Основные мотивы и образы поэзии эдмунда шклярского - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Афанасий фет Основные мотивы и образы поэзии а а. фета 1 76.34kb.
«Образ матери в музыке, поэзии, живописи. Древнейшая песнь материнства! 1 151.18kb.
Мотивы и образы лирики Ф. И. Тютчева 1 32.13kb.
Рождество Христово в поэзии 1 110.76kb.
Д. И. Кленовский Оккультные мотивы в русской поэзии нашего века 1 229.15kb.
Мои личные мотивы, по которым я употребляю алкоголь 1 45.64kb.
Новые темы, проблемы, образы поэзии периода 1 55.05kb.
Универсальные образы и мотивы в реалистической эпике М. А. Шолохова 4 579.48kb.
Ивашова Алёна Александровна 1 80.58kb.
Литература сейчас, пожалуй, единственный пред­мет, где серьезно обсуждаются... 1 31.13kb.
Литература Шекспировские мотивы и образы в произведениях И. 1 22.06kb.
Воспитание в древнем востоке 1 48.54kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Основные мотивы и образы поэзии эдмунда шклярского - страница №1/1

Коломийченко А.С.
ОСНОВНЫЕ МОТИВЫ И ОБРАЗЫ

ПОЭЗИИ ЭДМУНДА ШКЛЯРСКОГО
И летает голова то вверх, то вниз.

Это вам не лезгинка, а твист.

(“Пикник”, «И летает голова то вверх, то вниз»)


«Музыка – вещь неизлечимая», - любит говорить писатель, поэт и солист российской рок-группы «Пикник» Эдмунд Шклярский.

Эдмунд Мечиславович родился в 1955 году в Ленинграде в семье музыкантов. С детства музыка была, по его словам, «неким химическим элементом, которого не доставало организму». В качестве музыканта он дебютировал в составе рок-группы «Аквариум». Позднее, он примкнул к начинающей группе, которая в 1981 году получила название «Пикник». Эдмунд Шклярский стал не только автором текстов, но и одним из создателей оригинального мистического облика группы, сохранившегося по сегодняшний день. Уже более 20 лет творчество этого коллектива восхищает слушателей: в одной плоскости появляются Сфинкс, Заратустра, Ихтиандр, Нострадамус. Образы из песен часто «выходят» на сцену, воплощаясь на концертах в фантастических и загадочных существ. Но впечатляют не столько ожившие мифы, сколько сами стихи Эдмунда Шклярского.

Пространство текстов Шклярского включает в себя весь мир: читатель переносится из солнца и зноя Египта в средневековую Европу, из Королевства Кривых на самый край земли. Образы, предстающие в стихотворениях, напоминают впечатления странника: они хаотичны, обрывочны, и лишь в совокупности создают целостную картину, заключающую в себе философский элемент.

Странник скитается «в ожидании чуда», но божественное, заключающее в себе главные тайны, оказывается скрыто от человека: «Только небо далеко тонет в сумрачных волнах. И поэтому легко знать, что всё лишь пыль и прах» («Вдалеке от городов»). Загадка остаётся нерешённой, и странник пытается расшифровать знаки вокруг себя: соединяя отдельные образы, можно наметить «очертания» бога при формальном его отсутствии в рамках текста. Так, «каналами доступа» являются мифологемы и атрибутика той или иной религии (минарет, небо, ангелы, дьявол, звезда, лотос, Сфинкс). Божественное окружено тайной, но иногда грань между богом и человеком стирается, возникает античное представление о высших силах – боги подобны людям с их страстями: «Когда станет грустно богам, погружённым в холодную тишь, они вспомнят, что есть на земле Париж» («Это река Ганг»).

Чудесное всегда окружает странника. Он видит ссору великанов, всеведающего шамана, вампиров и колдунов – всё это создаёт мистическую атмосферу. Автор пропускает лирического героя в параллельные миры, границы которых видны в лихорадке, сквозь опиумный дым или «каплю огненной воды». Именно поэтому ему «с каждым днём милее пьяницы с лихорадочным блеском в глазах» («Здесь под жёлтым солнцем ламп»), ведь они могут приоткрыть невидимую дверь в иные пространства. С другой стороны, в текстах присутствуют и магические «порталы» для перехода в другие миры. Можно проследить целую галерею ритуалов: от алхимических опытов средневековья («И капля ртути возле рта…» («Глаза очерчены углём»), «Ешь мел, пей ртуть, жги кровь» («Навуходоносор»)) до колдовских зелий и заклинаний («Ты же трав зелёной кровью кожу жаркую натри» («Пентакль»), «Закипай же в крови женьшеневый сок» («Смутные дни»), «Заговариваю браслет, и дрожит у тебя рука» («Фетиш»), «Каких бы слов не говорил, такие тайны за тобой, что все заклятия мои тебя обходят стороной» («Глаза очерчены углём»)).

В целом, через всё творчество Шклярского проходит мотив скитания. Странствие становится испытанием. В этом ключе возникает образ дороги-змеи, рвущей на части, и путнику только и остаётся, что «с ветром качаться» («Побежать бы за леса, за горы»). В какой-то момент лирический герой предстаёт в образе юродивого, который «не понят, искрой тронут». Он вынужден странствовать и всем прохожим твердить, «что по небу ходил да ангелов видел» («Из коры себе подругу выстругал»). Иногда сами прохожие «похожи на бледных святых», и их тоже «мучают змеи дорог» («Скользить по земле»).

Лирический герой находится в вечном поиске, но «пути уж исхожены, да заветного нет» («Побежать бы за леса, за горы»), а сквозь ветры белые «путь-дорогу не найти» («От Кореи до Карелии»). Он плутает по тёмным улицам города и под жёлтыми солнцами ламп. Утомлённый вечным скитанием, он на мгновение останавливается: «Сядем рядом, вместо нас пусть шатаются дома» («Здесь под жёлтым солнцем ламп»).

Всё же, странник продолжает путь – «шёл себе по свету, насвистывал» («Из коры себе подругу выстругал»). Здесь путешествие связано не со страданием, а со свободой, символами которой в тексте являются ветер, крылья, воздух: «Легко мне скользить по земле, души не оставив нигде, так просто ступив за порог» («Скользить по земле»). Стремясь к свободе, он оказывается «вдали от городов», ожидая: «Может быть, и полечу с облаками на заре» («Вдалеке от городов»). Но это стремление воспринимается как нарушение запрета: «Уже начинает светать, неужели я смею летать, не чувствуя тяжесть оков» («Скользить по земле»). Вечно оставаться на земле – кара для осуждённых, но их не покидает искра надежды, которую они отдают тем, кто ещё способен подняться: «А учили меня летать те, кто к камням прикован цепями» («А учили меня летать»).

Наказание – ещё один превалирующий мотив творчества Шклярского. Становится очевидной необходимость его применения, чтобы дать возможность прозреть, «на миг один очнуться». Такой катарсис готов предоставить пророк: «Лишь на миг лишишься чувства, ведь в руке его поёт тугая плеть. Не таков он, Заратустра, чтобы каждого жалеть» («Заратустра»). В тексте появляется и Инквизитор, способный открыть человека, как простой чемодан. Человеческая природа неоднозначна; чтобы дать возможность разобраться в самом себе, лирического героя «пытать приехал сам Великий Инквизитор», ведь «даже в самом пустом из самых пустых есть двойное дно» («Инквизитор»). Карой искореняют страх противоречия с самим собой: «Тёмного накажут – мелом лоб намажут, да. Светлого поймают, в саже изваляют, да» («Нигредо»). Иногда это способ избавиться от того, к чему больше всего привязан, обрести внутреннюю свободу: «Я такой же, как был, всё моё в кулаке. Не хватает лишь пальца на правой руке. Он наказан, и будет с ним так до конца, - он так долго касался чужого лица» («А учили меня летать»).

Кара неизбежна для тех, кто её заслужил, от неё не скрыться. Но, прежде всего, не скрыться от самого себя: «Если можешь, беги, рассекая круги, только чувствуй себя обречённой» («Фиолетовое настроение»). Осознавший свою вину будет страдать вечно, увлечённо круша самого себя: «Нет, не хватит, ещё и ещё. Нет, не хватит, ведь было такое» («Фиолетовое настроение»). Люди нуждаются в страданиях, неосознанно создавая их для себя: «Стыд мучительный изведав, став предателем последним, за блаженный миг готовым всё отдать, зачарованный как будто, что без воли и рассудка сам идёт туда, где снова пропадать» («На луче»).

Прошедшие сквозь «шёлк и злые плети» получают прозрение. Их больше не мучают вопросы, и они могут впервые почувствовать себя счастливыми: «Ещё грязь не смыта с кожи, только страха больше нет… И уже не искалечит свет лощёных дураков, ведь запрыгнул ей на плечи мокрый ангел с облаков» («Из мышеловки»).

В текстах Шклярского часто встречаются повторы и кольцевая композиция, что соотносится с мотивом бесконечности, цикличности жизни, являющимся ядром буддийской философии. Наиболее яркой иллюстрацией этого служит тема перерождения, сопровождаемая восточными символами: «Интересно родиться снова в серебристом лотосе в ожидании чуда» («Интересно»). В тексте появляются люди «родом ниоткуда», а Всеведающий предсказывает, что «народятся новые люди на земле», способные «мантрами железными, как простыми лезвиями» выправить мир («Железные мантры»).

Бесконечность существует, её отрицание служит лишь тому доказательством; в тексте факт бесконечности подтверждается апофатическим путём: «Чему вовсе не быть, так того не сгубить, а чего не сгубить, тому нету конца на земле» («Египтянин»). В этом же ключе рассматривается образ египтянина – представителя ушедшей цивилизации, сохранившей память о себе даже через тысячелетия, иными словами, победившая смерть, небытие.

Самый широкий размах этот мотив получил в стихотворении «Пентакль». Жизнь представляется «бесконечным спектаклем», а узор пентакля, символизирующий цикличность и взаимовлияние элементов, таит в себе такую силу, что достигнуть гармонии человек может лишь с «нарисованным пентаклем на горячем на плече». Лирическому герою приходится «бесконечного спектакля быть свидетелем немым», но он также знает, что «если жизнь твоя порвётся, тебе новую сошьют». Символом цикличности является не только пентакль, но и колесо – не менее древний знак: «только всё опять вернётся, неожиданно, как сон, лишь три раза повернётся золотое колесо». Золотое колесо – солнце – также вечно проходит свой ежедневный круг.

Помимо образов, напрямую относящихся к мотиву цикличности, в текстах присутствуют и «внешние» символы: «Что ж вы, черти, круги чертите» («Сердце бьётся на три четверти»), «Видишь, я над тобою кружу» («Фиолетовое настроение»), «Работай, скрипи, крутись, механизм» («И смоется грим»).

Поэзия Эдмунда Шклярского – сложный шифр, стараясь понять который, мы открываем для себя новые грани сознания, новые стороны жизни. Его стихи – это удивительный синтез мифа, магии и реальности, напоминающий древний языческий ритуал, завораживающий и таинственный.




Коломийченко Алла Сергеевна – студентка 3 курса филологического факультета КубГУ





В слишком здоровом теле помещается слишком мало духа. Альфред Конар
ещё >>