Радио Свобода Русские пленные женщины, оставшиеся после Второй Мировой Войны в Голландии. Другая война. Монологи солистки музыкально - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Холодная война 1 179.96kb.
Доклад по теме: " холодная война" введение истоки холодной войны 1 175.27kb.
Лекция пятая. Великая отечественная война. Ссср во второй мировой... 1 213.69kb.
Методические указания по курсу «Великая Отечесвтенная война советского... 32 6465.95kb.
«Холодная война» 1 20.76kb.
Темы выпускного экзамена по истории для основной школы 1 32.62kb.
Урок – ролевая игра Международные отношения накануне второй мировой... 1 133.46kb.
Русские женщины делили все тяготы войны 1 41.77kb.
Сан-Францисская конференция 1951 года. Подписание мирного договора... 1 42.46kb.
От капитуляции до кооперации: Германия, Россия и Европа 65 лет спустя... 1 49.48kb.
Советско-японская война 1945 года 1 102.26kb.
Курсовая работа Вестфальский мир Санкт-Петербург 2004 г. План 1 249.21kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Радио Свобода Русские пленные женщины, оставшиеся после Второй Мировой Войны в Голландии. - страница №1/1






Радио Свобода
Русские пленные женщины, оставшиеся после Второй Мировой Войны в Голландии. Другая война. Монологи солистки музыкального ансамбля бывших пленных «Калинка» и ее подруги записала наш корреспондент в Голландии Софья Корниенко.
К КОРНИЕНКО: Во время Второй Мировой Войны с оккупированных территорий в СССР на принудительные работы в фашистскую Германию было вывезено более 1.2 миллиона женщин и девочек, в основном русских и украинок. Около пяти тысяч из них на исходе войны бежали в соседнюю Голландию и решили остаться – зачастую, по простой юношеской влюбленности. Настоящими голландками они так и не стали, хотя сегодня, собираясь вместе, общаются по-голландски. Чтобы выплеснуть накопившиеся переживания, бывшие русские пленные женщины вместе со своими голландскими мужьями создали музыкальный ансамбль, «Калинка». Бывшая солистка, Надя ван Хейнен, достает запылившуюся пластинку записи 1968 года – «Тогда еще по-настоящему пели».
Звучит отрывок из песни «Калинка-Малинка».
1. Надя ван Хейнен, Надежда Семеновна Митюрина: Три года назад я ездила последний раз в Ярцево – это не далеко, 60 километров от Смоленска. Когда мои родители еще живы были, я 32 раза была. Первый раз это было, по-моему, в 1962 году. Нам же при Сталине не давали паспорт, потому что мы были преступники, потому что мы здесь остались. Ну какие же мы были преступники? Мне еще даже 14 лет не было, когда меня в Германию забрали. Подробно я даже не помню, я только одно помню, что когда нас послали в Смоленск, я в дороге потеряла маму. Но потом, когда нас стали регистрировать там в Смоленске, мы друг друга нашли. Но это было очень страшно. Потом они нас всех – в поезд. А когда я немножко в себя пришла, это уже было, по-моему, в Варшаве.
Звучит отрывок из песни «Ивушка».
2. Надя ван Хейнен: В Варшаве я очень болела, меня рвало. Потом нас раздели, мы должны были раздеваться, забрали у нас всю одежу, и послали нас мыться. Они чем-то нас побрызгали, я не знаю чем. По-моему, я была там, где газ выпускали на евреев. Потому что я посмотрела на душ, он какой-то странный был. До моей головы ничего не доходило, а мама моя это увидела, и говорила, что там, должно быть, что-то не в порядке. Она думала, что нас будут отравлять. Думала она так. Но это так не сделалось. Я помню только, как мылом она мои волосы хотела вымыть, у меня длинные волосы были, и до этого не дошло – вода кончилась, и сразу нас выгоняли, и потом одежу дали назад, но это было так страшно, потому что был alarm по-моему, и было так темно, выключили весь свет, мы голые стояли друг к другу. Ну и потом, помню, мы доехали – первый город был Гейнсберг. И там было какое-то arbeidsbureau немецкое. Там нас разделяли. Может быть, шесть или семь, или десять – это я уже не помню – повезли нас и привезли нас в Веерт. Нас поставили на улице, приезжали немцы, выбирали, кому кто нужен. А меня никто не брал, потому что я в дороге сного пережила, болела, и была маленькая, худенькая. Я стояла, а мать уже забрали. Мне в тот момент было очень «трогательно», потому что мы не знали, куда, как... Но они муня успокоили, потому что увидели, что я в панике была. Говорит, молчите, что мол, мать здесь в деревне будет, вы встретитесь. Потом один крестьянин приехал – он, по-иоему опоздал, и у него дочка была. И он, по-моему, не хотел меня, я видела на его лице, а дочка что-то шепнула, она думала, может быть, что kameraadje, чтобы играть с ней что ли. И он взял, я на телегу села, и мы поехали. Заезжаем – настоящая крестьянская хата, стоит его жена, и вот так она говорит: Mein Gott! Was wilst du machen mit das kind! Она ждала, конечно, мужчину здорового, а я, знаешь, маленькая, худая – куда там!
Звучит отрывок из песни «Ямщик».
3. Люся Пойс, Лидия Яковлевна Зуйкова: Родилась в Белгороде и жила там до 16 лет, до начала войны. В начале 1942 года нас выслали в Германию, как Slaaf. Пришел приказ: нужно явиться, если кто не явится, будет смертельный «наказ». Некоторые русские это сберегли, я – нет. Был первый эшелон, что в Германию нас выслали. С 1942 году в мае получили извещение, 2 июня выехали. Ехали очень долго, безо всяких sanitair, безо всякого питания, кто что имел. В Auswitch нас, конечно, проверяли на здоровье, всех до гола раздевали. Кто был слабый или больной, конечно, мы больше не увидели. Конечно, мы ничего не знали, что с ними стало. И потом нас отправили дальше. Ну а потом нас в Ульме уже разделили частями, кого куда, в какие стороны. Ну я попала с моими тоже с одного места, с одной улицы. Потом выслали нас во Фридериксхавен с Ульма. Высадили нас – я помню, как сегодняшний день. Выходим мы из вагона – тоже такой вагон, грузовой – и выходим из вокзала, и напротив – море, аллея, полная цветов, что-то необыкновенное нам показалось после такой суровой дороги. Начало лета, только все цвело, и погода стояла такая теплая, и море стояло, как зеркало. И всех поставили в ряд, и нас стали разбирать как «славов», по две, по три, по одной. Разно брали хозяева. В этом месте все больше брали для ресторанов. И там мы были до 1944 года. Тогда как раз бомбили нас в апреле. Бомбежка была огромная, весь город был разрушен. Мой хозяин и повар погибли, даже их не нашли. Я как-то по счастью – значит не мое было время – осталась, я как раз вниз спустилась, и следом была бомба, как раз в нашу комнату. Ну, я стояла на улице с девочками говорила – Мэри и Саша. Вместе ехали, одним эшелоном. И он проходит. С двумя голландцами тоже, пристал ко мне – пойдем в кино, пойдем в кино. Я говорю – нет, нам нельзя. В 1942 году или в 1943 даже нам строго приказали, чтобы мы никакой связи не имели с другими нациями или даже с немцами тоже, что между нами могут быть шпионы. Дети! Полная свобода была французам, бельгийцам, а мы как первые самые враги. А потом я забыла думать даже, а потом он опять меня... Вышла я конечно. Но нам нельзя даже вращаться было, я вот так стояла, и сразу, как что увижу – сразу вверх. В военное время совсем другое было, и молодость, конечно. Он на четыре года старше меня. Пошли мы в кино в конце концов. Только села, повернулась, вижу – милиционер сидит сзади. Думаю, мне не страшно, что будут со мной делать, а только будет стыдно, что будут выводить. Я вот так чидела все время, я даже фильм не видела. И потом закаялась, никогда больше не пойду с ним, не хочу. Ну а на другой день приходит этот самый милиционер, а у нас была кухня на первом этоже, как раз около зала ресторана. И значит каждый, кто в ресторане кушал, проходил в уборную мимо кухни. Мы были первые русские, и все на нас смотрели, как в зоопарке, сто-то необыкновенное. Он подходит, вызывает меня, и говорит – я вчера тебя видел в кино, вот еще раз увижу тебя, будет плохо! Конечно, думаю, больше я с ним не пошла, до самой бомбежки. У меня был большой страх, я всегда убегала. Меня называли «антилопой». Потом нас разбомбили. И весь Фредериксхавен горел.
4. Надя ван Хейнен: Его забрали в армию, хозяина моего, так тогда я спокойно жила, прекрасно. Она хорошая была – хохяйка, и дочка у нее хорошая была. Я после войны еще ее встречала. И в то время я ехала в поле на телеге – потому чтоя работала как мужчина – заезжаю в эту крестьянскую хату моего хозяина, и стоит grüne polizei. Он говорит: в течение 10 минут ты должна быть готова и у бургомистра стоять – всех русских собирают. А в это время уже мы видели, что из Франции шли русские пленные, мы давали им яблоко – они удивлялись, что нас русских видят в Германии. Так нам уже видно было, что они уже отступали – немцы. Немцы очень боялись, потому что их мужья были на фронте, а в Германии – полно врагов. Ведь все были враги: мы были враги, поляки, французы. А их были женщины, дети и старики – что они сделают? Они побоялись. Поэтому они захотели нас всех пленных собрать в одну кучу.Все из деревни, где я работала, все русские там вместе были. Это был раньше концентрационный лагерь, но, по-моему, немцы уже начали его уничтожать, потому что бараки уже были развалены, места не было. Немножко моросило, мы мокрые были, но негде было спрятаться. Там не знаю сколько людей, счету нет, сидели. Это было с пятницы по понедельник, сидели там без всего. Без еды... В понедельник приехали такие машины большие и начали семьи делить. Жены отдельно, а мужчины – отдельно. Можешь себе представить, что творилось. Такая паника! Дети кричат, держатся за мать, мать держится за мужа, они винтовками бьют всех... И мы в то время, аять человек нас, мы просто вышли, никто не обращал на нас внимания... Встретили полячку. Мы же все носили – русские носили OST, а поляки носили Р – желтая такая, значок такой. В деревне я носила, а там уже, когда мы убегали уже, то мы все бросили. Полячка говорит: вон там много русских у крестьянина, вы идите туда. Мы пошли, а этот хозяин был очень добрый, мы позвонили в Веерт, в эту деревню, и за нами приехали. А в поезд нас не пускали, русских – ни в автобус, ни в магазин – нигде. Но, по-моему, этот хозяин что-нибудь дал. Так мы спокойно доехали до Виера, приехали, уже было темно, и хозяйка спала, она не знала ничего. Так я тихонько открыла ворота, и мы полезли на сеновал, с мамой. Много эмоций уже было, знаешь как-то...
Звучит отрывок из песни «Оренбургский платок».
5. Надя ван Хейнен: Но в то время, когда я у хозяина работала, у меня появились знакомые в Голландии. Я работала в поле, знаешь, есть такое поле – между границами, niemands land называлось (ничья земля), и вот там земля моего хозяина была. Я работала всегда босая, чулков у меня не было, у них тоже не было, но они не обращали внимания. Нам ничего не надо было, пленным – понятно? Около Ситтарда они говорили почти что как немцы, и они очень жалели меня, эта пара. Они говорят: утекай, говорят, иди, говорят, не работай на немцев! А я боялась. Ведь если поймают – или концентрационный лагерь, или застрелят, черт его знает. Могла б я убежать в Голландию, а моя мать в другой деревне была, и я думала, как я покину ее – это ж невозможно. Ночью перешли границу в Голландию, к моим знакомым, она даже зарыдала, когда увидала меня. Вот так я попала в Голландию. А когда мы сидели в погребе, вдруг я слышу – танки. Ну танки – я уже привыкла. Я глфнула в окошко, и какая-то оранжевая тряпка тым была, и какие-то другие, я думала – русские, потому что униформа похожа на русских, но все-таки другая. Я говорю – что-то есть. Но у них были еще больше, в другом погребе, сидели тоже скрывались люди. Это голландцы были или тоже англичанин, который тоже спустился с парашютом, я не знаю, после мы их не видели. А потом я пошла в Ситтарде работать. Ничего, никаких документов не было. Была паника. После войны здесь ничего не разбирались. Я работала как служанка, день и ночь. Люди добрые были, правда. И потом сказали, пришел какой-то мыжчина, от «городского дома», и говорит, что всех русских забирают. Репатриируют. И нас забрали и отправили в Эйндховен, там Philips Fabriek пустая стояла. И там все находились – и цыгане, и поляки, и евреи, и русские, и французы, и голландцы даже. Мы брали вместе кофе, и он заговорил. Мне было лет 18, а он был – 26 или 27. Он с 1920 года. И он – за муж, за муж, а унего-то родные были в Роттердаме. Он ехал в Роттердам. И самый первый день, застрял поезд, на котором он ехал в Роттердам, и он был в Наймехене, и его освободили. Там американцы-парошютисты спустились. И он попал в тот же repatriatie kamp там называлось. А у меня уже все документы были спущены, я собиралась ехать в Россию. Но так и осталась здесь. Я еще женилась при старом правительстве, которое еще в Англии было. Я видела, как Вильямина сюда спускалась с самолета. Потом я сразу паспорт получила, буквально сразу. Когда я себе представляла – Королева, сто-то особое. А она вышла с самолета, как я видела, как мешок. Получилось так необыкновенно, знаешь, я Королеву представила, ну как в сказке. Ну я молоденькая была, что я знала? Думаю, ой – как мешок. Она же была такая. Может быть в юности, у меня есть такая книга, она красавица была. Но у нее жизнь была плохая. Она была не элегантная. Первое, что я увидела в Эйндховене.
6. Люся Пойс: Потом моего мужа тоже прислали в Равенсбург. Еще не жили вместе, я очень боялась. Меня бабушка так пугала, если ты себя отдашь, то потом будешь всю жизнь проклинать. Все женщины кругом меня жили, уже с голландцами встречались. А я боялась. Так мы встречались целый год. В 1944 году он спросил, предложение, что хочет на мне жениться. И потом в Германии еще тогда кто-то придумал, и все стали следом так делать – из 2.50 монеты можно было делать кольцо. И он мне кольцо это дал, и себе тоже. В 1944 году это было, в июне-июле. Но мы тогда все равно еще не жили. Потому что я жила с немками, тоже одна русская и полячка, и две немки – одна комната. Ну а потом после аойны, в этом месте в Равенсбурге хозяйка была ко мне очень добрая. У нее сын погиб в России. И как-то все она меня с собой брала на кладбище и кое-куда. Потом нам дали талоны, а уних был знакомый, у него был большой магазин, и она взяла меня с собой. И она сказала выбирай, и я выбрала чудесный костюм. Она говорит, ну хорошо, у меня модистка есть – она тебе сделает шляпку. Она мне это уже обещала хозяйка, такая добрая была. Она могла понять, что меня тоже насильно послали туда, как ее сына. Так что она совершенно не была вредной. И ее муж тоже нет. Нам дали ведь OST еще с самого 1942 года. Пришивали. Но когда я пошла в первый раз в кино, мы заворачивали воротник. Так же и в Равенсбурге – воротник заворачивали. На работе часто приходили проверять, я конечно часто не надевала, забывала, и мой хозяин за меня платил штраф. Нам вообще нельзя было вращаться, но все вращались, все жили. Но потом – когда же это было? В марте 1945 года уже кругом все горело, и думаю, он сегодня жив, хавтра – нет, и я согласилась с ним жить. Дура. И забеременела конечно. Кто там знал? А жениться нельзя было. У нас в гостинице беженцы были из Польши, Латвии, доктора, профессора, в нашем ресторане были. И я конечно с ними вращалась, я комнаты им убирала. И они сказали, что если ты женишься в церкви, мы поможем тебе. Мы венчались в монастыре. А унулись в ЗАГС – нет, вы – русская, малолетняя. Я получала еще детскую карту здесь в Голландии, была мать и получала карточку на питание, молоко и масло больше других. Так что это была большая проблема. Его уже высылают в Голландию, я остаюсь там. Я у него вообще никогда не была, даже не знала, где его квартира была. Там все искали, где можно жениться, там у всех была одна проблема. Говорили – она русская, у вас нет свидетелей, а мы совсем с Россией связи не имеем. А потом в Вайнгартене как-то они двое, он со своим другом зашли, они говорят – ну, хорошо. Он проблуму объяснил, что я беременная, я его в Голландию высылают. Тогда мы поженились, и в июне приехали в Голландию. А многие русские остались, ждали. И голландцы поехали, даже многие оставили их так, даже многие беременные были, даже с детьми, некоторве даже там рожали. И так их там и оставили. Многие даже ждали там, особенно в Париже. Мы стояли там тоде пол-месяца, оформляли документы. И на проверке паспортов в Роттердаме, помню, тоже женщина сидит и всем кричит: что такое, почуму все везут сюда женщин русских, поляков и немцев, когда у нас так много своих женщин красивых, хороших. Ей нужно было всем это гововрить, она всем это повторяла.
Звучит отрывок из песни «Реве та стогие».
7. Надя ван Хейнен: В 1956 году впервые слышала я, что будет русское посольство. Здесь даже в голландской газете писали на русском языке, ято кто не вернулся, должны вернуться, должны. Так требовательно. Мы как преступники считались. Тех в лагеря отравляли, которые с немцами против русских воевали, или продавали русских. Были тоже в германии такие русские. Вот у нас был один переводчик, и он носил немецкую униформу. Вот если б этого поймали, так его, конечно, бы посадили. Но моей матери ничего не было, буквально ничего! Я об этом просто и не думала тогда. Я просто влюбилась. Мой муж был не только симпатичный, но «очень шармер», понятно? Это очень развлекательно. Что у нас было, я видела только коров и коней. А потом вдруг какой-то мужчина на тебя внимание обратил! Первое время я просто думала, что вместе с мужем туда поеду. По крайней мере, так я обещала. Но потом, когда уже нам разрешили, уже дети взрослые были, куда, как буду туда тащить? А мама пишет: деточка, дают хлеба, так если эту буханочку на стенку бросишь, так она и прилипает. Так они уже сами не советовали. В то время и письма открывали, и небрежно относились. Как однажды я послала какао посылочку небольшую. Там вот этой какавой все пересыпано, все испорчено было. Знаешь, сейчас вот я уже пожилая. Он, конечно, уже умер. Я чувствую себя вот здесь беззащитной. Думаю – кому я принадлужу? В России – чувствую себя чужой, здесь я – чужая. Нить между семьей, между знакомыми... Вот представь себе, сейчас уже все тихо стало, а раньше было – все, что с России – это погано.
8. Люся Пойс: Конечно, приняли нас очень холодно. Потому что это позор – на русской женился. Позор! После войны считалось все русское – коммунист. У мужа семья католическая, очень строгая. Если было что-нибудь, они нас даже не приглашали, не принимали. Меня как-то сразу придавили со всех сторон, и муж, и семья. Я плакала день и ночь. Если б я могла тогда попасть в Россию, знала, что можно было уехать – сразу же бы уехала. Я конечно, посылала телеграммы, письма. Мы когда поехали в 1961 году в первый раз в Россию, его приняли со всей душой. Совсем иначе, как нас здесь. Я даже думала, когда у меня первый сын родился, я думала, ну он подрастет, и я уеду. Я не могла привыкнуть здесь. Папу вызывали, конечно, часто, говорят – у вас дочь за границей. Он говорит, да, у меня дочь за границей, но мой сын погиб в России – старший брат мой. Под Петербургом. Там общий памятник. Этим может быть смягчили, не знаю. Где-то конечно, вся жизнь переломана. Мы в России – все же иностранцы. «Голландки» называют нас, с каким-то презрением. А здесь мы русские! Так что мы между небом и землей. Да очень неприятно. В семье даже говорили – «фашистка»! Первые годы, что я приезжала. Думаю, вот, даже в семье могут сказать. Это был такой удар, такой удар! Там тебя называют «коммунистка» в Голландии, здесь – «фашистка»! Мы же дети были, нас взяли! А как работали! У меня кровь шла между пальцами. В соде нужно было посуду мыть. Ресторан большой. Весь день в соде. Мне потом уже немки говорили, что они надо мной смеялись – я не могла картошку чистить. Она горячая была. Я прыгала. Я даже сама не замечала, они после мне говорили. У меня все до крови было разъедено между пальцами.

Звучит отрывок из песни «Ивушка».




Что невозможно скрыть, хотя бы припудри. Янина Ипохорская
ещё >>