После "Теории справедливости" Джона Ролза - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
"Теория справедливости" Джона Роулза с либертарианской точки зрения 1 50.91kb.
Программа дисциплины Теории справедливости для специальности 030100. 1 202.36kb.
Caught in the net by ray cooney действующие лица 4 1271.95kb.
Лекция 11. Философия нового времени. Эмпиризм Джона Локка и Дэвида Юма 1 127.88kb.
Рэй куни папа в паутине комедия Перевод с английского и редакция... 3 1266.08kb.
Феномен административных барьеров в контексте организационной теории... 1 46.39kb.
Хартлайн (Hartline), Х. Кеффер 1 55.66kb.
Идея справедливости в теории и практике русского терроризма конца... 1 227.13kb.
Спор о справедливости 4 560.92kb.
Джозеф Наэм психология и психиатрия в США 14 2976.16kb.
Перевод с английского: Евгения Фоменко, Заур Мамедьяров 45 6741.78kb.
Программа дисциплины Философия права для специальности 080504. 1 140.61kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

После "Теории справедливости" Джона Ролза - страница №1/1

После "Теории справедливости" Джона Ролза

"Первый текст Джона Ролза, напрямую озаглавленный "Справедливость как честность" ("Justice as Fairness"), вышел в 1957 г. Вокруг этого ядра - слой за слоем - сформировался объемистый том под названием 'Теория справедливости"1 (A Theory of Justice), изданный в Гарварде в 1971 г. В течение следующего десятилетия автор отвечал на критику, адресованную работе, вызвавшей грандиозную дискуссию во всем мире. В 1980 г. начинается новая серия статей, не имеющих в виду пересмотр самих принципов справедливости, изложенных в первой работе, согласно которой эти принципы следовало бы предпочесть любым другим в ситуации, которую саму можно охарактеризовать через fairness. Ревизия касается только сферы применения и средств осуществления теории, которая в основном остается неизменной. Значит, можно безбоязненно считать “Теорию справедливости” каноническим текстом. И все-таки спустя двадцать пять лет перечитывать ее невозможно, не обращая внимания на те места доктрины Ролза, каковые подверглись своего рода самокритике, о которой мы поговорим впоследствии. Целью Джона Ролза в “Теории справедливости”, как он напоминает в предисловии к французскому изданию своих последующих трудов, было:

обобщить и довести до наивысшей степени абстракции традиционную доктрину общественного договора.i

Под сомнение будет поставлена, разумеется, не вторая, но лишь первая часть этого суждения. В самом деле, в первых строках работы 1971 г. утверждается, что:

справедливость представляет собой первую добродетель социальных институтов подобно тому, как истина - первую добродетель систем мыслиii.

Точнее говоря, объектом справедливости является "базовая

67

структура общества", т. е. не конкретные институты или их взаимодействия, проявляющиеся в единичных ситуациях, но схема взаимодействия между основными общественными институтами в единой системе, тем самым назначающая основные права и обязанности и структурирующая распределение привилегий и нагрузок, которые вытекают из социальной кооперации. В связи с критическими работами, обращенными к Ролзу преимущественно политологами из континентальной Европы, важно с самого начала подчеркнуть, что основополагающие социальные узы, предполагаемые Ролзом, следует охарактеризовать через кооперацию, а не через господство. Это немаловажно для интерпретации тезиса 1985 г., характеризующего теорию справедливости именно как политическую. В удобный момент мы увидим, чему здесь противопоставляется эпитет "политическая". "Базовая структура" при этом синонимична "схеме кооперации": по своей структуре и целесообразности институты, объединенные в базовую структуру, являются принимающими сторонами в "деле кооперации, обращенной ко взаимной выгоде". Справедливость можно считать основной добродетелью этих структур, принимая во внимание, что ставкой здесь служит установление взаимности между соответствующими индивидами. Именно это и объединяло Ролза с традицией общественного договора: ведь договор с самого начала позволяет считать общество конгрегационалистским и мутуалистским феноменом. Это фундаментальное положение обладает тем эпистемологическим преимуществом, что выводит из игры альтернативу между холизмом в духе Дюркгейма и методологическим индивидуализмом в духе Вебера. Если охарактеризовать социальную систему в первую очередь как процесс распределения прав и обязанностей, преимуществ и нагрузок, то можно с одним и тем же смыслом сказать, что базовая структура распределяет доли либо что в распределении участвуют соответствующие индивиды; стало быть, в 'Теории справедливости" нет и следа той дискуссии, что длительное время занимала сцену социальных наук континентальной Европы.



68

I

Если мы это утверждаем, то в чем же "Теория справедливости" позволяет возвести на более высокую ступень абстракции традиционную доктрину общественного договора? Начиная с третьего параграфа, озаглавленного "Основная идея теории справедливости", принципы справедливости (а мы увидим, что их два и что второй подразделяется на два подпринципа) суть те же,

что признаются свободными и разумными личностями, которые стремятся способствовать осуществлению собственных интересов, находятся в изначальной позиции равенства и определяют основополагающие условия собственной ассоциации (р. 37).

Эта соотнесенность со справедливостью принципов, возникших благодаря размышлениям о fairness ситуации, которая в конечном итоге названа "исходной", объясняет заглавие первой главы "Справедливость как fairness". Fairness является характеристикой окончательного выбора, так как в первую очередь это характеристика исходной ситуации. Выбор принципов справедливости будет fair, если такова сама изначальная ситуация ("принципы справедливости возникают благодаря соглашению, заключенному в исходной ситуации, которая сама является fair", p. 39). Тем самым фикция исходной ситуации принимает на себя все бремя окончательного доказательства. Эту черту можно назвать классической для всей контрактуалистской традиции. Прежде чем поговорить о том, что партнеры знают и чего не знают в изначальной ситуации, важно подчеркнуть процедурную ориентацию всего предприятия по доказательству, навязываемому этой отсылкой к изначальной ситуации. За скобки выносятся соперничающие концепции "благой жизни", характеризующие телеологические доктрины. И среди последних - преобладающая в англоязычном мире доктрина утилитаризма, нашедшая в Джоне Стюарте Милле и Седжвике наиболее красноречивых адвокатов. Утилитаризм считается чуть ли не единственным представителем телеологической ориентации в той мере, в какой он определяет справедливость

69

через наибольшую максимизацию блага. Отказ Ролза от утилитаризма сразу же ставит "Теорию справедливости" в класс деонтологических теорий, а точнее говоря, тех, что идут от Канта, что в очередной раз утверждается в важной статье 1980 г. "Кантианский конструктивизм в теории морали" [Kantian Constructivism in Moral Theory]. В этой статье уточняется, что у Канта Ролз взял не противопоставление между обязательством, возникшим благодаря практическому разуму, и эмпирической склонностью (иначе утверждает трансцендентализм - как у Хабермаса), но идею, что справедливое конструируется - из-за, того что оно действует через рациональный выбор, - тогда как благо считается находимым, обнаруживаемым, из-за того что оно воспринимается интуитивно. Параллель с Кантом едва ли можно развивать дальше того, что описывается в самом "Учении о праве"iii, а именно дальше глубокого родства между самом законодательством, определяющим моральную автономию, и "актом, через который народ сам конституируется в государство"iv. Именно это сам Кант называет "собственной законодательственной волей человека в государстве".v Нельзя сказать, что идея блага полностью отсутствует в теории, где справедливое обладает приоритетом над благом: идея "первичных общественных благ" занимает привилегированное положение в плане перечисления распределяемых вещей и на этом основании принадлежит к базовой структуре общества; из процедуры же распределения идея блага строго исключается. Справедливая процедура распределения должна определяться без соотнесенности с оценкой, которая сопряжена с характеристикой в качестве "благ" преимуществ и невыгод, предоставляемых партнерам по договору; к этому вопросу мы еще вернемся, когда вспомним об основных темах дискуссии, толчком для которой послужила “Теория справедливости". Но если упомянутые блага и следует распределять по справедливости, то справедливость распределения не обязана ничем тому факту, что они характеризуются как "блага", и всем - процедуре размышления. Когда справедливое подчинено благу, его приходится обнаруживать, когда же справедливое порождается процедурными средствами, оно конструируется;



70

справедливое неизвестно заранее; предполагается, что оно возникает благодаря размышлению при условии абсолютной честности. Стало быть, все усилия по переформулированию Ролзом общественного договора направляются на рассмотрение отношений между процедурой размышления и изначальным условием справедливости. Итак, в этом переформулировании подразумеваются три проблемы. Первая проблема: что дает справедливость для ситуации размышления, благодаря которому может возникнуть соглашение о справедливом устройстве институтов? Вторая проблема: какие принципы можно выбрать в этой фиктивной ситуации размышления? Третья проблема: какой аргумент может убедить размышляющие стороны единодушно избрать ролзианские принципы справедливости, а не, скажем, какой-либо вариант утилитаризма?



Первому вопросу соответствует подстановка первоначальной позиции и пресловутая аллегория "покрова неведения", эквивалентного принципу изложения. Нет необходимости слишком уж настаивать на не историческом, но гипотетическом характере этой позиции. В сущности, изначальная позиция, согласно Ролзу, служит заменой естественного состояния первых контрактуалистов - в той мере, в какой она определяется в качестве позиции равенства. Можно вспомнить, что у Гоббса естественное состояние характеризовалось войной всех против всех и, как подчеркивает Лео Штраус, это было состояние, в котором мотивом действий каждого служил страх насильственной смерти. Стало быть, у Гоббса речь шла не о справедливости, но о безопасности. А вот Руссо и Кант, не разделяя пессимистической антропологии Гоббса, описывают естественное состояние как состояние без законов, т. е. без всякой возможности арбитража между требованиями, отстаиваемыми противоположными сторонами. Но ведь принципы справедливости могут послужить поводом для общего выбора, если - и только если - справедливой, т. е. равноправной, является изначальная позиция. А эта позиция может быть равноправной лишь в гипотетической ситуации. И потому Ролз посвящает громадную часть своей работы спекуляциям по поводу условий, при каких изначальная ситуация может быть названа справедливой во всех отношениях. Притча о "покрове неведения" предназначена

71

именно для того, чтобы учесть эти условия. Основной вопрос здесь касается того, что именно должны знать индивиды поди "покровом неведения", дабы от их выбора зависело справедливое распределение преимуществ и невыгод в том реальном обществе, где за правами задействованы интересы. Отсюда первое условие: каждый партнер должен обладать достаточным знанием общей психологии человечества в том, что касается основополагающих страстей и мотиваций. Ролз откровенно признает, что его философская антропология весьма близка философской антропологии Юма2, представленной в третьей книге "Трактата о человеческой природе", в том, что касается конфликтующих потребностей, интересов, целей, отстаиваемых требований, включая



интересы некоего Я, считающего, что его концепция блага заслуживает признания, и выдвигающего требования в ее поддержку с тем, чтобы они были удовлетвореныvi.

Второе условие: партнеры должны знать, что всякое разумное существо предположительно желает обладать именно первичными социальными благами, без каковых требование осуществления свободы не имело бы под собой почвы. В этом отношении важно заметить, что к этому списку первичных благ принадлежит "самоуважение". Третье условие: когда выбор происходит между несколькими концепциями справедливости, партнеры должны иметь подходящую информацию, касающуюся конкурирующих принципов справедливости. Они должны знать утилитаристские аргументы и, само собой разумеется, ролзианские принципы справедливости, поскольку выбор происходит не между частными законами, но между глобальными концепциями справедливости. Точнее говоря, размышления должны состоять в том, чтобы наделить соответствующими рангами альтернативные теории справедливости. Еще одно условие: все партнеры должны быть равными с точки зрения информации; вот почему предъявление альтернатив и аргументов должно быть публичным. Наконец, еще одно условие: то, что Ролз называет стабильностью договора, т. е. предвидением того, а что какие бы обстоятельства ни преобладали, договор будет обязывающим для реальной жизни. Немного позже мы увидим,

72

что именно это условие показалось Ролзу настолько нереалистичным, что он вновь приступил к работе над вопросом об обстоятельствах применения договора, имеющего силу. Столько предосторожностей свидетельствует о трудной разрешимости проблемы, состоящей в том, чтобы



установить справедливую (fair) процедуру так, чтобы все принципы, в соответствии с которыми заключается соглашение, были справедливыми. Цель здесь в том, чтобы использовать понятие чистой процедурной справедливости в качестве основы теорииvii.

Что необходимо устранить в изначальной ситуации более всего остального, так это эффекты случайности, объясняемые как природой, так и социальными обстоятельствами - ведь Ролз приписывал себе заслугу, касающуюся минимизации таких случайных эффектов.

Теперь встает второй вопрос: какие принципы следует избирать под покровом неведения? Ответ на этот вопрос располагается в описании двух принципов справедливости и в их правильной расстановке. Эти принципы, как мы упомянули вначале, суть принципы распределения. Получая свои доли, индивиды становятся партнерами в "кооперативном предприятии" (cooperative venture). Поскольку общество предъявляет себя в качестве системы распределения, всякий проблематичный дележ открыт одинаково разумным альтернативам; поэтому требуются специфические принципы, гарантирующие справедливый - и, добавим, стабильный - характер процедуры, способной произвести арбитраж между конкурирующими отстаиваемыми требованиями. Принципы, которые мы сейчас изложим, относятся как раз к этой проблематичной ситуации, порожденной требованием справедливого и стабильного распределения. Что же касается двух принципов справедливости, то таковы:

1. — Каждое лицо должно иметь равное право на целостную и по возможности полную систему равных для всех базовых свобод, совместимых с аналогичной системой для всех. 2. - Экономические и социальные неравенства должны: а) служить наибольшей выгоде находящихся в наиболее невыгодном положении, в рамках справедливого принципа бережливости и

73

b) быть приуроченными к функциям и позициям, открытым для всех сообразно принципу справедливого paвенства шансовviii.



Эти принципы суть: принцип равной свободы (1), принцип различия (2а) и принцип равенства шансов (2b). Первый принцип, совершенно очевидно, гарантирует равные свободы гражданства (свободу выражения, собраний, голосования, избираемости на государственные должности). Но зачем нужен второй принцип? Примечательно, что у Ролза, как, без сомнения, и у большинства предшествовавших ему моралистов, именно скандальная ситуация неравенства привела мысль в движение. Прежде всего Ролз имеет в виду неравенства начальных шансов при вхождении в жизнь, то, что можно назвать "стартовыми позициями". Само собой разумеется, он думает и о неравенствах, сопряженных с разнообразием вкладов индивидов в развитие общества, о различиях в квалификации, в компетенции, в эффективности осуществляемой ответственности и т. д.; о тех неравенствах, расстаться с которыми не смогло или не захотело ни одно общество. Следовательно, проблема в том, чтобы определить справедливость таким образом, чтобы эти равенства были сведены к неизбежному минимуму. Вопрос можно резюмировать в следующих терминах: можно ли - по всей справедливости - говорить о неравенствах более справедливых или по крайней мере менее несправедливых, чем другие? Отсюда второй принцип справедливости: в первой части он формулирует условия, при которых неравенства должны считаться предпочтительными по сравнению с более значительными неравенствами, но еще и по сравнению с эгалитарным распределением, - поэтому он называется принципом различия; во второй части он по мере возможности выравнивает неравенства, связанные с различиями по власти и ответственности. Тем самым принцип различия избирает наиболее равную ситуацию, совместимую с правилом единодушия. Столь же важным, как и содержание этих принципов, является правило приоритета, связывающее эти принципы между собой. Здесь Ролз говорит о серийном или лексическом порядке, атакуя одновременно как марксизм, так и утилитаризм. В применении к принципам справедливости

74

серийный, или лексический, порядок означает, что



посягательства на базовые свободы, равные для всех, кто защищен первым принципом, невозможно оправдать или компенсировать более значительными социальными или экономическими преимуществамиix.

Кроме того, лексический порядок навязывает себя в промежутке между двумя частями второго принципа: менее благополучные в экономических терминах должны иметь "лексический приоритет" по сравнению со всеми другими партнерами. Именно это Ж.-П. Дюпюи называет антижертвенной импликацией принципа Ролза: тот, кто может быть жертвой, не должен быть принесен в жертву даже ради принципа общего блага. В этом состоит антиутилитаристская соль ролзианской теории справедливости.

А вот третий вопрос: по каким причинам партнеры, помещенные под покров неведения, предпочтут эти принципы в свойственном им лексическом порядке, а не какую угодно версию утилитаризма? Аргументация, занимающая значительное место в "Теории справедливости", позаимствована из теории решения в контексте неопределенности. Она обозначается термином максимин - по той причине, что партнерам полагается избрать такое соглашение, которое максимизирует минимальную часть. Аргументация обретает всю силу в изначальной ситуации под покровом неведения. Никто не знает, каким будет его место в реальном обществе. Следовательно, он рассуждает просто о возможностях. Но ведь одни договаривающиеся ведут себя по отношению к другим на основании договора, условия которого определены публичным образом и единогласно приняты. Если две концепции справедливости вступают в конфликт между собой и если одна из них делает возможной ситуацию, которую кто-либо не может принять, тогда как другая концепция такую возможность исключает, то вторая концепция победит.

II

Прежде чем рассмотреть важнейшие изменения в 'Теории

75

справедливости", вызванные тем, что было написано в 1980-1987 гг., важно подчеркнуть, с одной стороны, аспекты этой теории, в конечном итоге послужившие пересмотру, о котором мы собираемся говорить, а с другой - те аспекты, которые сам автор в конечном счете посчитал лишенными точности и аргументирующей силы, и даже откровенно ошибочными.



1. В первом ряду первых аспектов следует расположить обозначения, введенные в главе 4 "Теории справедливости" и касающиеся функции, которую можно назвать не только функцией предпонимания, но и функцией непрерывного сопровождения, исполняемого тем, что Джон Ролз называет нашими "хорошо взвешенными убеждениями" (considered convictions) относительно справедливости; эти убеждения должны быть "хорошо взвешенными", поскольку если в некоторых явных случаях несправедливости (религиозной нетерпимости, расовой дискриминации) обычное моральное суждение кажется непреложным, то наша уверенность становится гораздо меньше, когда речь идет о том, чтобы справедливо распределить богатство и власть. Ролз пишет, что нам необходимо изыскать средство для того, чтобы рассеять сомнения. В таком случае теоретические аргументы играют такую же проверочную роль, какую Кант назначает правилу универсализации максим. Тем самым всякий аппарат аргументации можно рассматривать как постепенную рационализацию упомянутых убеждений, когда последние заражены предрассудками или ослаблены сомнениями. Такая рационализация состоит в сложном процессе взаимной подгонки убеждения и теории:

под процессом подгонки - иногда с изменением условий договора, а в других случаях с устранением некоторых суждений и приспособлением их к принципам - я подразумеваю то, что в конце концов нам удастся найти описание исходной ситуации, которая одновременно и выражала бы какие-то предварительные разумные условия, и способствовала бы формулировке принципов, согласующихся с нашими хорошо взвешенными убеждениями, должным образом сокращенными и перестроенными. Я называю этот конечный этап отрефлектированным равновесием (reflective equilibrium)x.

76

Прежде чем сыграть какую-то роль в окончательном пересмотре доктрины, это понятие отрефлектированного равновесия придает особый оборот доказательству. То, что можно назвать предварительным пониманием принципов справедливости, формируется именно в тех ситуациях, где уже господствует известный моральный консенсус. А это позволяет высказать таковые принципы еще до начала процесса формализации. Правда, все это не препятствует тому, что на всем протяжении "Теории справедливости" мы видим грандиозное усилие, направленное на обеспечение автономии двух моментов аргументации, а именно - теории изначальной ситуации и причины избрать не какой угодно утилитаристский вариант, а два указанных принципа. Что касается изначальной ситуации, то все определяющие ее условия сконструированы как мысленный эксперимент и создают совершенно гипотетическую ситуацию, не имеющую корней в истории и опыте; но они воображаются таким образом, чтобы удовлетворять идее справедливости, каковую мы предощущаем в ситуациях, где наши моральные суждения уже как следует устоялись. Что же касается аргументации от максимина, то это, как мы только что сказали, техническая аргументация, заимствованная из теории игр, где существуют победители и проигравшие, лишенные какой бы то ни было заботы об этике. Но можно задать вопрос: отличалась ли бы такая аргументация от какой-нибудь тонкой формы утилитаризма, например, от консеквенциализма, если бы она с самого начала не была сопряжена с моральной аргументацией, позаимствованной из наших хорошо взвешенных убеждений, а именно - из того, что при всяком неравном дележе пробным камнем справедливости дележа следует считать судьбу менее благополучных?



Чуть ниже мы продемонстрируем, каким образом понятие отрефлектированного равновесия может служить точкой опоры для пересмотров "Теории справедливости", предлагавшихся начиная с 1980 г. Но вначале надо сказать несколько слов о положениях доктрины, каковые сам Джон Ролз посчитал недостаточно аргументированными и даже несостоятельными. И, как писал он сам, произошло это независимо от критики, которой

77

его подвергли, главным образом, "коммунитарианисты"xi.



Последние возражали преимущественно в том духе, что не видно, как "аисторический" пакт вроде того, что был заключен в изначальной ситуации под покровом неведения, смог сплотить "историческое" общество; как правило, они извлекали аргументы из того факта, что в ролзианском варианте контрактуализма "вещи", которые подлежат распределению, образуют первичные общественные блага так, что сама их природа благ не может не оказывать влияния на формальные правила распределения. Ведь что квалифицирует эти общественные блага в качестве благих, если не оценки, которые при сравнении между собой обнаруживают гетерогенность? Из этого-то реального различия между благами, инвестированными в распределяемые вещи (блага, исчисляемые и не исчисляемые в денежном выражении, авторитетные и ответственные должности), Майкл Уолцер и делает вывод о необходимости соотносить всякий раз различные определения справедливости с многосторонними и конкурирующими сферами, каждая из которых управляется "разделяемым пониманием" в рамках конкретных сообществ. Если Ролз не принял во внимание этого возражения, то в первую очередь потому, что он полагал, что правило распределения действует в рациональном плане с достаточной принудительностью. чтобы нейтрализовать фактическую гетерогенность благ; но еще и потому, что его идея "базовой структуры" общества требует полной дизъюнкции между этим последним и конкретными институтами, зависящими от этой гетерогенности благ и соответствующих оценок. Отнюдь не делая уступок по этому пункту, Ролз непрестанно подчеркивал кантианские аспекты собственной доктрины, в противовес не только утилитаризму и либертаризму Нозикаxii, но и разнообразным вариантам коммунитарианизма, о чем можно прочесть в эссе 1978 г. "Базовая структура как субъект" (The Basic Structure as Subject) и в другом эссе 1980 г. "Кантианский конструктивизм в моральной теории" , (Kantian Constructivism in Moral Theory). Изменения, которые мы сейчас будем разбирать, повлекла за собой трудность, аналогичная подчеркивавшимся коммунитарианистами, но замеченная и самим автором “Теории справедливости" в его opus magnum.

78

Эта трудность, как заявляет Ролз, "внутренне присуща “Теории справедливости" в том, что проведенный в ней анализ cтабильности демократического общества в третьей части не согласуется с теорией, взятой в целом".xiii



Под стабильностью Джон Ролз, начиная с 1971 г., подразумевал свойство длительного договора связывать между собой несколько поколений и ради этого вписываться в историю, где политика, как мы знаем после Макиавелли, имеет амбицию ускользать от краткости индивидуальных жизней, от превратностей страстей и от гибкости конкретных интересов.

2. Именно для того, чтобы справиться с этими трудностями, Джон Ролз пришел не к изменению чего бы то ни было в дефиниции принципов справедливости и в аргументации, которая делает их предпочтительными по сравнению с любой другой разновидностью принципов, но к сужению поля их применения определенным типом общества, а именно демократиями, которые он называет конституционными, или либеральными. И делает он это в связи с ограничительными условиями, принадлежащими как раз истории этих обществ и в то же время функционирующими в качестве условий приемлемости или принятия абстрактных принципов теории справедливости и аргументов в их защиту.

а) Чтобы пояснить природу этого основополагающего сужения поля применения "Теории справедливости", необходимо сказать, от каких амбиций этому ограничению пришлось отказаться. Главным образом - от притязаний считать теорию справедливости за "comprehensive " (что было переведено на французский язык как "comprehensif”, но могло переводиться и как "englobant" [всеобъемлющая]), т. е. пригодная, с одной стороны, для всякого возможного общества, а с другой - для всех институтов, подчиненных базисной структуре, и даже для международных институтов высшего ранга, и в конечном счете - для всех разновидностей социальных соглашений. Теория справедливости 1971 года и была такой всеобъемлющей теорией, хотя открыто об этом не объявлялось. На этом основании она состязалась с концепциями такого же размаха, такими, как

79

утилитаризм Милля и кантовский трансцендентализм, притязавшими на то, чтобы покрыть всю совокупность межчеловеческих соглашений и институтов, в рамках которых эти соглашения заключаются. Но, кроме того, она входила в конфликт с концепциями "благой жизни", исповедуемыми индивидами и сообществами под эгидой идеи Блага. Это последнее соображение имеет наибольшую важность, так как многократно упомянутое противопоставление справедливого и благого как будто бы достигает здесь уровня наивысшего обобщения. Отныне концепции блага, античная, средневековая, а также наиболее близкие нам - концепции утилитаристов разных толков - оставлены на уровне всеобъемлющего обобщения, но в рамках правил справедливости, исповедуемой конкретным типом общества, общества конституционной, или либеральной демократии. В этом смысле оппозиция между справедливым и благим перестает быть гомогенной и становится асимметричной; благое проповедуется всеобъемлющими доктринами, исповедуемыми конкретными индивидами или сообществами; справедливое - направляющий принцип обществ конституционных или либеральных. Именно такую асимметрию стремится обозначить заглавие лекции 1985 г. "Теория справедливости как честности, политическая, а не метафизическая" (Justice as Fairness: political not metaphysical). '"Метафизическое" здесь считается синонимом "всеобъемлющего", что достаточно удивительно, когда речь идет о Канте или Милле; что же касается "политического", то оно берется в суженном смысле, как управляющее конституционными, или либеральными, демократиями (Дж. Ролз использует эти два прилагательных, не проводя между ними различий, но и никогда не употребляет первое отдельно от второго - в той мере, в какой сам либерализм можно считать то всеобъемлющей, а значит, метафизической теорией, т. е. мировоззрением, охватывающим всю совокупность межчеловеческих отношений, частных и публичных, коммунитарных и государственных, национальных и международных; то теорией, квалифицирующей базовую структуру определенного типа обществ, обществ с развитой демократией. Вот почему Джон Ролз склонен к тому, чтобы отличать политический либерализм



80

от либерализма, который следовало бы называть метафизическим).

Какие основания выдвигаются в поддержку такого резкого сокращения оперативного поля “Теории справедливости"? - По существу, исторические основания двух типов. Первые поддерживают дизъюнкцию, о которой мы только что говорили, вторые - новый тип позитивных отношений между процедурным уровнем идеи справедливости и субстанциальным планом религиозных, философских и моральных концепций, исповедуемых индивидами или общинами, образующими общество. Этому-то второму типу оснований и посвящено знаменитое эссе "Идея консенсуса через взаимоналожение" (The Idea of an Overlapping Consensus). И только благодаря этому второму ряду соображений будет дан полный ответ на возражение, выдвинутое Ролзом по собственному адресу и касающееся стабильности общественного договора согласно "Теории справедливости".

b) Но давайте немного задержимся на основаниях, которые мы объявили негативными. В действительности, основная причина своеобразного отхода от них, начавшегося в 1978 г., относится к историческому и социологическому порядку: это "факт плюрализма". Ролз возводит его, по существу, к религиозным войнам христианского Запада в XVI-XVII вв. Эти войны навязали одному и тому же политическому пространству в качестве факта одновременное существование нескольких вероисповеданий. Решение этого неустранимого конфликта, по существу, стало обретением идеи терпимости, которая поначалу понималась в смысле modus vivendi в духе Гоббса ("если мы больше не хотим убивать друг друга, то давайте взаимно терпеть друг друга"). Но важный нюанс состоит в том, что идея терпимости утверждается как позитивная ценность более высокого ранга, нежели не сводимые друг к другу религиозные верования и философские и моральные убеждения. Разумеется, необходимо сказать, что в историческом разрезе именно либерализм как всеобъемлющая философия позволил сделать этот решающий шаг. Но ведь задача теории справедливости в том виде, как та была разработана Ролзом, как раз заключалась в том, чтобы отделить политический либерализм от либерализма "метафизического,

81

который продолжает соревноваться с другими мировоззрениями, будь те религиозными, философскими или моральными. На взгляд Ролза, эта задача неизбежна в той мере, в какой растущая сложность современного мира не оставляет никаких шансов на то, чтобы субстанциальная концепция благого или трансцендентальная концепция справедливого служили цементом для социальных уз. Единственной альтернативой здесь может быть навязывание одного-единственного мировоззрения тираническим режимом. В этом смысле политическая свобода, очищенная от своей "метафизической" шелухи обновленной теорией общественного договора, предстает в качестве единственного разумного выхода из альтернативы "война всех против всех либо тирания". Основополагающим образом - только процедурное правосудие может обеспечить сосуществование соперничающих мировоззрений, в особенности тех, в центре которых располагаются расходящиеся друг с другом идеи блага: это утверждается в статье 1988 г. "Приоритет права и идеи блага" ("The Priority of Right and Ideas of the Good").



Аргументация была бы неполной, если бы мы не присовокупили к политической теории справедливости ее наиболее важный королларий. касающийся идеи личности. Последняя неотделима от изначальной идеи социальных уз как схемы кооперации. Кооперация имеет в виду личности, заботящиеся о том, чтобы сохранить и увеличить собственную выгоду. Но идею личности как личности справедливой следует расщепить - в зависимости от того, определяется ли она благом как целью или же связью с институтами, управляемыми принципами справедливости. Кто разделяет первую идею, склоняется к метафизической концепции личности. Кто разделяет вторую идею - только к политической концепции личности. В "Теории справедливости" граждане рассматриваются как свободные и равные личности,

т. е. наделенные моральным началом, позволяющим им участвовать в обществе, рассматриваемом как система справедливой кооперации с целью взаимной выгоды.xiv

В каком-то смысле в статьях Ролза, написанных в 80-е гг., говорится то же самое: "Общество есть система справедливой

82

социальной кооперации между свободными и равными личностями" (passim). Но свободный характер личностей теснее соотнесен с первым принципом справедливости, а их равный характер - со вторым принципом справедливости. Это сужение семантического поля от личности до гражданина конституционной демократии, на самом деле является весьма "освобождающим" в той мере, в какой оно затрагивает лишь ограниченную область отношений с базовой структурой общества, продолжая распространение идеи терпимости и осуждения рабства. Остается свободное пространство для всевозможных выражений личной и коммунитарной жизни, не отмеченных в этом базовом институциональном отношении. И не только контроверзы, касающиеся различных мировоззрений, обретают свободное пространство, но и политическое, сокращаясь и абстрагируясь, прикрывается этими контроверзами. Именно к этой модели приближаются современные конституционные демократии. Именно ее формализовала "Теория справедливости"', не прояснив границ собственного предприятия.



Тем самым дан частичный ответ на внутреннее возражение, сформулированное Ролзом на основе условия стабильности договора. Говоря негативно, мы можем с уверенностью утверждать, что

в вопросах политической практики ни одна общая моральная концепция не может предоставить публично признанного понятия для концепции справедливости в рамках современного демократического государстваxv.

Важный термин здесь: признанное, т. е. как раз исторически применимое. По существу, ответ на возражение уже не только негативный; он уже позитивный, если учесть, что второй принцип справедливости, а точнее говоря вторая часть этого принципа ("социальные и экономические неравенства... должны способствовать наибольшей выгоде наиболее неблагополучных членов общества"), обращается к требованиям равенства, выдвигаемым сообществами, соперничающими в сфере мысли, и обеспечивает институциональную защиту прав, свобод и возможностей, сопрягаемых с этими требованиями. Либеральная демократия предназначена как раз для граждан, пребывающих

83

в виртуальном разногласии по существенным вопросам. Она применяется для того, чтобы ограничить "территорию" публичного разлада.



И все-таки придерживаться этого чрезмерно скромного предложения невозможно. Разумным будет поставить перед собой более амбициозную цель и попытаться реконструировать более позитивную связь между правилами справедливости и фоном верований, фактически разделяемых в наших современных обществах. Этому-то требованию и отвечает идея консенсуса через взаимоналожение. Необходимо сразу же сказать, что эта идея представляет собой прямое продолжение идеи отрефлектированного равновесия между теорией и нашими хорошо взвешенными убеждениями. Но в "Теории справедливости" не сказано, какие хорошо взвешенные убеждения удовлетворяют условиям отрефлектированного равновесия. Дело в том, что ограничение 'Теории справедливости" историческим полем либеральной демократии не было замечено. И тем не менее '"Теория справедливости" предполагала у партнеров по общественному договору интуитивную базовую идею, согласно которой граждане являются свободными и равными личностями благодаря отчетливо определенным моральным ценностям, а именно - самому смыслу справедливости, т. е.

способности понимать, применять и соблюдать в своих поступках публичную концепцию справедливости, характеризующую условия справедливой кооперацииxvi.

Но вот откуда происходит мотивация и, если можно так выразиться, поучительность такой моральной способности? Дело в том, что именно здесь вмешивается идея консенсуса через взаимоналожение. До этой идеи теория справедливости зиждилась только на стратегии избегания контроверз в русле идеи терпимости, возникновением которой завершались религиозные войны христианского Запада. Теперь необходимо сделать шаг по направлению к пари, утверждая, что соперничающие "метафизические" концепции, питавшие и продолжающие подпитывать неколебимые убеждения граждан, принадлежащих к западным демократиям, могут мотивировать, оправдывать и обосновывать один и тот же минимальный корпус убеждений,

84

способных помочь установлению отрефлектированного равновесия, требуемого "Теорией справедливости". Статья 1999 г., носящая соответствующее название "Область политического и консенсус через взаимоналожение" ("The Domain of the Political and Overlapping Consensus"), напрямую посвящена этому пари, образующему pendant только что упомянутому методу избегания. Поначалу утверждалось, что теория справедливости как честности образует независимую политическую концепцию, иными словами, концепцию, не выводимую из общей теории институтов или сообществ. Следовательно, считалось, что она требует особого оправдания, особой гарантии стабильности. Но получилось так, что только несколько "всеобъемлющих" доктрин, моральных, философских или религиозных, могут вопреки их взаимной противоположности, совместно способствовать этому общему обоснованию ценностей, присущих справедливой демократии, способной к длительному существованию.



Мы видим весь размах пари: он подчеркивается идеей, дополнительной к идее консенсуса через взаимоналожение, а именно идеей "разумного разногласия ", которая формирует подлинное ядро упомянутой важной статьи:

Мы можем сказать, что разумное разногласие есть разногласие между разумными личностями, т. е. личностями, развившими свои моральные способности [эти способности суть способность иметь смысл справедливости и концепцию блага] до степени, достаточной для того, чтобы стать свободными и справедливыми гражданами демократии; личностями, обладающими устойчивым желанием быть в полной мере активными членами общества на протяжении всей своей жизниxvii.

Из этой декларации явствует, что противоположность между политикой и "метафизикой" в применении к идее справедливости не имеет в виду ни пренебрежения, ни безразличия, ни враждебности по отношению к "метафизическим" концепциям блага в той мере, в какой именно от их схождения в определенной точке, в точке политической справедливости, мы ожидаем, что они обеспечат принципам справедливости силу длительного сцепления. К тому же, как разногласия могут быть разумными,

85

если речь идет о верованиях, исповедуемых в силу простых предрассудков или пережитков? Необходимо согласиться с Т. Нагелем, утверждающим в "Смертельных вопросах"xviii, что у разума свои трудности ("трудности разума"xix) как раз в сфере его практического и нормативного применения, и согласиться; с И. Берлином, что любая система институтов может принять лишь некоторое количество основополагающих ценностей в пространстве своего осуществления. Следовательно, конституционная демократия не может обойтись без "наставлений для разумной дискуссииxx, посредством которых Дж. Ролз приближается к Хабермасовой этике дискуссии, не отказываясь от оговорок в отношении к трансцендентальным аргументам. Идея консенсуса через взаимоналожение остается идеей прагматической, выдвинутой по меньшей мере двухсотлетним опытом демократической практики. К тому же сама идея консенсуса должна быть "умерена" идеей ожидания его поддержки существенным большинством политически активных гражданxxi.



Можно ли упрекать Дж. Ролза зато, что он недооценил проблематику господства, которая, по крайней мере в континентальной Европе, заняла всю сцену политической философии - от Гегеля до Макса Вебера и Карла Шмитта? Дж. Ролз полагает, что уделил должное внимание двум важнейшим характеристикам политических отношенийxxii - закрытому характеру общества, в которое мы входим и из которого выходим не по своей воле, и принуждающему характеру политической власти, пусть даже на фазе применения законов. Но если две эти характеристики действительно относятся к обособлению "специфической сферы политики", то они ничему нас не учат относительно условий справедливости, которые превращают государство в правовое, а политический режим - в конституционный. Именно сплоченность граждан как свободных и равных личностей оправдывает общую структуру политической власти. Разумный характер этой сплоченности состоит в том, что ни одно сообщество, основанное на религиозных, философских или моральных верованиях не сочтет разумным прибегнуть к государственной власти, чтобы добиться преданности других граждан доктринам, принятым в этом сообществе.

86

Немного позже Дж. Ролз дает и свою собственную оценку современной духовной ситуации, когда рассматривает то, что считает типовым случаем консенсуса через взаимоналожение: это тот случай, когда политической концепции дают одобрение три следующих "всеобъемлющих" доктрины: религиозная концепция, сопрягающая терпимость с самим пониманием веры; форма философского либерализма, подобная либерализму Канта или Милля, производящая теорию справедливости как честности и выводимая из общего мировоззрения этой теории; наконец, политическая концепция, самодостаточная в выражении политических ценностей,



которые в сравнительно благоприятных условиях, делающих возможной более или менее справедливую конституционную демократию, как правило, одерживают верх над любыми другими противостоящими им ценностямиxxiii.

Джон Ролз не говорит, где располагается он сам как конкретная личность по отношению к этому типовому случаю консенсуса через взаимоналожение. Его роль философа прекращается в тот момент, когда он подчеркивает алеаторный характер самих условий стабильности, без которых может остаться непреодолимым возражение в нереальности, выдвигаемое Ролзом в адрес идеи хорошо упорядоченного общества, управляемого идеей справедливости как честности - в смысле "Теории справедливости"xxiv.




1 Рус. перевод: Дж. Ролз, "Теория справедливости", 1995.


2 См. Дэвид Юм, "О человеческой природе", кн. 3, ч. 2 "О справедливости и несправедливости", М., 1995.


i John Rawls, Justice et démocratie, Paris, Seuil, 1993, 387 p., p. 8.

ii Théorie de la justice (1970), trad, fr., Paris, Seuil, 1987, p. 29.

iii И. Кант, Метафизика нравов, Учение о праве, часть первая, пер.

С. Я. Шейнман-Тонштейн, в кн.: И. Кант, Критика практического разума, Спб., 1995.



iv Там же, § 47, С. 356.

v Там же, С. 356.

vi Théorie de la justice, op. cit., p. 160.

vii Théorie de la justice, op. cit., p. 168.

viii Théorie de la justice, op. cit., p. 341.

ix Théorie de la justice, op. cit., p. 92.

x Théorie de la justice, op. cit.,p. 47.

xi N. Daniels, Reading Rawls, N.-Y, 1975; M. Sandel, Liberalism and the Limits of Justice, Cambridge, 1982; Ch. Taylor, Philosophical Papers, Cambridge, 1985; M. Walzer, Spheres of Justice, Basic Books, 1983.

xii R. Nozick, Anarchy, State, and Utopia, New York, trad. fr. Anarchie,

État et Utopie, Paris, 1988.



xiii Предисловие к французскому переводу сборника эссе, написанных с 1978 по 1990 гг. и объединенных под заглавием "Справедливость и демократия".

xiv Théorie de la justice, op. cit.,p. 211.

xv Théorie de la justice, op. cit.,p. 208.

xvi Théorie de la justice, op. cit.,p. 218.

xvii Justice et démocratic, op. cit., p. 327.

xviii T. Nagel, Mortal Questions, Cambridge University Press, 1979.

xix Théorie de la justice, op. cit., p. 326 et suivantes.

xx Justice et démocratic, op. cit., p. 329 et suivantes.

xxi Ibid., p. 331.

xxii Ibid., p. 335 et suivantes.

xxiii Justice et démocratie, op. cit., p. 259.

xxiv Предисловие 1992 г. к Justice et démocratie, p. 9. Читатель французского перевода найдет подробный критический анализ теории справедливости Ролза в работах, рекомендованных издателями Justice et démocratie, p. 372.
П. Рикёр. Справедливое / Пер с фр. Б. Скуратова, П. Хицкого. Послесловие - Э. Шлоссер. Москва: Издательство "Гнозис", Издательство "Логос", 2005. С. 67 – 110.





Можешь не опасаться, что тебя затопчут по дороге в рай. Дмитрий Пашков
ещё >>