Особая экспедиция - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Урок- экспедиция. Урок экспедиция проводится при изучении темы "Гидросфера"... 1 111.34kb.
Экспедиция юных этнографов 1 46.43kb.
И. С. Астахова1 Археологические исследования Якутской 1 148.92kb.
Третья межрегиональная экологическая экспедиция школьников России 1 104.14kb.
Четвертая межрегиональная экологическая экспедиция школьников России 1 319.13kb.
Туристская экспедиция на реку Еренат в обитель Агафьи Лыковой 1 72.11kb.
Межрегиональная экологическая экспедиция школьников в прибайкалье 1 106.81kb.
Проверка в отношении ОАО «Горно-Алтайская экспедиция» 1 9.58kb.
Законному представителю муп «Полярная геологоразведочная экспедиция» 1 101.87kb.
Мастер-класс Александра Кравцова «Бизнес как экспедиция» для молодых... 1 46.36kb.
Экспедиция аа «дорога к жизни» информационные стенды анонимных алкоголиков 1 115.31kb.
Биография Александра Дюма. Характеристика его романа "Учитель фехтования"... 1 81.89kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Особая экспедиция - страница №1/15





Иван Филоненко

ОСОБАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

Документально-историческая повесть

В этой книге совсем нет вымысла. В ней вы встретитесь с людьми, прославившими Россию. Между тем судьбы многих из них оставались для нас малоизвестными. На основании архивных изысканий автор воскрешает их жизнь и деятельность для того, чтобы подвигнуть соотечественников на такие же добрые и полезные Отечеству дела, чтобы вселить надежду и веру в силы свои.




Только он один, только ему одному

''Насколько плохо и насколько не подобает о жизни нечестивых спрашивать, настолько не подобает жизнь святых мужей забывать, и не описывать, и молчанию предавать, и в забвении оставлять'', – размышлял Епифаний Премудрый в начале XV века, без малого шестьсот лет назад, приступая к написанию ''Жития Сергия Радонежского''.

Я руководствовался тем же: плохо и не подобает. Однако в 1991 году, когда была завершена многолетняя работа над этой книгой, жизнь в стране так перевернулась, что даже плохое с хорошим перепуталось, ''жизнь святых мужей'' перестала интересовать читателей и издателей, повсеместно их потеснили ''нечестивые''. И рукопись книги, принятую издательством ''Современник'' и уже набранную в типографии, вернули автору: мол, не на такую литературу сейчас спрос. И посоветовали поискать заказчика, который бы оплатил издание.

Я ходил по министерствам, в которых могли бы заинтересоваться этой книгой. Выступал с рассказами о жизни своих героев, имена которых многим слушателям были известны со студенческой скамьи. Слушали, затаив дыхание. Потом громко возмущались, что не издается такая полезная всем книга. Но помощи никто не предлагал: мол, решить этот вопрос может сам министр. Добивался встречи с министром, который сочувствовал и разводил руками: и рад бы помочь в добром деле, но денег нет.

В конце концов я отступил: им всем не до книг, не до добрых дел, и тем более не до воспоминаний о прошлом, пусть и славном. Да и вообще для чиновников наступило время наживы, а не созидания. Я же мог предложить лишь одно: издать книгу без гонорара автору за его многолетний труд. Однако им-то какая радость от этого – мое предложение никого не заинтересовало.

Но один человек среди этой унылой чиновничьей армии (не сват мне, не брат, и даже не друг) сказал, как поклялся: ''Книга хорошая, и я сделаю все, чтобы она была издана, потому что она нужна людям''. Он говорил о ней с бизнесменами, с руководителями академий, крупных научных учреждений, фондов, предприятий – заинтересовать пытался. И (О, настойчивость деятельного человека!) нашел! Неугомонный этот гражданин – Виктор Викторович Нефедьев. Есть, есть еще небезразличные люди и на нашей грешной земле, спешащие делать добро на общую пользу. Только его заботам и появилась эта книга.



Автор

Посвящаю тем, кто прожил великую,

прекрасную и полезную жизнь.
Иван Емельянович Филоненко – писатель, публицист, в прошлом лесовод. Его статьи, очерки, рассказы регулярно печатались в газетах и журналах. Издал несколько художественно-докуметальных книг. Широкую известность в начале 80-х годов принесла ему повесть ''Хлебопашец'', рассказывающая о жизни и трудах самородка земли русской Терентия Семеновича Мальцева. В работе над ней зародился новый замысел – написать книгу о людях, прославивших Россию, проживших великую, прекрасную и полезную жизнь, но сегодня полузабытых, а то и вовсе забытых нами. Книга эта – ''Особая экспедиция'' – перед вами.
Содержание
Книга первая
ОСОБАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

К читателю

''На пользу общую...''

''Какую правду желаете знать?...''

Особая экспедиция

''Однозначащая с защитой государства''


Книга вторая
ВСЕ МИНЕТСЯ – ПРАВДА ОСТАНЕТСЯ

Хлеба России

Накануне событий

В полосе боевых действий

Пробуждение

Звездный час

Смутное время

На переломе

И украсится земля

Модель будущего

Расскажу вам сон
''Слова и иллюзии проходят,
факты же остаются''.

К ЧИТАТЕЛЮ


Меня, как читателя, всегда интересует, почему тот или иной автор решил вдруг взяться за ту или иную историческую тему. Упреждая этот закономерный вопрос, скажу так. Еще в пятидесятых годах, когда я учился в агролесомелиоративном техникуме, готовившем специалистов, которым предназначалось выполнять Государственный план преобразования природы, нам часто и увлеченно рассказывали о Каменной степи, показывали фотографии, говорили о величии подвига человека, преобразовавшего природу когда-то пустынного края, иссыхавшего до каменного состояния. И исподволь Каменная степь вошла в мое сознание как мираж, прекрасный, манящий своей почти реальной красотой. Я знал, что это вполне конкретная географическая точка, однако как только я прочитывал где-нибудь эти два слова ''Каменная степь'', так конкретность эта тут же исчезала и мне виделось что-то вроде романтичной Земли Санникова – Каменная степь была для меня где-то за пределами наших реальных границ. Это ощущение крепло еще и потому, что я, многократно проехав всю нашу страну, побывав почти во всех ее областях и республиках, Каменной степи не видел, хотя и очень хотел увидеть, и конечно же, знал ее географическое местонахождение.

Но вот, работая над документальной повестью ''Хлебопашец'', я решил коснуться предыстории – голодного 1891 года. И хотя в повести достаточно было лишь краткого упоминания о нем, но мне захотелось узнать о той бедственной године значительно больше, чем требовалось для повести. Так, перечитывая литературу о том времени, я натолкнулся на материалы ''Особой экспедиции по испытанию и учету различных способов и приемов лесного и водного хозяйства в степях России''. Возглавлял эту экспедицию родоначальник науки о почве Василий Васильевич Докучаев. В июне 1892 года он с учениками своими отправился в самый центр многих засух, на водораздел между Волгой и Доном, туда, где простиралась Каменная степь. Здесь Докучаев и основал опытную станцию, целью которой была «реставрация природы степи». А чтобы это сделать, чтобы окультурить изнывающие от зноя земли, энтузиасты, собравшиеся под начало Докучаева, создавали систему прудов, сажая полезащитные и снегосборные лесополосы, покрывали лесом склоны балок и оврагов.

Чем больше я вчитывался, тем больше хотелось мне узнать об этой экспедиции, о сподвижниках Докучаева и о нем самом в этот период. Однако кроме отчетов самой экспедиции история, кажется, никаких иных материалов нам не сохранила. Этот период и в трудах исследователей жизни и деятельности Докучаева, как и его именитых сподвижников, один из самых неясных – белое пятно. Решил, надо ехать в Каменную степь – станция, внесшая огромный вклад в отечественную и мировую науку, давно уже переросла в научно-исследовательский институт, и там наверняка найду материалы, которые восполнят пробел.

Еду. Однако что за странные чувства и откуда они? будто две противоборствующие силы овладели мной. Одна торопила вперед и, распаляя мое любопытство, напоминала: ''Там, впереди, степь, которую мечтал увидеть еще в юности''. Однако другая сила упиралась в грудь мою, и с каждым километром все сильнее сердилась и сердито выговаривала: ''Разве мало ты видел запустения, небрежения к тому, что сделали предки? Если вырубаем леса, корчуем парки, если реки и озера губим, то почему ты думаешь, что за сто минувших лет не порубили докучаевские полосы, не порушили прудовые плотины? Увидешь – и исчезнут все твои романтические видения''.

Я соглашался и спорил: видеть-то доводилось всякое, но в Каменной степи что-то, кажется, осталось. Даже не что-то, а многое – о том и статьи в газетах, журналах свидетельствуют. Стоят, стоят еще ''докучаевские бастионы'' в степи...

А по сторонам дороги, куда ни глянь, открытые всем ветрам поля, изнывающие от зноя, то тут, то там работают дождевалки – поят посевы. Ни кустика вокруг.

И вдруг впереди во всю ширь горизонта обозначился лес. Он все отчетливее выявлялся в знойном мареве и все яснее становилось, что дорога никак не минует его. Судя по километражу, Каменная степь где-то за ним, за этим лесом.

И вот по обеим сторонам дороги замелькали лесные полосы, пруды, озерки, в окно машины дохнуло живительной прохладой. Местность, еще недавно казавшаяся безлюдной, становилась все оживленнее: одни собирали что-то в лесополосах, другие купались в прудах и озерах. Вот ведь как: по дороге от города было пустынней, чем дальше от него, но ближе к природе.

Да, это лесополосы издали показались мне лесом. Они тянулись вдоль дороги, убегая от нее влево и вправо, охватывая квадраты полей, и поэтому создавали вид сплошного массива.

А я все всматривался вперед – не хотелось упустить вот-вот откроющегося вида на Каменную степь. А полосы становились все гуще, дубы в них и ясени все крупнее, выше и величественнее – ширококронные, со стволами-колоннами. Все чаще машина шла в тени, отбрасываемой этими великанами. В машине становилось все прохладнее, хотя солнце в небе палило все так же яростно. Я закрыл окно. И в этот момент увидел указатель у перекрестка: ''Каменная степь''. И тут же ''Научно-исследовательский институт сельского хозяйства ЦЧП имени В.В.Докучаева''. Я глянул влево, куда и повелела посмотреть стрелка указателя: среди зелени, в конце дороги-аллеи, стоял знакомый по фотографиям четырехэтажный корпус института.

Признаюсь, даже разочарование накатило на меня: выходит, я давно уже в пределах Каменной степи? А где же степь и степные просторы?

Сами понимаете, что первое мое чувство вскоре сменилось иным: это же хорошо, что нет просторов, что земля так защищена от суховеев и бурь!

Однако меня ждало и настоящее разочарование: почти никаких материалов Докучаевской экспедиции в институте не было – ни в музее, который только-только начал создаваться, ни в библиотеке. Славная история оказалась здесь в таком забвении, что многие и многие ученые ''Докучаевки'' даже высказали сомнение: мол, еще неизвестно, бывал ли здесь сам Докучаев.

''Ну, а что известно о его сподвижниках, отдавших преобразованию Каменной степи годы жизни?'' – спрашивал я. И о них – лишь смутные предположения, догадки, но не знания.

И совсем огорчили меня старожилы: рассказывали, что еще лет 15-20 назад в институте были и старые карты, составленные экспедицией, и в библиотеке были журналы и книги с материалами экспедиции, но в один какой-то день очищали кабинеты от хлама и все это снесли в большой костер и сожгли.

Я усомнился: не могло быть, чтобы не просто грамотные, а ученые люди в костер сносили и свою историю – за давностью лет кто-то что-то путает. И тогда один из них здесь, в Каменной степи, родившийся и здесь давно уже работающий, развернул огромный лист ватмана и сказал: «Вот, унес я тогда домой от костра». Это была карта Каменной степи. Не карта, а портрет ее со всеми черточками местности, с планом будущих лесополос, питомников, прудов и колодцев. Вычерчена чинами экспедиции в первый год работы в Степи и ими подписанная.

Одно извиняло нынешних каменностепцев – они прекрасно сберегли наследие, оставленное экспедицией в натуре, сберегли, восстановили, где была нужда в восстановлении, добились, чтобы именно Докучаевский оазис стал заповедной зоной, а вокруг на многих и многих тысячах гектаров заложили новые лесополосы, создали новые пруды и практически давно уже закончили ''реконструкцию природы степи''.

Да, тот лес, что увидел я во всю ширь горизонта – это лес Каменной степи. И лесная прохлада – тоже в бывшей степи. И лесные великаны – дубы и ясени, затенявшие широкую дорогу, выросли в той самой степи, которая когда-то каменела от зноя и суховеев. Степь стала лесостепью. А на той земле, которая ничего не рождала, кроме перекати-поля, теперь даже в самые засушливые годы меньше 40 центнеров зерна с гектара не намолачивали. И это без всякого орошения!

Почти вековой опыт подтвердил правоту Докучаева, верность его научного провидения.

Однако как мне рассказать о прошлом, если нет никаких документов? Но где-то же они есть, значит, надо заняться их поиском в архивах, перечитать в библиотеках газеты и журналы тех давних лет, перечитать все, сто написано Докучаевым, его друзьями, сподвижниками и учениками.

Я взялся за этот нелегкий труд, и бывал счастлив, когда в ворохе архивных дел выискивал хоть фразу, проливавшую свет на искомое прошлое. Передо мной раскрывалась жизнь России, словно из небытия воскрешали и врывались в сегодняшний день заботы ее сынов. Каждая находка раскрывала что-то новое, а порой и неизвестное нам, неизвестное даже в биографии такого выдающегося ученого, как Николай Иванович Вавилов.

Скажите, а при чем здесь Вавилов? Вот это и есть неизвестное. Оказывается, Николай Иванович на протяжении многих лет приезжал в Каменную степь, потому что здесь испытывались и размножались чуть ни все те культуры, семена которых он собирал по всему миру и которые составили ныне знаменитую мировую коллекцию. Больше того, как свидетельствуют документы и письма самого Вавилова, именно здесь, в Каменной степи, его соратники и начинали «прорыв в тайны генетики». Здесь начиналось становление многих ученых, как известных ныне, так и незаслуженно забытых, имена которых, труды которых знает лишь узкий круг специалистов.

Так исподволь Каменная степь в моем сознании начинала обретать совсем иную значимость, стала населяться и обживаться все новыми и новыми людьми, достойными восхищения и памяти. Дело, начатое Докучаевым, переходило, словно по эстафете, из рук в руки.

Насидевшись в архивах и библиотеках, я возвращался в Каменную степь, чтобы походить, посмотреть, встретиться со старожилами, которые уточняли мои прикидки на местности. Вместе с ними по архивным материалам мы обнаружили в поселке один из первых домов, поставленных экспедицией в голой степи, – бытовало мнение, что первые дома давным давно обветшали и их разобрали на дрова. И уж вовсе с абсолютной достоверностью (по старой фотографии) установили лабораторный дом, в котором многие вечера просиживал Вавилов в кругу молодых генетиков, дерзавших покорить тайны наследственности. И покоривших! Их имена знает весь научный мир.

Теперь я ходил по Каменной степи как по храму – здесь все напоминало о людях, прославивших нашу науку и отечество.

Мой долг – рассказать о них, ничего не выдумывая. Да, ничего, даже разговоров и раздумий моих невымышленных героев. И пусть читатель не обвиняет меня в будто бы неверных, по нынешним правилам, речевых оборотах – привожу их по документам, найденным в архивах, по письмам и, конечно, по научным трудам, оставленным нам.

Как и всегда в жизни, многие факты оказывались противоречивыми, неясными, забытыми. В этих случаях, дорогой мой читатель, я приглашаю тебя пройти вместе со мной дорогой поиска. На ней мы многое откроем для себя и для истории, обнаружим много таких фактов и встретим таких людей, которые никак не вписались бы в сложную сюжетную повесть.

Итак, в путь, без всякой выдумки.

«НА ПОЛЬЗУ ОБЩУЮ...»
1
Они могли быть друзьями, на дружны были не все, хотя хорошо знали друг друга. Каждый в чем-то первенствовал и в этом был признанным авторитетом для других, однако признание это не избавляло их от разногласий, симпатий и антипатий. И все же в главном они были согласны, а поэтому каждый из них мог сказать: «Есть в мире нечто, стоящее больше материальных удовольствий, больше счастья, больше самого здоровья, – это преданность науке».

Самый старший из них, которого многие считали своим советчиком, наставником и учителем, вынес эти слова на обложку основанного им «Химического журнала». Он, старший, был профессором агрономической химии в Петербургском земледельческом институте, где трудами своими содействовал развитию науки и русского сельского хозяйства, а взглядами – пробуждению демократических идей среди студенчества. За первое удостоен российской Академией наук Ломоносовской премии, а за втрое – арестован и заключен в Петропавловскую крепость. Однако вскоре был «помилован» и выслан из столицы под гласный надзор полиции в село Батищево Дорогобужского уезда Смоленской губернии без права жительства в университетских городах и выезда за границу.

Ссыльный профессор, которому еще недавно прочили великое будущее, да и сам он чувствовал в себе силы на незаурядную деятельность, ехал в деревню. Не в отпуск ехал, не по своей доброй воле, а как государственный преступник, под надзором. Он был в общем-то молод, – не исполнилось и 39 лет, – и в сознании его еще теплилась надежда, что едет в эту бездорожную глухомань не навсегда, что знания его еще понадобятся России и он будет вызволен из ссылки, снова явится в институтскую химическую лабораторию, его стараниями созданную, и будет работать, работать, работать.

Шел январь 1871 года.

Ссыльный профессор, еще недавно пользовавшийся известностью в петербургском обществе и популярностью в студенческой среде, в которой его называли «шестидесятником», привыкший и к этой известности, и к этой популярности, ехал мимо смоленских деревушек и все больше мрачнел. Временами ему даже казалось, что совсем недавно здесь прошла война, – так все разрушено и запущено. Но он-то знал, что никакого нашествия неприятеля тут со времени Наполеона не было, так что и разрушения эти не военные – все рушилось само собой.

С тоской смотрел он на это разорение, вспоминал Петербург и учеников своих. В мыслях они тоже были с ним. Провожая, бодрились, а поехал – и словно в гроб опустили, потому что знали: все, научная деятельность этого талантливого человека кончилась на самом взлете. И вовсе не потому, что ослабел духом, но в глуши, далеко от лабораторий и библиотек, без общения с коллегами ни один гений ничего еще никогда не сделал.

– Сопьешься ты в деревне, – сказала родственница, недавно вернувшаяся в Петербург из своего имения и хорошо знавшая жизнь в глуши.

– Не сопьюсь, – ответил он.

Пройдет несколько лет и он подтвердит: «Я не спился, но понимаю, как спиваются и от чего спиваются».

Его лабораторий сделалась окружающая жизнь и земля, а литературу доставляла почта. Доставляла и письма. В одном из них ссыльный профессор прочитал: «Так как у вас, вероятно, найдется свободное время, то вы могли бы употребить его с пользой, изобразив современное положение помещичьего и крестьянского хозяйства...» Письмо пришло от редактора журнала «Отечественные записки» Салтыкова-Щедрина.

Время-то найдется, да очень уж положение жуткое... А может, так только вот тут да по дороге в глухомань?

С письмом Салтыкова-Щедрина в кармане он поездит по соседним уездам, внимательно изучит состояние сельского хозяйства в них и убедится: так всюду. Подавляющее большинство помещичьих хозяйств за минувшие после отмены крепостного права 12 лет успело прийти в полное расстройство. Запашки за это время уменьшились более чем наполовину, урожайность полей резко снизилась, количество кормов уменьшилось, скотоводство пришло в упадок.

А ведь он тоже считал, как и многие петербургские либералы, что 19 февраля 1861 года в России совершилось действительно великое событие, которому едва ли найдется равное по громадным благодетельным последствиям во всей русской истории. Более 23 миллионов русских людей освобождены из крепостной зависимости – треть населения государства российского получила гражданские права, получила свободу распоряжаться своей личностью, собственностью, трудом, свободу направлять свои силы к производительным занятиям по своему усмотрению, отдаваться умственным и нравственным наклонностям и стремлениям, не подавляя природных дарований.

Теперь видел своими глазами: положение крестьян стало гораздо лучше, чем при крепостном праве, но и крестьянское хозяйство тоже в плохом состоянии. Большинство не имеет в достатке своего хлеба, так что многие вынуждены для уплаты повинностей и для пропитания прибегать к заработкам – идут к помещикам, уходят в города. А в помещичьих хозяйствах, как и при крепостном праве, все так же преобладал почти даровой труд – редко где платили больше 15 копеек в день. Это и давало возможность помещикам существовать, получать хоть какой-то доход даже при самом никудышном хозяйствовании. Барин, блюдя обычай, по-прежнему не желал платить за работу настоящую цену, а «вольный» малоземельный мужик, получив еще зимой за предстоящую летнюю работу деньгами или хлебом, – нужда вынуждала брать то, что давали, иначе не дожил бы до весны, – разрывался потом между своим наделом и хозяйской землей. При этом работа исполнялась дурно, а иногда и вовсе не исполнялась.

Нищая, помещики злорадствовали: изленился, испоганился русский мужик без твердой руки. Ослепленное барство! Не понимали, не хотели понять они, что как раз при крепостном праве, при даровом труде мужиков, сами-то и извратились до последней степени. Это оно, крепостное право, так аукается, и кто знает, сколько еще будет аукаться России. Оно сформировало характеры тысяч и тысяч бар, приучило их бездумно и самоуправно господствовать над подневольным народом, когда все ошибки этих господ искупались тем же народом. Оно сформировало и характер работника, а значит, и характер народный: сколько ни работай – все растранжирит барин, поэтому и стараться нечего. У одних накапливался опыт беззастенчивого взыскания, у других – обман и отлынивание. Но ни у тех, ни у других не накапливалось опыта ведения хозяйства.

Пало крепостное право. Крестьяне и баре растерянно оглядывались по сторонам и обнаружили себя среди запущенных, заросших бурьянами полей, на которых вызревали скудные урожаи. Но жить надо, надо хозяйствовать, а у хозяев не запасено ни знаний, ни капитала, чтобы с умом возделывать эти заросшие бурьянами земли...

Да, у него найдется свободное время и он употребит его с пользой, изобразит «современное положение помещичьего и крестьянского хозяйства» так, как никто еще не изображал. Спасибо Салтыкову-Щедрину – предложение его, как озаряющая идея, определит всю дальнейшую жизнь опального ученого, не даст ему заглохнуть в глуши. Он заявит о себе России не только как опытник, который многое введет в практику отечественного земледелия впервые, но и как гражданин, как исследователь и страстный обличитель современной ему жизни.

Отсюда, из глуши, он будет посылать в «Отечественные записки» письма «Из деревни», которые внимательно читал Карл Маркс и которые, по свидетельству Ленина, много раз цитировавшего их, пользовались «прочной симпатией читающей публики».

Да, это был Александр Николаевич Энгельгардт. Друзья его – Докучаев, Костычев, Ермолов. Они редко встречались, но умели обстоятельно разговаривать письмами. «Разговаривать письмами – моя страсть, а разговаривать с Вами так приятно!» – признавался ссыльный профессор бывшему своему ученику Костычеву, с которым у него долгое время были лишь деловые отношения. А уж откровенничал, изливал душу, делился мыслями или с Докучаевым, который иногда наезжал к нему в Батищево, или с Ермоловым, тоже бывшим учеником своим, увлекшимся выработкой научной организации полевого хозяйства на основе русской системы земледелия – хватит заимствовать агрономические способы, употребляемые в Англии или Германии.

Покидая Петербург, Энгельгардт запасся книгами по сельскому хозяйству – собирался хозяйствовать в имении по всем правилам науки. Перечитал их и – не нашел ничего путного для российского хозяина. С досады обругал всех этих Шварцев и Шмальцев, побросал их книги под стол и пошел бродить по полям и лугам. Ходил, смотрел и думал. Мысли его выльются в убеждение:

«Естественные науки не имеют отечества, но агрономия, как наука прикладная, чуждая космополитизма. Нет химии русской, английской или немецкой, есть только общая всему свету химия, но агрономия может быть русская или английская, или немецкая... Мы должны создать свою русскую агрономическую науку...»

Отсюда, из смоленской деревни, отныне он будет корректировать отечественную науку о сельском хозяйстве, все громче заявлявшую о себе миру. Одних ученых будет поддерживать, с другими – спорить, третьих – беспощадно опровергать практикой. И от всех будет требовать пользы и только пользы – бедствующий народ ждет от науки помощи.

2
С положением опального ученого и сельского хозяина Энгельгардт, кажется, свыкся быстро, а свыкшись, и думать перестал про иную жизнь, вернее – уже и не мыслил себя в Петербурге среди чиновного люда. Но вот осенью 1883 года приходит в Батищево письмо с официальным предложением ему, Энгельгардту, баллотироваться на должность секретаря Вольного экономического общества – и как же встрепенулась его душа.


следующая страница >>



Половина людей смеется над другой половиной, и обе равно глупы. Бальтасар Грасиан
ещё >>