Пролог (из поэмы «Флейта-позвоночник») - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Позвоночник. Остеохондроз 1 9.2kb.
Фильмы-оперы: Волшебная флейта 1 13.85kb.
Особенности жанра и композиции поэмы «Мертвые души». Изображение... 1 32.8kb.
Справочник (с указанием состава оркестра, первого исполнения, партитур) 1 232.72kb.
Гоголь н в. Смысл названия поэмы н в. гоголя «мертвые души» 1 54.4kb.
Смотреть Пролог Не смотреть Пролог 1 76.4kb.
Спина позвоночник 1 17.01kb.
История театра древней Греции, Рима и средневековья 1 359.67kb.
Социально-политический контекст «Поэмы без Героя» А. Ахматовой 4 505.05kb.
Поэма "Василий Теркин" Продолжительность урока : 1 урок 45 минут 1 27.71kb.
Анализ 2 главы поэмы в в. маяковского «облако в штанах» Замысел поэмы... 1 48.16kb.
Книга первая. Детство Рождение Рамы Первые победы над ракшасами Рассказ... 51 3812kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Пролог (из поэмы «Флейта-позвоночник») - страница №1/1

Пролог

(из поэмы «Флейта-позвоночник»)
За всех вас,

которые нравились или нравятся,

хранимых иконами у души в пещере,

как чашу вина в застольной здравице,

подъемлю стихами наполненный череп.
Все чаще думаю -

не поставить ли лучше

точку пули в своем конце.

Сегодня я

на всякий случай

даю прощальный концерт.


Память!

Собери у мозга в зале

любимых неисчерпаемые очереди.

Смех из глаз в глаза лей.

Былыми свадьбами ночь ряди.

Из тела в тело веселье лейте.

Пусть не забудется ночь никем.

Я сегодня буду играть на флейте.

На собственном позвоночнике.

Красавицы

(Раздумье на открытии Grand Opera)

В смокинг вштопорен,

побрит что надо.

По гранд


по опере

гуляю грандом.

Смотрю

в антракте -



красавка на красавице.

Размяк характер, все мне

нравится.

Талии - кубки.

Ногти - в глянце.

Крашеные губки

розой убиганятся.

Ретушь -


у глаза

Оттеняет синь его

Спины

из газа


цвета лососиньего

Упадая


с высоты,

пол


метут

шлейфы.


От такой

красоты


сторонитесь, рефы.

Повернет -

в брильянтах уши.

Пошевелится шаля -

на грудинке

ряд жемчужин

обнажают

шиншиля.


Платье -

пухом.


Не дыши.

Аж на старом

на морже

только фай

да крепдешин,

только


облако жоржет.

Брошки - блещут...

на тебе! -

с платья


с полуголого.

к такому платью бы

да еще бы...

голову.



Так и со мной
Флоты — и то стекаются в гавани.

Поезд — и то к вокзалу гонит.

Ну а меня к тебе и подавней —

я же люблю!—

тянет и клонит.

Скупой спускается пушкинский рыцарь

подвалом своим любоваться и рыться.

Так я


к тебе возвращаюсь, любимая.

Мое это сердце,

любуюсь моим я.

Домой возвращаетесь радостно.

Грязь вы

с себя соскребаете, бреясь и моясь.

Так я

к тебе возвращаюсь,—



разве,

к тебе идя,

не иду домой я?!

Земных принимает земное лоно.

К конечной мы возвращаемся цели.

Так я


к тебе

тянусь неуклонно,

еле расстались,

развиделись еле.



Письмо к любимой Молчанова, брошенной им,

как о том сообщается в N 219 Комсомольской правды

в стихе по имени "Свидание"

Слышал -


вас Молчанов бросил,

будто


он

предпринял это,

видя,

что у вас



под осень

нет


"изячного" жакета.

На косынку

цвета синьки

смотрит он

и цедит еле:

- Что вы


ходите в косынке?

да и...


мордой постарели?

Мне


пожалте

грудь тугую.

Ну,

а если


нету этаких...

Мы найдем себе другую

в разызысканной жакетке.-

Припомадясь

и прикрасясь,

эту


гадость

вливши в стих,

хочет

он

марксистский базис



под жакетку

подвести.

"За боль годов,

за все невзгоды

глухим сомнениям не быть!

Под этим мирным небосводом

хочу смеяться

и любить".

Сказано веско.

Посмотрите, дескать:

шел я верхом,

шел я низом…

строил

мост в социализм,



не достроил

и устал


и уселся

у моста.


Травка

выросла


у моста,

по мосту


идут овечки,

мы желаем

- очень просто! -

отдохнуть

у этой речки.

Заверните ваше знамя!

Перед нами

ясность вод,

в бок -

цветочки,



а над нами -

мирный-мирный небосвод.

Брошенная,

не бойтесь красивого слога

поэта,

музой венчанного!



Просто

и строго


ответьте

на лиру Молчанова:

- Прекратите вашими трели!

Я не знаю,

я стара ли,

но вы,


Молчанов,

постарели,

вы

и ваши пасторали.



Знаю я -

в жакетах в этих

на Петровке

бабья банда.

Эти

польские жакетки



к нам

провозят


контрбандой.

Чем, служа

у муз

по найму,



на мое

тряпье


коситься,

вы б


индустриальным займом

помогли


рожденью

ситцев.


Череп,

што ль,


пустеет чаном,

выбил


мысли

грохот лирный?

Это где же

вы,


Молчанов,

небосвод


узрели

мирный?


В гущу

ваших роздыхов,

под цветочки,

на реку


заграничным воздухом

не доносит гарьку?

Или

за любовной блажью



не видать

угрозу


вражью?

Литературная шатия,

успокойте ваши нервы,

отойдите -

вы мешаете

мобилизациям и маневрам.



Письмо товарищу Кострову из Парижа о сущности любви

Простите


меня,

товарищ Костров,

с присущей

душевной ширью,

что часть

на Париж отпущенных строф

на лирику

я

растранжирю.



Представьте:

входит


красавица в зал,

в меха


и бусы оправленная.

Я

эту красавицу взял



и сказал:

- правильно сказал

или неправильно? -

Я, товарищ,-

из России,

знаменит в своей стране я,

я видал

девиц красивей,



я видал

девиц стройнее.

Девушкам

поэты любы.

Я ж умен

и голосист,

заговариваю зубы -

только


слушать согласись.

Не поймать

меня

на дряни,



на прохожей

паре чувств.

Я ж

навек


любовью ранен -

еле-еле волочусь.

Мне

любовь


не свадьбой мерить:

разлюбила -

уплыла.

Мне, товарищ,



в высшей мере

наплевать

на купола.

Что ж в подробности вдаваться,

шутки бросьте-ка,

мне ж, красавица,

не двадцать,-

тридцать...

с хвостиком.

Любовь


не в том,

чтоб кипеть крутей,

не в том,

что жгут угольями,

а в том,

что встает за горами грудей

над

волосами-джунглями.



Любить -

это значит:

в глубь двора

вбежать


и до ночи грачьей,

блестя топором,

рубить дрова,

силой


своей

играючи.


Любить -

это с простынь,

бессонницей рваных

срываться,

ревнуя к Копернику,

его,


а не мужа Марьи Иванны

считая


своим

соперником.

Нам

любовь


не рай да кущи,

нам


любовь

гудит про то,

что опять

в работу пущен

сердца

выстывший мотор.



Вы

к Москве


порвали нить.

Годы -


расстояние.

Как бы


вам бы

объяснить

это состояние?

На земле


огней - до неба...

В синем небе

звезд -

до черта.



Если б я

поэтом не был,

я бы

стал бы


звездочетом.

Подымает площадь шум,

экипажи движутся,

я хожу,


стишки пишу

в записную книжицу.

Мчат

авто


по улице,

а не свалят наземь.

Понимают

умницы:


человек -

в экстазе.

Сонм видений

и идей


полон

до крышки.

Тут бы

и у медведей



выросли бы крылышки.

И вот


с какой-то

грошовой столовкой,

когда

докипело это,



из зева

до звезд


взвивается слово

золоторожденной кометой.

Распластан

хвост


небесам на треть,

блестит


и горит оперенье его,

чтоб двум влюбленным

на звезды смотреть

из ихней


беседки сиреневой.

Чтоб подымать,

и вести,

и влечь,


которые глазом ослабли.

Чтоб вражьи

головы

спиливать с плеч



хвостатой

сияющей саблей.

Себя

до последнего стука в груди,



как на свиданье,

простаивая,

прислушиваюсь:

любовь загудит -

человеческая,

простая.


Ураган,

огонь,


вода

подступают в ропоте.

Кто

сумеет


совладать?

Можете?


- Попробуйте...

Кое-что про Петербург
Слезают слезы с крыши в трубы,

к руке реки чертя полоски;

а в неба свисшиеся губы

воткнули каменные соски.


И небу — стихши — ясно стало:

туда, где моря блещет блюдо,

сырой погонщик гнал устало

Невы двугорбого верблюда.



Песня рязанского мужика
1. Не хочу я быть советскай.

Батюшки!


А хочу я жизни светскай.

Матушки!


Походил я в белы страны.

Батюшки!


Мужичков встречают странно.

Матушки!


2. Побывал у Дутова.

Батюшки!


Отпустили вздутого.

Матушки!


3. Я к Краснову, у Краснова -

Батюшки!


Кулачище - сук сосновый.

Матушки!


4. Я к Деникину, а он -

Батюшки!


Бьет крестьян, как фараон.

Матушки!


5. Мамонтов-то генерал -

Батюшки!


Матершинно наорал.

Матушки!


Я ему: "Все люди братья".

Батюшки!


А он: "И братьев буду драть я".

Матушки!


6. Я поддался Колчаку.

Батюшки!


Своротил со скул щеку.

Матушки!


На Украину махнул.

Батюшки!


Думаю, теперь вздохну.

Матушки!


А Петлюра с Киева -

Батюшки!


Уж орет: "Секи его!"

Матушки!


7. Видно, белый ананас -

Батюшки!


Наработан не для нас.

Матушки!


Не пойду я ни к кому,

Батюшки!


Окромя родных Коммун.

Матушки!



Бродвей
Асфальт - стекло.

Иду и звеню.

Леса и травинки -

сбриты.


На север

с юга


идут авеню,

на запад с востока -

стриты.

А между -

(куда их строитель завез!) -

дома


невозможной длины.
Одни дома

длиной до звезд,

другие -

длиной до луны.

Янки

подошвами шлепать



ленив:

простой


и курьерский лифт.

В 7 часов

человечий прилив,

В 17 часов

- отлив.

Скрежещет механика,

звон и гам,

а люди замелдяют

жевать чуингам,

чтоб бросить:

"Мек моней?"

Мамаша


грудь

ребенку дала.

Ребенок

с каплями из носу,

сосет

как будто



не грудь, а доллар -

занят


серьезным

бизнесом.

Работа окончена.

Тело обвей

в сплошной

электрический ветер.

Хочешь под землю -

бери собвей,

на небо -

бери элевейтер.

Вагоны

едут


и дымам под рост,

и в пятках

домовьих

трутся,


и вынесут

хвост


на Бруклинский мост,

и спрячут

в норы

под Гудзон.



Тебя ослепило,

ты осовел.

Но,

как барабанная дробь,



из тьмы

по темени:

"Кофе Максвел

гуд


ту ди ласт дроп".

А лампы


как станут

ночь копать,

ну, я доложу вам -

пламечко!

Налево посмотришь -

мамочка мать!

Направо -

мать моя мамочка!

Есть что поглядеть московской братве.

И за день

в конец не дойдут.

Это Нью-Йорк.

Это Бродвей.

Гау ду ю ду!

Я в восторге

от Нью-Йорка города.

Но

кепчонку



не сдерну с виска.

У советских

собственная гордость:

на буржуев

смотрим свысока.
Бруклинский мост
Издай, Кулидж,

радостный клич!

На хорошее

и мне не жалко слов.

От похвал

красней,

как флага нашего

материйка,

хоть вы

и разъюнайтед стетс

оф

Америка.



Как в церковь

идет


помешавшийся верующий,

как в скит

удаляется,

строг и прост,—

так я

в вечерней



сереющей мерещи

вхожу,


смиренный, на Бруклинский мост.

Как в город

в сломанный

прет победитель

на пушках — жерлом

жирафу под рост —

так, пьяный славой,

так жить в аппетите,

влезаю,

гордый,


на Бруклинский мост.

Как глупый художник

в мадонну музея

вонзает глаз свой,

влюблен и остр,

так я,


с поднебесья,

в звезды усеян,

смотрю

на Нью-Йорк



сквозь Бруклинский

мост.


Нью-Йорк

до вечера тяжек

и душен,

забыл,


что тяжко ему

и высоко,

и только одни

домовьи души

встают

в прозрачном свечении окон.



Здесь

еле зудит

элевейтеров зуд.

И только

по этому

тихому зуду

поймешь —

поезда


с дребежжаньем ползут,

как будто

в буфет убирают посуду.

Когда ж,

казалось, с-под речки начатой

развозит

с фабрики

сахар лавочник,—

то

под мостом проходящие мачты



размером

не больше размеров булавочных.

Я горд

вот этой



стальною милей,

живьем в ней

мои видения встали —

борьба


за конструкции

вместо стилей,

расчет суровый

гаек


и стали.

Если


придет

окончание света —

планету

хаос


разделает в лоск,

и только

один останется

этот


над пылью гибели вздыбленный мост,

то,


как из косточек,

тоньше иголок,

тучнеют

в музеях стоящие

ящеры,

так


с этим мостом

столетий геолог

сумел

воссоздать бы



дни настоящие.

Он скажет:

— Вот эта

стальная лапа

соединяла

моря и прерии,

отсюда

Европа


рвалась на Запад,

пустив


по ветру

индейские перья.

Напомнит

машину


ребро вот это —

сообразите,

хватит рук ли,

чтоб, став

стальной ногой

на Мангетен,

к себе

за губу


притягивать Бруклин?

По проводам

электрической пряди —

я знаю —

эпоха

после пара —



здесь

люди


уже

орали по радио,

здесь

люди


уже

взлетали по аэро.

Здесь

жизнь


была

одним — беззаботная,

другим —

голодный

протяжный вой.

Отсюда


безработные

в Гудзон

кидались

вниз головой.

И дальше

картина моя

без загвоздки

по струнам-канатам,

аж звездам к ногам.

Я вижу —

здесь

стоял Маяковский,



стоял

и стихи слагал по слогам.—

Смотрю,

как в поезд глядит эскимос,

впиваюсь,

как в ухо впивается клещ.

Бруклинский мост —

да...


Это вещь!

Город
Один Париж —

адвокатов,

казарм,

другой —


без казарм и без Эррио.

Не оторвать

от второго

глаза —


от этого города серого.

Со стен обещают:

«Un verr de Koto

donne de l'energie»1

Вином любви

каким


и кто

мою взбудоражит жизнь?

Может,

критики


знают лучше.

Может,


их

и слушать надо.

Но кому я, к черту, попутчик!

Ни души


не шагает

рядом.


Как раньше,

свой


раскачивай горб

впереди


поэтовых арб —

неси,


один,

и радость,

и скорбь,

и прочий


людской скарб.

Мне скучно

здесь

одному


впереди,—

поэту


не надо многого,—

пусть


только

время


скорей родит

такого, как я,

быстроногого.

Мы рядом


пойдем

дорожной пыльцой.

Одно

желанье


пучит:

мне скучно —

желаю

видеть в лицо,



кому это

я

попутчик?!



«Je suis un chameau»2,

в плакате стоят

литеры,

каждая — фут.



Совершенно верно:

«Je suis»,—

это

«я»,


а «chameau» — это

«я верблюд».

Лиловая туча,

скорей нагнись,

меня

и Париж полей,



чтоб только

скорей


зацвели огни

длиной


Елисейских полей.

Во все огонь —

и небу в темь

и в чернь промокшей пыли.

В огне

жуками


всех систем

жужжат


автомобили.

Горит вода,

земля горит,

горит


асфальт

до жжения,

как будто

зубрят


фонари

таблицу умножения.

Площадь

красивей


и тысяч

дам-болонок.

Эта площадь

оправдала б

каждый город.

Если б был я

Вандомская колонна,

я б женился

на Place de la Concorde…

Про что – про это?

В этой теме,

и личной

и мелкой,

перепетой не раз

и не пять,

я кружил поэтической белкой

и хочу кружиться опять.

Эта тема

сейчас


и молитвой у Будды

и у негра вострит на хозяев нож.

Если Марс,

и на нем хоть один сердцелюдый,

то и он

сейчас


скрипит

про то ж.

Эта тема придет,

калеку за локти

подтолкнет к бумаге,

прикажет:

- Скреби!

И калека


с бумаги

срывается в клекоте,

только строчками в солнце песня рябит.

Эта тьма придет,

позвонится с кухни,

повернется,

сгинет шапчонкой гриба,

и гигант


постоит секунду

и рухнет.

под записочной рябью себя погребя.

Эта тема придет,

прикажет:

- Истина! -

Эта тема придет,

велит:


- Красота! -

И пускай


перекладиной кисти раскистены -

только вальс под нос мурлычешь с креста.

Эта тема азбуку тронет разбегом -

уж на что б, казалось, книга ясна! -

и становится

- А -


недоступней Казбека.

Замутит,


оттянет от хлеба и сна.

Эта тема придет,

вовек не износится,

только скажет:

- Отныне гляди на меня! -

И глядишь на нее,

и идешь знаменосцем,

красношелкий огонь над землей знаменя.

Это хитрая тема!

Нырнет под события,

в тайниках инстинктов готовясь к прыжку,

и как будто ярясь

- посмели забыть ее! -

затрясет;

посыпятся души из шкур.

Эта тема ко мне заявилась гневная,

приказала:

- Подать


дней удила! -

Посмотрела, скривясь, в мое ежедневное

и грозой раскидала людей и дела.

Эта тема пришла,

остальные оттерла

и одна


безраздельно стала близка.

Эта тема ножом подступила к горлу.

Молотобоец!

От сердца к вискам.

Эта тема день истемнила, в темень

колотись - велела - строчками лбов.

Имя

этой


теме:

......!


Разговор с фининспектором о поэзии
Гражданин фининспектор!

Простите за беспокой

Спасибо...

не тревожьтесь...

я постою...

У меня к вам

дело

деликатного свойства:



о месте

поэта


в рабочем строю.

В ряду


имеющих

лабазы и угодья

и я обложен

и должен караться.

Вы требуете

с меня


пятьсот в полугодие

и двадцать пять

за неподачу деклараций.

Труд мой


любому

труду


родствен.

Взгляните -

сколько я потерял,

какие


издержки

в моем производстве

и сколько тратится

на материал.

конечно, известно явление "рифмы".

Скажем,


строчка

окончилась словом

и тогда

через строчку,



слога повторив, мы

ставим


какое-нибудь:

ламцадрица-ца_.

Говоря по-вашему,

рифма -


вексель.

Учесть через строчку! -

вот распоряжение.

И ищешь


мелочишку суффиксов и флексий

в пустующей кассе

склонений

и спряжений.

Начнешь это

слово


в строчку всовывать,

а оно не лезет -

нажал и сломал.

Гражданин фининспектор,

честное слово,

поэту


в копеечку влетают слова.

Говоря по-нашему,

рифма -

бочка.


Бочка с динамитом.

Строчка -

фитиль.

Строка додымит,



взрывается строчка,-

и город


на воздух

строфой летит.

Где найдешь.

на какой тариф,

рифмы,

чтоб враз убивали, нацелясь?



Может,

пяток


небывалых рифм

только и остался

что в Венесуэле.

И тянет


меня

в холода и в зной.

Бросаюсь,

опутан в авансы и в займы я.

Гражданин,

учтите билет проездной!

- Поэзия

- вся! -


езда в незнаемое.

Поэзия -


та же добыча радия.

В грамм добыча,

в год труды.

Изводишь


единого слова ради

тысячи тонн

словесной руды.

Но как


испепеляюще

слов этих жжение

рядом

с тлением



слова-сырца.

Эти слова

приводят в движение

тысячи лет

миллионов сердца.

Конечно,


различны поэтов сорта.

У скольких поэтов

легкость руки!

Тянет,


как фокусник,

строчку изо рта

и у себя

и у других.

Что говорить

о лирических кастратах?!

Строчку

чужую


вставит - и рад.

Это


обычное

воровство и растрата

среди охвативших страну растрат.

Эти


сегодня

стихи и оды,

в аплодисментах

ревомые ревмя,

войдут

в историю



как накладные расходы

на сделанное

нами -

двумя или тремя.



Пуд,

как говорится,

соли столовой

съешь


и сотней папирос клуби,

чтобы


добыть

драгоценное слово

из артезианских

людских глубин.

И сразу

ниже


налога рост.

Скиньте


с обложенья

нуля колесо!

Рубль девяносто

сотня папирос,

рубль шестьдесят

столовая соль.

В вашей анкете

вопросов масса:

- Были выезды?

Или выездов нет? -

А что,

если я


десяток пегасов

загнал


за последние

15 лет?!


У вас -

в мое положение войдите -

про слуг

и имущество

с этого угла.

А что,


если я

народа водитель

и одновременно -

народный слуга?

Класс

гласит


из слова из нашего,

а мы,


пролетарии,

двигатели пера.

Машину

души


с годами изнашиваешь.

Говорят:


- в архив,

исписался,

пора! -

Все меньше любится,



все меньше терзается,

и лоб мой

время

с разбега крушит.



Приходит

страшнейшая из амортизаций -

амортизация

сердца и души.

И когда

это солнце



разжиревшим боровом

взойдет


над грядущим

без нищих и калек,-

я

уже


сгнию,

умерший под забором,

рядом

с десятком



моих коллег.

Подведите

мой

посмертный баланс!



Я утверждаю

и - знаю - не налгу:

на фоне

сегодняшних



дельцов и пролаз

я буду


- один! -

в непролазном долгу.

Долг наш -

реветь


медногорлой сиреной

в тумане мещанья,

у бурь в кипеньи.

Поэт


всегда

должник вселенной,

платящий

на горе


проценты

и пени.


Я

в долгу


перед бродвейской лампионией,

перед вами,

багдадские небеса,

перед Красной Армией,

перед вишнями Японии

перед всем,

про что

не успел написать.



А зачем

вообще


эта шапка Сене?

Чтобы - целься рифмой

и ритмом ярись?

Слово поэта -

ваше воскресение,

ваше бессмертие,

гражданин канцелярист.

Через столетья

в бумажной раме

возьми строку

и время верни!

И встанет

день этот

с фининспекторами,

с блеском чудес

и с вонью чернил.

Сегодняшних дней убежденный житель,

выправьте

в энкапеэс

на бессмертье билет

и, высчитав

действие стихов,

разложите

заработок мой

на триста лет!

Но сила поэта

не только в этом,

что, вас


вспоминая,

в грядущем икнут.

Нет!

И сегодня



рифма поэта -

ласка,


и лозунг,

и штык,


и кнут.

Гражданин фининспектор,

я выплачу пять,

все


нули

у цифры скрестя!

Я

по праву


требую пядь

в ряду


беднейших

рабочих и крестьян.

А если

вам кажется,



что всего делов -

это пользоваться

чужими словесами,

то вот вам,

товарищи,

мое стило,

и можете

писать


сами!




Женщины бо́льшие оптимистки, чем мужчины, оттого они и живут дольше. Янина Ипохорская
ещё >>