличалась от всех, живущих в комнате, как бы сама по себе, так она ещё — единственная из всех — бы­ла замужем!

Летом прошедшего года, дома, на роди­не, была у Наташки свадьба с парнем, ко­торый раньше учился с ней в одной школе, на один класс старше.

Здесь, в Ленинграде, заканчивал этот па­рень морское военное училище. Серёга Поливин. Это Наташка только на четвёртом курсе стала Поливиной.

А до этого — Березиной была. Тоже кра­сивая фамилия.

Так и жили после свадьбы — Серёга — в своей казарме, а Наташка — в общежи­тии. Вот романтика, представляете?
Если на лбу у Наташки Поливиной было написано: «Главврач», то у Таньки Макаро­вой на лбу были совсем другие слова напи­саны.

Было написано там: «Участковый врач», и ничего более.

Да-да, хронический участковый, которо­му «ни в жисть» не выбиться даже в заведу­ющие какого-нибудь захудалого инфекционного кабинета, какой-нибудь захудалой районной поликлиники.

Хотя Макарова — совсем не была дурой. Нет! Наоборот, Танька Макарова обладала умом живым, пожалуй, и училась даже лег­че, чем Поливина. И характер у Макаровой был ясный, весёлый.

Но написано на лбу у неё было именно это. И тут уж — ничего не поделаешь.

И приписка ещё была, маленькими бу­ковками. «Как повезёт больным какого-то неизвестного участка!» — было написа­но там.

Была Танька Макарова худа и костиста. Тёмно-русые волосы, прямые, как пакля, почти не поддавались причёсыванию и укладыванию, и висели, спадая на лоб прямой чёлкой. Картину завершали очки, с приличными диоптриями.

Была у Таньки Макаровой одна замеча­тельная черта, которая притягивала к ней людей, несмотря на её совершенно непри­тязательную внешность. Была Танька доб­ра. Да-да, просто добра. Способна попереживать, а то — и поплакать вместе с тем, кому было плохо.

С Танькой Макаровой всегда все и всем делились. Все ей душу открывали — в лю­бое время суток. И она — всегда всех вы­слушивала. И всех успокаивала.

Хоть в два часа ночи, хоть в шесть утра. Хоть натощак, хоть после обеда.

Такая вот она была, Танька Макарова.
Вообще, читать то, что у людей написа­но на лбу, занятие неблагодарное. Иногда кажется, что буквы ясно видны, высечены, как в граните. А посмотришь повниматель­нее — и поплыли письмена, и замелькали, и вот уже не разобрать ничего. Совершенно ничего!

И вдруг, сквозь это «ничего», откуда-то, из неизведанных глубин, как начнёт проби­ваться содержание! Да такое!

Или так ещё бывает — мелькает, мелька­ет перед тобой лицо — не разберёшь ниче­го. Сегодня одно на лице мелькает, зав­тра — другое.

Наверное не стоит их читать, эти пись­мена. Не стоит пытаться делать скоропали­тельные выводы. Только оно как-то само получается.


Вот, например, у третьего жителя, вер­нее, жительницы, этой комнаты, у Насти Кулешовой, практически нельзя было про­читать на лбу ничего определенного.

Хотя, казалось бы, Настя занималась вполне определенным делом.

Настя бредила хирургией. Причём давно бредила, ещё до поступления в институт.

Бредила, в основном, начитавшись книг, насмотревшись фильмов о хирургах. О пол­ных мужества и романтики женщинах-хи­рургах военных лет.

Так и поступила в институт — с желани­ем быть только хирургом.

Слово «бредила» тут совершенно не слу­чайно, ибо её увлечение, действительно, иногда напоминало бред.

Эдак балансировала эта увлечённость — на тонкой грани между нормой и патологи ей, как уже вполне можно было выразиться на четвёртом курсе мединститута.

Со второго курса записалась Настя в сту­денческое научное общество, на кафедре госпитальной хирургии, и устроилась рабо­тать санитаркой туда же, в клинику при ка­федре, в хирургическое отделение.

С третьего курса начала Настя дежурить ночами, вместе со всеми экстренными бри­гадами хирургов, по очереди, без разбору. Пропадала в своём хирургическом отделе­нии — иногда по нескольку ночей подряд.

В приёмном отделении госпитальной хи­рургии Настя выполняла самую грязную и тяжёлую хирургическую работу.

Без устали вставала к столу — ассистен­том на аппендэктомии, прободные язвы, ущемлённые грыжи.

Без устали вскрывала мелкие гнойники.

Без устали «шила» пациентов, попадав­ших в хирургию в пьяном виде, с пробитыми головами, с рваными, колотыми, ушиб­ленными и укушенными ранами.

Времени на прочую учёбу и, тем более, на личную жизнь, у неё почти не оставалось. В общежитии она в основном спала, как убитая, отсыпаясь за все свои бессон­ные ночи. Спала она также в трамваях, в троллейбусах, в метро, на лекциях и на се­минарах. Поэтому на нежном личике Насти отражалось скорее вечное страдание от не­досыпания, чем вечное мужество госпи­тального хирурга.

За решимостью положить свою жизнь на хирургическую ниву иногда читалась такая нерешительность, такая внутренняя бес­приютность, что становилось страшновато читать на этом лице всё.

И внешность Насти была под стать выше изложенному. Вроде бы нежная, вроде бы стройная. Да руки великоваты, и размер обуви — не маленький. Волосы вьются, а она их всё распрямляет и распрямляет.

И одеваться не умеет: то — что-нибудь на ней мешковатое, то — что-нибудь маловатое. Плоховатое что-нибудь. Цвета одеж­ды — тоже подстать выше изложенному. Или черный, или серый. Без вариантов.

Девчонки любили Настю, хотя считали немножко «с приветом». Старались общие посиделки подгонять так, чтобы они не совпадали с Настиными многочисленными дежурствами.

Потому что в компании, выпив чуть-чуть вина, Настя как бы «отходила», расцветала, начинала рассказывать всякие истории, и петь песни красивым голоском.

Песен она знала великое множество, причём самых разных. Романсы любила. Это от бабушки перешла к ней любовь к песням.

Что-что, а уж эта любовь у неё на лице отражалась безоговорочно. Но такое отра­жение появлялось редко.


следующая страница >>



Лучший французский поэт? Увы, Гюго. Андре Жид
ещё >>