Под пляску смерти - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Книга была написана Беряевым за восемь лет до смерти. Черновик ее... 21 4425.81kb.
Поздние трупные явления 1 165.7kb.
Рассказ о смерти… … Никогда раньше Кохба о смерти не писал 1 130.25kb.
Доказательство смерти 1 9.42kb.
Интегрированный урок литература английский язык по трагедии В. 1 64.12kb.
Филипп Арьес человек перед лицом смерти ббк 88. 5 А 89 44 8094.14kb.
Лучшие детективы мира 23 3590.96kb.
Конспект ненаписанных Узлов» «На обрыве повествования» 1 248.41kb.
Занятие эти танцы», начинает вальсировать: она уже полтора года не... 1 47.07kb.
9 вопросов о смерти 1 98.04kb.
Дубейковская Яна Станиславовна Террорист: ничтожество смерти 1 52.92kb.
Конкурс проектных и исследовательских работ учащихся «Горизонты открытий»... 3 417.13kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Под пляску смерти - страница №4/5


Человек, солдат, война
Не успели зарасти травой окопы Первой Мировой Войны, как финансовые владыки Европы начали готовить Вторую Мировую Войну. Опыт подготовки предыдущей войны не был забыт; были живы и деятели первой войны, такие бульдог, как Черчилль; маячил призрак всемирной власти, маячил и дразнил аппетиты властолюбцев.

Подготовка нового пожара не потребовала долгого времени: европейский хворост был собран в одну гигантскую кучу, оставалось лишь поджечь её. Эта роль была поручена Польше. Почему именно Польше? Да потому, что в планы поджигателей новой Мировой Войны с самого начала её подготовки входила ясная цель: столкнуть в смертельной схватке два великих европейских народа: народ немецкий с народом русским.

Польша с готовностью взялась выполнить ответственное поручение: она всю свою историю ненавидела православную Россию, барахталась, находясь в составе русского государства и опасалась российского соседства, став самостоятельным государством. Получив из двух финансовых центров Европы - из Англии и Франции - любезное польским сердцам задание, польские правители рьяно взялись за его исполнение. В 1939 году поляки совершили на польско-германской границе ряд провокационных вылазок, давших немцам повод для объявления войны Польше. Немецкие войска вторглись в Польшу 1 сентября 1939 года, а 27 сентября того же года Польша капитулировала. Вот здесь, в эти дни и начали раскрываться планы поджигателей нового всемирного побоища. Хотя Англия и Франция уже 3-го сентября объявили войну Германии, но пальцем не пошевелили, чтобы помочь Польше. Единственное, что сделала Англия - приютила у себя бежавшее из страны польское правительство. Предоставляя приют беглецам-полякам, англичане имели очень корыстные виды на будущее.

Таким образом, нужно сделать очень печальный вывод: Польша была использована Англией и Францией в уголовной роли зачинщика, поджигателя Второй Мировой войны.

Тем временем советские войска (Красная Армия) уже 17 сентября года заняли области Западной Украины, Белоруссии, вошли в Прибалтийские страны, и начали войну с Финляндией. В следующем, 1940 году, германская армия, не встречая сколько-нибудь серьёзного сопротивления, захватила Данию, Норвегию, Голландию, Бельгию, поставила на колени Францию, принудила греческую армию сложить оружие.

Легкость, с какой Гитлеру удалось зажать в своём кулаке всю Европу, последовательность осуществлявшихся операций, и - главное - отсутствие противодействия со стороны находившейся в состоянии войны Англии, убеждают в том, что главной целью Второй Мировой войны было столкнуть в решительной схватке немцев и русских.

С этой целью в руках немцев было объединено всё хозяйство Европы, создан непрерывный фронт, на котором осуществлялось непосредственное соприкосновение советских и противостоящих им армий. Наконец, немалую роль сыграли «легкие» победы вермахта в создании ошибочного, преувеличенного представления у немецкого народа о своей силе, собственных возможностях и стратегических способностях своего руководства. Так 2-я Мировая Война была состряпана, вскормлена, выращена и, нагло глядя нам в глаза, подошла к нашим границам. В этот промежуток времени советское правительство пыталось провести немцев и заигрывало с Гитлером, а симпатии населения делились между немцами и их противниками. Войну ждали все, но ждали с настроением разным. Немногим война представлялась ступенью, способной ввести его в хоромы человеческой истории.

«Возглавлять оборону Севастополя - великая честь, и не всякому ё доводилось быть достойным этой чести», - так утверждал в одном своём документе Военный Совет Черноморского флота в ноябрьские дни 1941 года. Эта фраза раскрывает тайные надежды «удостоенных такой чести»: они видели себя увенчанными лавровыми венками истории, подобно адмиралу Нахимову.

Люди, избравшие войну своей профессией, радовались открывающимся возможностям показать на деле свои, военные знания, накопленный опыт и военный талант. Таких людей история мало или вовсе не интересовала. Они бывали довольны новым, высшим воинским званием.

Маршал войск связи Иван Терентьевич Пересыпкин вспоминает: «Доложите обстановку, - приказал Булганин, обращаясь к командарму. Романенко, как-то по-простому одетый, встал и в ответ ему, не глядя в глаза, тихо сказал, - Слушаюсь!..» Когда мы вышли, Булганин проговорил: «Я понимаю, почему он такой. Горбатов и Гусев получили вчера звания генерал-полковников, а он, старый, заслуженный солдат - пока нет». Вот так, люди, населявшие в войну генеральские блиндажи, дрались за звания и ордена и способны были обижаться, не получив того или другого.

Миллионам простых людей война несла труд, голод, разруху, страдания и смерть? Вот как описывает желания своих бойцов бывший командир пехотной роты В.Н.Назаров: «Они все хотели прежде всего спать, безразлично где: в траншее, на земле, под обстрелом. Они хотели есть. Скажем прямо: не хватало двухразового питания в сутки, они хотели как можно быстрее выполнить приказ и уйти из-под огня, из-под смерти...»

Ждали войну и просто храбрецы, которых гнала на фронт кипевшая в них удаль; другие надеялись в тревоге войны сбросить с себя груз неприятностей, нажитых в мирное время, наконец, были и такие, редкие люди, которых война возносила на вершины художественного творческого экстаза. В одну из августовских звёздных ночей 1941 года я стоял возле сарая в деревне, где-то рядом с Вязьмой. В ту ночь немецкая авиация подвергла Вязьму ожесточённой бомбардировке; бомбы рвались одна за другой; земля не переставала содрогаться в мучительных судорогах; над городом в бархатную черноту ночи вздымались раскалённые, колеблющиеся языки гигантских пожаров...

И вдруг где-то поблизости возникла дивная мелодия Моцарта. К небу неслись торжественные и тревожные, величественные и скорбные звуки скрипки. Казалось, что неведомый скрипач потоком звуков хочет погасить грохот взрывов, и я действительно перестал слышать взрывы и слышал только эту скрипку. Те минуты остались в моей памяти навсегда, и я переживаю их и сейчас, когда меня и ту ночь разделяет долгих шестьдесят три года.

Заговорив о разном отношении людей к войне, я несколько нарушил последовательность своего повествования.

К концу 1940 года неизбежность войны если не осознавалась, то ощущалась большинством населения нашей страны. Листая свои дневники того времени, я натолкнулся на запись: «15 декабря 1940 г. сейчас проклятое время. Война, война, война... всё для войны, всё к войне, всё из-за войны. Прошли те годы, когда спокойно, радостно можно было учиться, зная: наука впереди. Теперь впереди бойня. Неужели я буду убивать людей??»

В этой записи отразилась уверенность в неизбежности войны и свойственное моему, русскому, народу неприятие убийства: «Неужели придётся убивать людей?» - вот вопрос, со всей жестокой ясностью вставший передо мною уже тогда, в мои тогдашние 16 полных лет. Меня не беспокоила мысль о том, что сам я могу быть ранен или убит; меня тревожило то, что я сам должен буду убивать людей. Отвращение к убийству жило от рождения в моей русской душе и проявилось осознанно, когда война вплотную подошла к русским мирным сёлам и городам. Война началась/почти точно через 6 месяцев после появления в моей тетради той тревожной записи. Советское правительство, отлично зная о миролюбии русского народа, его добромыслии и добросердечии, восприняло войну, наложив жестокие оковы на волеизъявление и до того несвободного народа. Сразу были подавлены все источники получения сведений, помимо правительственных. Населению было приказано сдать в государственные учреждения все радиоприёмники, а так называемые «провокаторы» и распространители слухов расстреливались по приговорам военных трибуналов, учреждённых чтобы поколебать благодушие и миролюбие народа в первые дни начала войны. Тысячи и тысячи политических работников в армейских частях и среди населения начали упорно насаждать ненависть к врагу, прямо призывая: «Убей немца!», рисуя противника лишенным человеческих черт, злобным и жестоким.

Миролюбие русского народа туго поддавалось усилиям советской пропаганды. Любовь к Родине, особенно сильно проявляемая молодёжью, наталкивалась на библейский завет «Не убий!»

В Москве и городах Московской области приступили к созданию народного ополчения. В короткие сроки было создано многотысячное ополчение. Однако, как умно и правильно заметил записавшийся в ополчение студент Московского Художественного Института Николай Ипполитович Обрыньба: «Надев шинель, ты еще не стал солдатом. Убивать - даже раз в жизни - это значит перевернуть в своём мозгу и сердце всё, с таким трудом нажитое на протяжении истории человечества чувства и понятия».

Да, чтобы убивать, русским людям требовалось перевернуть всю душу. Этого сразу не получалось, быть свидетелем таких случаев. Идёт по селу ополченец, ноги в обмотках, за спиною винтовка. Навстречу на мотоциклах два немца. Подозвали ополченца, взяли у него винтовку, которой он и не подумал воспользоваться, разбили ложе о камень, вернули поломанную винтовку ополченцу и поехали дальше.

В первый год войны такое миролюбие проявлялось и нашими бойцами, и немцами нередко: то немцы опустят наших, отставших от части бойцов, то сидя в траншеях не стреляют, а переругиваются между собой: наши по-немецки, а немцы – по-русски.

Интересную, многозначащую картину рисует в своей книге «Четыре года в шинелях» (Ижевск, 1970), народный писатель Удмуртии Михаил Андреевич Лямин: «Рус, бросай газету, - просят немцы. - Держи! - кричат наши, закидывая ком глины с заложенной внутрь бумагой. Эта игра идёт без обмана, без оскорблений; кажется, согласись сейчас немцы на капитуляцию, началось бы братание. Ох, как не хочется солдатам воевать, как надоело терзать свои души ненавистью!»

Отсутствие у советских бойцов ненависти к немцам замечали и иностранцы, работавшие в годы войны в СССР: «В отношении к немцам и к каждому из них в отдельности у советских воинов не было никакой национальной, ни тем более «расовой» ненависти», - писал Александр Верт, имевший возможность наблюдать состояние наших войск с первых и до последних дней войны.


Командиры и особенно политработники Красной Армии видели и чувствовали эти настроения и вели непрестанную, но часто неумную борьбу с ними. Для политработников эта борьба с неправильными настроениями своих бойцов была важнее вооруженной борьбы с противником - она оправдывала содержание в советских армиях многотысячного политического состава. Впрочем, не только политическое состояние бойцов, но и командиры находились под неустанным надзором политработников.

Особенно оберегали они своих бойцов от всякого соприкосновения с пропагандой противника она чаще всего ограничивалась призывом сдаваться в плен, «пропуском» для сдачи в плен, фотографией сына И.В.Сталина «сдавшегося» в плен, и другими плохо продуманными листовками.

И всё же, несмотря на свою непродуманность, пропаганда противника заставляла нервничать наше командование. «Некоторые командиры и политработники чуть ли не шпионят за бойцами, чтобы они, не дай Бог, не подобрали немецкую листовку и не прочли её», - вспоминал Н.А.Лямин.

Что волнения командования в этом случае имело под собой серьёзное основание, говорит тот факт, что за чтение вражеской листовки приговаривали тогда к расстрелу.

Вот какой случай описал комиссар 23 укрепрайона (полуостров Рыбачий) П.А.Шабунин: «Как-то начальник особого отдела Емельянов представил следственный материал на сержанта 104-го артиллерийского полка, обвиняя его в распространении передач финского радио. Сержанту грозил расстрел... Тут же по телефону я затребовал у комиссара полка Д.И.Ерёмина характеристику на виновного... по словам Ерёмина, это был глубоко преданный Родине человек». Тогда комиссару укрепрайона удалось отменить уже' имевшуюся резолюцию коменданта укрепрайона: «Судить и расстрелять». Глубоко преданный Родине человек был спасён от расстрела.

Между тем, на всех фронтах имели место случаи перебега к противнику и сдачи в плен наших бойцов, не читавших вражеских листовок и не слушавших «Финское радио». Я склонен объяснять такие случаи именно неоправданной жестокостью и несправедливостью приговоров военных трибуналов.


Военные трибуналы
На предыдущих страницах я уже рассказал об одном примере жестокости армейского трибунала и о том впечатлении, которое произвела эта жестокость на солдата, пронесшего память о ней через всю свою жизнь.

Я впервые услышал это слово «трибунал» в стенах военного училища на третьем году войны. Однажды командир нашей роты капитан Сахаров приказал выстроить роту и сообщил, что ночью сгорел барак узбекской дивизии, охранявшийся в ту ночь караулом от нашей роты. Тот барак, находившийся на окраине Коканда, всегда охранялся караулом из трёх человек. Он представлял собою неглубокую землянку с двускатной крышей, сооруженной из сухого тростника; таким же тростником были устланы земляные подобия нар, тянувшиеся вдоль барака. Барак этот служил в начале войны при формировании дивизии; дивизия давно уехала на фронт, и барак охранялся только для того, чтобы местные жители не растащили деревянные стропила крыши на хозяйственные нужды, а сухой тростник - на обогрев своих бедных жилищ. В ту злополучную ночь барак охраняли два курсанта еврея и третий - русский. Охранявшие караулы всегда жгли рядом костры, чтобы греться возле них в холодные ночи. Так как специального караульного помещения там не было, то жечь костры не запрещалось, но в ту ночь ветер занёс искру от костра под сухой тростник, и барак в одно мгновение сгорел полностью. Весь караул отдали под суд военного трибунала, хотя всем было ясно, что случившееся - просто несчастный случай, в котором никто виновным быть не может, а стоимость сгоревшего барака -ломаный грош в базарный день. Всё это было оставлено без внимания. Суд состоялся. Начальником караула был еврей, на посту стоявший курсант тоже еврей, а сменившийся с поста и спавший, то есть вообще не несший никакой ответственности за происшествие, был русский. Трибунал всех одинаково наказал штрафной ротой. Отправка в штрафную роту в те военные годы была равносильна смертному приговору, так как смерть ждала штрафников на фронте и очень редко обходила кого стороной.

Родители осужденных курсантов - евреев всполошились и добились отмены приговора, а за русского курсанта, меньше всех ответственного за случившееся, вступиться было некому; приговор ему был оставлен в силе, и он погиб на фронте.

Мой армейский товарищ, учившийся с этим курсантом в одной из школ города Ферганы, рассказывал мне, что погубленный трибуналом курсант был одним из лучших учеников их школы.

По окончании Военного училища, уже в части, я оказался сам членом трибунала и мог видеть изнутри работу этого, в годы войны такого важного, судьбоносного учреждения. Майор Нельзин сообщил, что я приказом по полку вместе со старшим сержантом, фамилию которого я нынче не помню, назначен членом трибунала. Оказывается, офицер стоявшего рядом с нами артиллерийского полка, отправлявшегося на фронт и уже грузившегося в эшелон, вместе с несколькими бойцами увели и зарезали корову, принадлежавшую какой-то старушке. Дело было ясное - мародёрство, обвиняемые не запирались, и заседание наше много времени не заняло. Приехавший из Округа молодой военный юрист быстренько опросил обвиняемых, назначил им всем наказание, предложил сержанту и мне расписаться под приговором, зачитал приговор, и я тогда был очень доволен краткостью этой неприятной для меня процедуры. Но вот сейчас, когда я вспоминаю это событие моей жизни, легкость осуждения и моя роль в нём наводят меня на печальные размышления. Мы всех обвиняемых обрекли на штрафную роту. Как я только что сказал, этот приговор означал в годы войны неминуемую смерть, а мы даже не поинтересовались степенью участия каждого обвиняемого в преступлении. В армии бывает и так: один - зачинщик, другой -исполнитель, а третий - просто зритель. Мы же всех причесали под одну гребёнку, несколько увеличив срок наказания офицеру.

Мне жаль зарезанную корову, мне понятно горе её хозяйки, лишившейся своей кормилицы, но не слишком ли высока цена расплаты жизнями нескольких 18-19 летних бойцов? Может быть, было бы справедливей осудить штрафной ротой офицера, старшего своих бойцов по возрасту и по положению. Только этот офицер мог быть зачинщиком преступления - так думаю я сегодня, а тогда мы с сержантом сидели по сторонам от юриста, безмолвные и неподвижные. Весь «процесс» вёл приезжий юрист - Председатель трибунала, а мы зашевелились только тогда, когда он дал нам готовый приговор на подпись. Трибунал в годы Великой войны вовсе не ТРИ-бунал, а суд одного человека. И такими были, наверное, все трибуналы, от Мурманска до Моздока.

Хорошо еще, когда этот один человек хотя бы юридическое образование. А то бывало и так, как вспоминает комиссар 104 арт. полка Д.Ерёмин: «Наши войска действительно вели себя стойко, мужественно. Но встречались и люди нестойкие, трусы. Их следовало беспощадно судить. А как? Своего трибунала не было, а добираться к нам стало опасно. Обратились в Военный Совет: что делать? Оттуда пришло распоряжение: временно председателем Трибунала назначить меня, членов Трибуна подобрать на месте. Стали судить сами. Нашли одного бойца, в прошлом - юриста, который помогал нам оформлять приговоры по всем требованиям закона. После того, как несколько паникёров приговорили к высшей мере наказания - расстрелу, членовредительство прекратилось».

«Членовредительство прекратилось», но именно на этом участке заполярного фронта, где приговаривал к расстрелу этот самодеятельный председатель трибунала, несколько человек из боевого охранения перебежали к немцам. Нелишне здесь заметить, что на фронте бывали ранения, которые даже опытный глаз хирурга затруднялся отличить от самострела. Ошибки. Жестокости и несправедливости суда могут породить неожиданный и нежелательный ответ.

С первых и до последних дней войны советские армейские трибуналы знали лишь два рода приговоров: немедленный расстрел или штрафную роту. Штрафная рота означала тот же смертный приговор, хотя и давала осуждённому некоторую отсрочку. В книге Назарова «Я буду жить» командир штрафной роты описывает своё «хозяйство»: «... Один в тельняшке, другой офицерские погоны в кармане носит. Все живут будущим. Есть осуждённые за всякую ерунду, есть мелкие жулики. Кровью смывают позор... Есть и такие, которые из плена бежали, немецкую баланду ели - значит, Родине изменили. С таких спрос один - в первые ряды... Я как заводная машина. С утра до вечера всё требую и требую, требую порой невозможного: под огнём идти в атаку... Требую умирать. Но стоит раз оступиться - шкуру спустят».

Фронтовая уверенность в жестокости собственного командования, всегда готового на быструю расправу со своими подчиненными основа поведения советских воинов на фронте. Вот, например, какие разговоры вспоминал после войны командир стрелковой роты 2-го Прибалтийского фронта Валентин Назаров в уже упомянутой своей книге:

«Рота готова к бою? - поинтересовался Нефёдов. - Вроде! - Чудак, что значит «вроде»? надо знать точно. Сейчас ты еще можешь спросить с каждого солдата, натаскать, а там с тебя спросят. Чуть что, - сам виноват будешь. Разве с этим шутят? Щелкнут в два счёта».

Да, тогда «щелкали» долго не думая. Мой товарищ рассказывал мне, как на его глазах генерал пристрелил лейтенанта, чьё подразделение дрогнуло и побежало. П.А.Шабунин, комиссар 23 укрепрайона на полуострове Рыбачьем в Заполярье вспоминает:

Я был на КП, когда вбежал командир погранотряда: «Товарищ комиссар! Красильников построил отступивших пограничников, хочет расстрелять их!» Я выбежал из землянки и увидел бойцов - мокрых, измождённых. На лицах у всех - ужас. Зная, как Красильников (Даниил Ефимович Красильников был в то время комендантом укрепрайона) расправляется с паникёрами, все были уверены, что он расстреляет и эти 30 человек.

П.А.Шабунину удалось спасти тогда невинных бойцов от расстрела, но никто не может сосчитать - сколько за годы войны пало жертвами врождённой жестокости, безрассудства и минутного гнева недостойных командиров. О всех таких жертвах сообщалось одинаково: «Расстрелян за измену Родине». Война открыла широкий простор преступному убийству ни в чём не повинных людей, лишая их малейшей надежды на правосудие. Преступная и безрассудная жестокость стекала с самых вершин советского командования. Маршал Советского Союза Андрей Иванович Ерёменко вспоминает в своей книге «На западном направлении»: «Я слышал, как Лев Захарович Мехлис (генерал-полковник) уговаривал И.В.Сталина расстрелять группу генералов». И генералы были расстреляны.

Чего же было опасаться Красильникову расстрелять 30 рядовых пограничников?

Ничем не ограниченная жестокость и самоуправство подстерегали советских людей не только в армии, но и в областях, объявленных на военном положении, где учреждались Военные трибуналы.

Сергей Иванович Аристов в своей книге «Город Серпухов» (Изд. «Московский рабочий, 1947 г.) приводит текст постановления Комитета обороны города Серпухова от 27 октября 1941 года: «Нарушителей порядка привлекать к ответственности с передачей Суду Военного трибунала, а провокаторов, шпионов и других агентов врага, призывающих к нарушению порядка, - расстреливать на месте».

Далее автор пишет: «Серпуховской Военный трибунал беспощадно карал тех, кто в грозные для Родины дни забывал о чести русского человека, подрывал оборонную мощь Родины, трусливо дезертировал».

Сколько же мнимых шпионов были расстреляны «на месте» в суматошные дни осени 1941 года, если в спокойное довоенное время в Москве пионеры приняли за шпиона и приволокли в отделение милиции писателя Михаила Михайловича Пришвина, осмелившегося выйти на улицу в штанах заграничного покроя!?
Ранение - госпиталь - мусорная куча
Перед войной мы на демонстрациях пели: «... И врага разгромим малой кровью, могучим ударом». Когда война началась «могучих ударов» пришлось ждать два года, а Победу мы встретили, утонув в крови 25 миллионов жертв.

Уже на второй день войны наш класс, недавно сдавший экзамены и ставший выпускным, помогал учителям освобождать здание нашей школы под госпиталь. Десятки тысяч подобных учебных зданий (школ, техникумов, институтов) были по всей стране отданы под военные госпитали, но уже на второй год войны все эти госпитали были переполнены.

В ближайших к Москве городах, как наш Серпухов, да и на расстоянии многих сотен километров от Москвы, свободных мест в госпиталях не было уже на четвёртый месяц войны.

Раненый под Москвою генерал Дмитрий Данилович Лелюшенко, командовавший тогда 5-ой Армией, вспоминал: «18 октября (1941) меня отправили в город Горький (теперь - Нижний Новгород)... вскоре выяснилось, что в здешних госпиталях мест нет, и нас повезли дальше на Восток, в Казань. В Казани госпиталь помещался в здании техникума».

Вот так! Если для генерала, командующего Армией, не сразу нашлось место в госпитале, то можно представить, как мало было надежды на место в госпитале у раненых рядовых бойцов. В лучшем случае их отправляли далеко за Урал. В Университетском общежитии я жил с раненым, лежавшим в госпитале в городе Коканде в далёком Туркестане, куда даже скорые поезда в довоенное время шли несколько суток.

Но прежде чем быть доставленными в отдельные госпитали, раненым приходилось испытать многие мытарства в пути.

Так в сентябре 1941 г на Савёловском вокзале скопилось много тяжело раненых, ожидавших дальнейшей отправки. Среди них был генерал (впоследствии маршал) А.И.Ерёменко, который позвонил Начальнику тыла Красной Армии А.В.Хрулёву. Тот быстро приехал, и с его помощью скопление раненых было ликвидировано. Но для этого потребовалось вмешательство Начальника тыла! Такое же вмешательство генерала армии А.В.Хрулёва оказалось необходимым, чтобы организовать вывоз раненых с Волховского фронта. С какими же затруднениями встречались раненые, когда им не помогал сам Начальник Тыла Красной Армии?

С первых дней Советской власти здоровье населения нашей страны находилось в полном пренебрежении у правящей клики так называемых коммунистов. Средства на здравоохранение отпускались самые ничтожные; врачи за свою работу получали оплату самую мизерную, не соответствующую их квалификации и ответственности; поэтому талантливая молодёжь не шла в медицинские учебные заведения, и в стране постоянно ощущался недостаток врачей и медицинских сестёр. В больницах можно было видеть постоянные очереди, в которых больные простаивали целыми днями, а к врачам, заслужившим добрую славу, вставали в очередь задолго до начала приёма. В стране постоянно недоставало лекарств, медикаментов и лечебного инструментария.

Начавшаяся в 1941 году кровопролитнейшая из войн, которые когда-либо знало человечество, с первых дней вызвавшая невиданный и непредусмотренный поток раненых, парализовала медицинскую службу нашей Армии. «Медицинская служба Красной Армии оказалась совершенно неподготовленной к войне; она вынесла натиск войны только благодаря невиданному героизму, величию духа и нечеловеческих усилий медицинских работников, от врачей до санитаров.

Советские полководцы обычно ограничивают свои воспоминания и размышления разбором своих победных сражений, избегая писать о неудачах. Тем более редко они обращают внимание на судьбу раненых в боях. В глазах полководцев главное - их победы, которыми они отчитывались перед суровой Ставкой и перед историей; судьба людей, принёсших жизнью своей им эти победы, полководцев уже мало волновала.

Я мог видеть работу полевого госпиталя в самые первые месяцы войны, когда наш отряд работал над созданием очередного рубежа обороны где-то в Смоленской области. Мы размещались в деревенском сарае неподалёку от госпиталя - брезентовой палатки, к которой от передовой подъезжали грузовики-полуторатонки, привозившие раненых. Иногда раненые лежали на соломе, иногда - на досках кузова. Их снимали из машин и клали рядком возле палатки госпиталя. Иногда из палатки выбегали работавшие там мед. сестры. На их лицах я видел смертельную усталость. Я как-то не помню стонов" и криков раненых. Запомнились мне умершие, лежавшие рядком у края братской могилы. Под вечер протрещал жиденький винтовочный салют - последняя почесть погибшим воинам; над братской могилой поднялся низенький холмик, в который была воткнута дощечка с трехзначным (!) номером. Шел пятидесятый день войны.

Вот что видел я в самом начале войны. А вот, что увидела художница Софья Сергеевна Уранова в Тульской области весной 1942 года: «Мне не забыть тот день, когда нас откомандировали в медсанбат помочь медперсоналу - так много было раненых. Когда я вышла из машины, перед глазами открылось страшное зрелище: на I огромной луговине, прямо на земле, на сломе или сене лежали раненые. Их было много - не сосчитать! Серые, побуревшие шинели и гимнастёрки, окровавленные бинты... Крики и стоны доносились из операционных палаток».

Прошел еще год, и обстановка приобрела еще более жестокий характер. Один из немногих военачальников, обращавших внимание на работу войсковых медпунктов, герой Сталинградской битвы маршал Василий Иванович Чуйков писал: «Замечаю много непорядков на этих медпунктах: раненых еще не накормили; они лежат под открытым небом; просят пить; повязки от обильной крови и пыли похожи на выкрашенный лубок... ночью раненых прибывает (из Сталинграда) так много, что где же справиться?

В Новгородских болотах был найден документ проверки полевого госпиталя № 2181, размещавшегося в домах и палатках деревни Новая Коротесь. Проверка показала, что в помещениях госпиталя грязно и холодно; часть раненых лежит на полу без всякой подстилки, в одежде; раненые по несколько дней не умываются, по пяти дней лежат без перевязки...

И, наконец, страшные слова, которые я вынес в заголовок этого раздела: «трупы умерших красноармейцев не хоронятся по несколько дней, а выносятся в сарай и складываются на грязь и мусор».

Какая дикая картина страшной бесчеловечности: человек ценился до тех пор, пока из него можно было извлечь какую-нибудь пользу; как только у человека переставало биться сердце, и никакой корысти он уже не обещал - его выбрасывали в мусор. И это делалось в стране, обещавшей людям счастливое будущее!

«Живешь - воз прёшь, умрёшь - на гробу унесёшь». Как в воду глядели русские люди - про себя пословицу придумали! На случай войны эту пословицу надо было бы изменить: «Живешь - воз прёшь, а умрёшь - и в гроб не положат". Читая сегодня редкие и скупые воспоминания о раненых и госпиталях времён Великой войны 1941 - 1945 гг., не можешь избавиться от сознания полной неподготовленности медицинской службы Красной Армии и Флота к большой войне; о непродуманности, беспечности и преступном равнодушии, пренебрежении к судьбам раненых защитников Советского Отечества. Читаешь ли стихи Александра Трифоновича Твардовского или разглядываешь фото, на котором хрупкая девочка-санитарка волочит на шинели грузного раненого, невольно думаешь: разве нельзя было изобрести легкие, удобные, скользящие по земле подстилки, на которых можно было бы удалять раненых с поля боя?

Упадёшь ли как подкошенный,

Пораненный наш брат,

На шинели той поношенной

Снесут тебя в санбат.

Армия не была обеспечена медикаментами - для перевязки раненых приходилось рвать на бинты нижние рубашки; в госпиталях не хватало нужных лекарств. У нас в военном училище вспыхнула эпидемия гепатита - лечили клизмами. Заболевшие каждое утро выстраивались в госпитале в очередь за очередной порцией животворной водицы.

Или вот - вспоминала Ирина Николаевна Левченко о боях 1941 года под Смоленском «В палатке на козлах стояли двое носилок. Они заменяли операционные столы». Неужели за годы Сталинских пятилеток нельзя было разработать системы удобных походных операционных столов, а не пользоваться козлами? Разработать, пустить в производство и в достаточном числе, с запасом обеспечить все армейские медсанбаты? - всё было можно, но руководство медицинской службы Армии об этом не думало.

К концу 1941 г немцы ворвались в Крым, возникла угроза Севастополю - главной базе Черноморского флота. Севастополь готовился к обороне. В городе было недостаточно врачей и другого медицинского персонала, чтобы обеспечить поток раненых. «В Инкерманских штольнях врачи работали день и ночь на 30-ти операционных, столах, и всё же не успевали оперировать всех поступавших раненых... Хирург С.М.Марменштейн и операционная сестра А.С.Айрапетова во время декабрьских боёв провели более двухсот сложных операций...», - пишет в книге «Героический Севастополь» П.А.Моргунов.

Пытаясь восполнить недостаток хирургов, в Севастополе начали готовить хирургов из терапевтов и врачей других специальностей, и учить медсестёр самостоятельной обработке ран. И вот в этих условиях начальник санотделения А.И.Власов получил от начальника Санотдела Флота приказ свернуть флотские госпитали и лазареты, а их личный состав отправить на Кавказ. «С 6 по 13 ноября во время боёв по отражению наступления противника происходила передача армейским медикам материалов по лечебному, эвакуационному и санитарно-эпидемиологическому обеспечению Севастопольского Оборонительного Района. Армии были переданы все лечебные учреждения базы... Вскоре вся медико-санитарная служба флота была эвакуирована на Кавказ», - пишет П.А.Моргунов. Вся забота о раненых была возложена на армейских медиков Приморской армии, отошедшей к Севастополю.

Рассказ о величайшем преступлении и несмываемом позоре советских медслужб мне хочется начать с воспоминания о картине знаменитого русского художника Василия Васильевича Верещагина «Забытый» (70-е гг.. XIX века). Картина эта тогда вызвала бурю возмущения в русском обществе. На ней был изображен русский солдат, забытый на поле боя отступившим отрядом. Все военные в один голос утверждали, что в русской армии «забытых» не бывает и быть не может. В.В.Верещагин картину уничтожил.

Прошло всего несколько десятков лет, и дважды герой Советского Союза генерал Д.Д.Лелюшенко в своей книге «Москва-Сталинград-Берлин-Прага» (изд. 1970 г) был вынужден опубликовать страшные факты: «Жители села Семёновское и Псарёво близ С.Бородино Анастасия Ивановна Бойкова, Любовь Илларионовна Дрозд, Анастасия Григорьевна Канаева, Мария Петровна Николаева, Василий Варфоламеевич и Анна Петровна Филипенковы, Григорий Сидорович Савченко и другие подобрали на поле боя около 150 тяжелораненых солдат и офицеров 5-ой Армии... вылечили и спасли им жизнь (стр. 64).

Здесь уже не один «забытый», а полтораста бойцов оставлены на поле боя! В послевоенные годы едва вздохнувший народ наш столкнулся со страшным фактом: на обширных пространствах сражений Великой Отечественной Войны стали находить тысячи тысячи незахороненных бойцов Красной Армии.

Газета «Красная Звезда» от 27 октября 1990 г. поместила следующее письмо, подписанное маршалом В.Куликовым, генералом армии И.Шкодовым и И.Клочковым. В письме этом, в частности, говорится: «Необходимо ежегодно передавать земле 120 тысяч павших воинов, чтобы завершить планируемые мероприятия к 50-летию Победы в Великой Отечественной Войне...»

Сколько среди этих сотен тысяч было действительно убитых, а сколько раненых, которых можно было вернуть к жизни, которым можно было бы подарить десятилетия полнокровной, плодотворной жизни? Советская Армейская Медслужба этого не сделала.


За далёкие пригорки

Уходил сраженья жар,

На снегу Василий Тёркин

Не подобранный лежал,

...

Дрогнул Тёркин, замерзая



На постели снеговой –

Так пошла ты прочь, Косая,

Я солдат еще живой.


<< предыдущая страница   следующая страница >>



Хорошо бы устроить пункты коллективного питания надежды. Лех Конопиньский
ещё >>