Об изучении христианских основ русской классической литературы - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Категория ”гендер“ в изучении истории русской литературы Евгения... 1 114.33kb.
Философские и методологические аспекты понимания текста русской классической... 1 65.67kb.
Программа дисциплины дпп. Ф. 12 История русской литературы (ч. 1 274.44kb.
Тематическое планирование курса литературы в 11 классе 4 часа в неделю... 1 213.62kb.
Историческая поэтика 56 8358.57kb.
Исследования по эстетике 44 7376.02kb.
Выступление на шмо учителей русского языка и литературы Педагогическая... 1 70.15kb.
Отдел образования администрации аннинского района воронежской области 1 110.09kb.
Композиционный полифонизм: генезис и структурные модификации 1 242.59kb.
Программа дисциплины дпп. Ф. 12 История русской литературы (ч. 1 272.85kb.
Творчество м. Ю. Лермонтова как религиозно-философская система 3 651.47kb.
Главнейшие особенности развития русской литературы ХIХ века. 1 78.48kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Об изучении христианских основ русской классической литературы - страница №1/1

Лебедев Юрий Владимирович

доктор филологических наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ,

Костромской государственный университет им. Н.А. Некрасова

y.v.lebedev@yandex.ru


Об изучении христианских основ русской классической литературы
Аннотация: В статье раскрываются духовные корни русской классической литературы, определившие её национальное своеобразие

Ключевые слова: гуманизм эпохи Возрождения, христианский гуманизм, реализм в высшем смысле, любовь эгоистическая и любовь духовная, катафатическое богопознание, духовный прогресс.
1

В том, что история литературы – одна из ключевых отраслей гуманитарной науки, сомнений быть не может. Как нельзя научиться читать, не зная алфавита, так нельзя обрести компетентное оценочное суждение о писателе, не приобщившись к азам историко-литературной науки. Ещё в середине ХIХ века Н. Н. Страхов писал: «В таких великих произведениях, как “Война и мир”, всего яснее открывается истинная сущность искусства. Поэтому “Война и мир” есть пробный камень всякого критического и эстетического понимания, а вместе и жестокий камень преткновения для всякой глупости и всякого нахальства. Кажется легко понять, что не “Войну и мир” будут ценить по вашим словам и мнениям, а вас будут судить по тому, что вы скажете о Войне и мире» [14, 392. Курсив мой – Ю. Л. ] .

Однако в современной ситуации никаких «камней преткновения», никаких «препон», кажется, уже не существует. Бесцеремонное обращение с классическими произведениями литературы, превратившееся ныне в духовно-экологическое бедствие, является результатом нравственной распущенности нашего общества и расхристанной вкусовщины. Она процветает порой и в вузе, и в современной школе под видом развития творческого отношения учащихся к анализу художественных произведений, и в средствах массовой информации, предлагающих опошленные телевизионные версии и театральные интерпретации русской классики, и в «культурных революциях» падких на сенсации, безответственных журналистов.

Все как будто забыли, что любовь к великой литературе даром никому не даётся, что её нужно заслужить через духовный и трудный путь приобщения к тем ценностям и святыням, которые в ней заключены и которые она утверждает. Эти ценности никак не зависят от наших мнений о них и от нашего к ним отношения, потому что они абсолютны, как земля, небо и солнце. Классика – не развлечение. Приобщение к ней – не забава, а напряжённый труд. В отличие от низкопробной беллетристики, она не льстит нашему самолюбию, не потакает нашим порокам и слабостям. Она тревожит и раздражает, делая явными наши тайные грехи и несовершенства. И давно пора поставить далеко не безобидной «самодеятельности» в её осмыслении надёжный заслон.

Классик австрийской литературы начала ХХ века Стефан Цвейг писал: «Раскройте любую книгу из пятидесяти тысяч книг, ежегодно производимых в Европе. О чём они говорят? О счастье. Женщина хочет мужа или некто хочет разбогатеть, стать могущественным и уважаемым. У Диккенса целью всех стремлений будет миловидный коттедж на лоне природы с весёлой толпой детей, у Бальзака – замок с титулом пэра и миллионами. И, если мы оглянемся вокруг, на улицах, в лавках, в низких комнатах и светлых залах – чего хотят там люди? – Быть счастливыми, довольными, богатыми, могущественными. Кто из героев Достоевского стремится к этому? – Никто. Ни один» [5, 4] .

Не внешний жизненный успех, не богатство, не мнение в глазах окружающих, не звания и чины, а внутренний мир человека независимо от его положения в обществе, жгучая христианская совестливость оказалась в центре внимания нашей классической литературы. И за этим стояла высота православно-христианских идеалов, которая нашу классику питала, на которой воспитывались многие поколения русских читателей. И. В. Киреевский писал об этом так: «Западный человек искал развитием внешних средств облегчить тяжесть внутренних недостатков. Русский человек стремился внутренним возвышением над внешними потребностями избегнуть тяжести внешних нужд» [7, 232].

Но хотя эта чистота и высота идеала, утверждаемого нашей классикой, признана во всём мире, в советский период, как в академическом, так и в школьном её изучении, наметился один существенный и досадный перекос. Делался неизменный акцент на обличительном, критическом пафосе русских писателей, на срывании ими «всех и всяческих масок». Этот акцент даже закрепился в названии художественного метода, которым они пользовались, – «критический реализм». В забвении оставались духовно-созидательные, нравственные идеалы наших классиков, по определению В. И. Ленина, – «юродствующих во Христе». Поскольку атеизм был у нас официальной доктриной и «религией», идеалы русских писателей стыдливо умалчивались или оставались в тени.

Наметившийся в недавние годы эстетический крен в изучении отечественной литературы тоже не свободен от некоторой односторонности. Ведь в отличие от западноевропейского русский писатель правду и добро ставил всегда на первое место, не будучи слишком озабочен «чистой» красотой. Об этом хорошо сказал однажды Тургеневу Мериме, «галльский ум» которого тонко чувствовал русскую литературу: «…Ваша поэзия ищет прежде всего правды, а красота потом является сама собою; наши поэты, напротив, идут совершенно противоположной дорогой: они хлопочут прежде всего об эффекте, остроумии, блеске, и если ко всему этому им предстанет возможность не оскорблять правдоподобия, так они и это, пожалуй, возьмут в придачу» [17, 70].

А потому и при изучении русской литературы нельзя отделять красоту от правды, а правду от добра. Эстетический уклон не отвечает самой сути нашего искусства слова, его целостной триединой природе. Очень важно нам сейчас, когда общество наше утратило нравственные ориентиры и спутало безобразие с красотой, зло с добром, прояснить в сознании молодёжи немеркнущие и вечные духовно-нравственные идеалы родной литературы. Не случайна ведь та бесстыдная атака на неё, которую небезуспешно ведут тёмные, недобрые силы.

Они говорят, что идеалы русской классики слишком далеки от современности и недоступны молодёжи. Это ложь! Идеалы её, христианские в своём существе, соприродны человеку. Не случайно один из отцов нашей церкви сказал, что душа человека по природе христианка. Идеалы эти не могут быть недоступными для школьника или студента, но они для них трудны. Классика никогда не льстит нашему самолюбию, не потакает порокам и слабостям человеческим. Она зовёт человека вперёд, она его тревожит, раздражает, делая явными тайные грехи и несовершенства.

2

Однажды между Короленко и Успенским, писателями-демократами из враждебного Достоевскому лагеря, состоялся характерный разговор. Короленко заметил, что «Преступление и наказание» он перечитывает с большим интересом. «“А я не могу… – сказал Успенский. – Знаете ли… У меня особое ощущение… Иногда едешь в поезде... И задремлешь... И вдруг чувствуешь, что господин, сидевший против тебя... самый обыкновенный господин... даже с добрым лицом... И вдруг тянется к тебе рукой... и прямо... пррямо за горло хочет схватить... или что-то сделать над тобой... И не можешь никак двинуться”.



Он говорил это так выразительно и так глядел своими большими глазами, что я, как бы под внушением, сам почувствовал лёгкое веяние этого кошмара и должен был согласиться, что это описание очень близко к ощущению, которое испытываешь порой при чтении Достоевского.

“А всё-таки есть много правды”, – возразил я. – “Правды?..” Глеб Иванович задумался и потом, указывая двумя пальцами в тесное пространство между открытой дверью кабинета и стеной, – сказал: “Посмотрите вот сюда... Много ли тут за дверью уставится?” – “Конечно, немного”, — ответил я, ещё не понимая этого перехода мысли. – “Пара калош...” – “Пожалуй”. – “Положительно: пара калош. Ничего больше...”

И вдруг, повернувшись ко мне лицом и оживляясь, он докончил: “А он сюда столько набьёт... человеческого страдания, горя... подлости человеческой... что прямо на четыре каменных дома хватит”» [8, 17–18]. Этот упрёк был жёстко сформулирован в названии адресованной Достоевскому статьи Н. К. Михайловского: «Жестокий талант».

Д. С. Мережковский в книге «Л. Толстой и Достоевский» очень убедительно обозначил и не менее убедительно отвёл эти упрёки, которые можно услышать и в наше время: «И разве всё это естественно, возможно, реально, разве это бывает в действительной жизни? Где это видано? И если даже бывает, то какое дело нам, здравомыслящим людям, до этих редких из редких, исключительных из исключительных случаев, до этих нравственных и умственных чудовищностей, уродств и юродств, подобных видениям горячечного бреда?

Вот главное, всем понятное обвинение против Достоевского – неестественность, необычность, искусственность, отсутствие так называемого “здорового реализма”.

“Меня зовут психологом, – говорит он сам, – неправда, я лишь реалист в высшем смысле, т. е. изображаю все глубины души человеческой”.

Естествоиспытатель, тоже иногда “в высшем смысле реалист” – реалист новой, ещё неизвестной, небывалой реальности, – делая научные опыты, окружает в своих машинах и приборах естественное явление природы искусственными, исключительными, редкими, необычайными условиями и наблюдает, как, под влиянием этих условий, явление будет изменяться. Можно бы сказать, что сущность всякого научного опыта заключается именно в преднамеренной искусственности окружающих условий. Так, химик, увеличивая давление атмосфер до степени невозможной в условиях известной нам природы, постепенно сгущает воздух и доводит его от газообразного состояния до жидкого. Не кажется ли “нереальною”, неестественною, сверхъестественною, чудесною эта тёмно-голубая, как самое чистое небо, прозрачная жидкость, испаряющаяся, кипящая и холодная, холоднее льда, холоднее всего, что мы можем себе представить? Жидкого воздуха не бывает, по крайней мере, не бывает в доступной нашему исследованию, земной природе. Он казался нам чудом, – но вот он оказывается самою реальною научною действительностью. Его “не бывает”, но он есть.

Не делает ли чего-то подобного и Достоевский – “реалист в высшем смысле” – в своих опытах с душами человеческими? Он тоже ставит их в редкие, странные, исключительные, искусственные условия, и сам ещё не знает, ждёт и смотрит, что из этого выйдет, что с ними будет. Для того, чтобы непроявившиеся стороны, силы, сокрытые в “глубинах души человеческой”, обнаружились, ему необходима такая-то степень давления нравственных атмосфер, которая, в условиях теперешней “реальной” жизни, никогда или почти никогда не встречается – или разреженный, ледяной воздух отвлеченной диалектики, или огонь стихийно-животной страсти, огонь белого каления. В этих опытах иногда получает он состояния души человеческой, столь же новые, кажущиеся невозможными, “неестественными”, сверхъестественными, как жидкость воздуха. Подобного состояния души не бывает; по крайней мере, в доступных нашему исследованию, культурно-исторических и бытовых условиях – не бывает; но оно может быть, потому что мир духовный так же, как вещественный, “полон, по выражению Леонардо да Винчи, неисчислимыми возможностями, которые ещё никогда не воплощались”. Этого не бывает, и, однако, это более, чем естественно, это есть» [11, 105–107].

Главное открытие, к которому пришёл Достоевский в художественном исследовании человека, заключалось в опровержении истин «гуманизма», утвердившихся в Западной Европе ещё в эпоху Возрождения. Суть такого гуманизма основывалась на вере в добрую природу человека, лишь искажённую в своей первозданности окружающими жизненными обстоятельствами. Отпусти человека на свободу – и добрые инстинкты его природы восторжествуют!

Достоевский в своих романах отпускает героев на полную свободу. Но эта свобода становится для них источником трагических испытаний и духовных мук. Достоевский доказал, что природа человека дисгармонична, что в ней идёт постоянная борьба тёмных и светлых начал, что поле битвы Бога и Дьявола – сердца людей. Светлые начала укрепляются и питаются верой в Бога, они бессильны без притока «космических», благодатных энергий, которым открывается доступ лишь в душу верующего человека. С утратой веры человек, предоставленный самому себе, оказывается пленником своих земных несовершенств. Проходя через искушение свободой, такой человек страдает от этих несовершенств и невольно выносится к пограничной ситуации, на гребне которой ему открывается или трагическая перспектива безусловной гибели или выстраданная в страшных искушениях вера в безусловную правоту христианской истины. Достоевский любит страдание не из пристрастия к человеческим мучениям, а из любви к современному безбожному человеку, которому только через страдания и муки открывается божественный свет.

3

Один из героев Томаса Манна назвал русскую литературу «святой». Ни одна из литератур христианской Европы не поднималась на такую духовную высоту, какая оказалась доступной литературе русской. Художественная одарённость русского человека, конечно же, вырастает из коренных основ Православия. Он искренне верует в бессмертие души и в земной жизни видит лишь пролог к жизни вечной. Эта вера позволяет ему смотреть на жизнь бескорыстно и благоговейно. Она воспитывает в нём дар созерцания, являющийся основой эстетического восприятия. Русский человек воспринимает жизнь широко и полнокровно, так как он ничем узко-прагматическим и утилитарным в этом мире не связан.



Русское словесно-художественное творчество и национальное ощущение мира, за ним стоящее, уходят настолько глубоко своими корнями в религиозную стихию, что даже писатели, внешне порвавшие с религией, всё равно оказываются внутренне с нею связанными [См. об этом: 1]. В своих религиозно-философских трактатах поздний Толстой, вступивший на путь беспощадной полемики с официальной церковью, отрицал божественное происхождение Иисуса Христа, сомневался в бессмертии человеческой души, произвольно извлекал из четырёх Евангелий лишь заповеди Спасителя, подвергая их весьма вольной трактовке. Фактически он сам отлучил себя от церкви, а Святейший Синод своим постановлением 1901 года лишь подтвердил уже состоявшийся факт.

Но Толстой-художник никогда не переставал любить жизнь высокой духовной любовью, никогда не подвергал сомнению красоту Божьего мира, видя в ней своё спасение. И когда он воспринимал мир глазами художника, влюблённого в жизнь, многие религиозные умствования отступали или подвергались невольному сомнению. Всю свою жизнь Толстой в художественных созданиях славословил Бога в Божьем творении. Это был признанный отцами церкви путь положительного или катафатического богопознания, утверждающего, что весь мир, всё существующее есть некий образ или изображение Божие: «Мы познаём Бога не из Его природы, которая непознаваема и превышает всякую мысль и разум, но из установленного Им порядка всех вещей, который содержит некие образы и подобия Божественных первообразов…» (Дионисий Ареопагит; 19, 104). Это созерцание в образах первообраза, изображённого в изображениях, созерцание Бога в мире станет характерной приметой творчества Толстого. Перед нами особый вид христианского пантеизма, далёкий от пантеизма языческого. «В христианском пантеизме, – отмечает А. Г. Гачева, – импульс просветления, обожения природы, когда воистину “будет Бог всё во всём” (1 Кор. 15:28)». Христианский пантеизм – «то состояние мироздания, которое будет в Царствии Небесном, и в образцах христианской пантеистической лирики явлено как бы предчувствие будущей “мировой гармонии”, взгляд с любовью обращен к животным, растениям, небу, стихиям дня и ночи, видит внутреннее родство всего сущего, сознает и собственную нерасторжимую связь с природой, которая в своих стихиях и тварях уже “не слепок, не бездушный лик”, но “В ней есть душа, в ней есть свобода, В ней есть любовь, в ней есть язык” (Тютчев)» [2, 88].

В споре с князем Андреем в «Войне и мире» Пьер так опровергает безотрадный взгляд своего друга на себя и на жизнь вокруг: «Вы говорите, что не можете видеть царства добра и правды на земле. И я не видал его; и его нельзя видеть, ежели смотреть на нашу жизнь как на конец всего. На земле, именно на этой земле (Пьер указал в поле), нет правды – всё ложь и зло; но в мире, во всём мире есть царство правды, и мы теперь дети земли, а вечно – дети всего мира. Разве я не чувствую в своей душе, что я составляю часть этого огромного, гармонического целого? Разве я не чувствую, что я в этом бесчисленном количестве существ, в которых проявляется Божество, – Высшая сила, – как хотите, – что я составляю одно звено, одну ступень, от низших существ к высшим? Ежели я вижу, ясно вижу эту лестницу, которая ведёт от растения к человеку... отчего же я предположу, что эта лестница прерывается со мною, а не ведёт всё дальше и дальше до высших существ. Я чувствую, что я не только не могу исчезнуть, как ничто не исчезает в мире, но что я всегда буду и всегда был» [16, т.5, 123].

Не религиозно-философские трактаты Толстого, а его художественное мироощущение в своём радостном жизнелюбии сближается с христианством. Вспомним, как в «Войне и мире» Толстой подводит князя Андрея к открытию религиозных ценностей жизни, которых он не понимал и к которым был всегда пренебрежителен. Смертельно раненный, он находит в себе радостную и неожиданную способность простить своего обидчика, узнав «в несчастном, рыдающем, обессилевшем человеке, которому только что отняли ногу», Анатоля Курагина. «Он вспомнил теперь ту связь, которая существовала между им и этим человеком, сквозь слёзы, наполнявшие распухшие глаза, мутно смотревшим на него. Князь Андрей вспомнил всё, и восторженная жалость и любовь к этому человеку наполнили его счастливое сердце.

Князь Андрей не мог удерживаться более и заплакал нежными, любовными слезами над людьми, над собой и над их и своими заблуждениями.

“Сострадание, любовь к братьям, к любящим, любовь к ненавидящим нас, любовь к врагам – да, та любовь, которую проповедовал Бог на земле, которой меня учила княжна Марья и которой я не понимал; вот отчего мне жалко было жизни, вот оно то, что ещё оставалось мне, ежели бы я был жив. Но теперь уже поздно. Я знаю это!”» [16, т. 6, 267].

В полубреду князь Андрей просит у доктора достать ему книгу. «Какую книгу?» – «Евангелие! У меня нет». «Он всё говорил о том, чтобы ему достали поскорее эту книгу и подложили бы её туда. – “И что это вам стоит! – говорил он. – У меня её нет, – достаньте, пожалуйста, подложите на минуточку”, – говорил он жалким голосом» [16, т. 6, 396–397].

В «Письме к Т. И. Филиппову» (1856) А. С. Хомяков так охарактеризовал два типа любви, присущие человеку: «Любовь, как требование притязательное и самолюбивое, любовь, ставящая цель в лице любящем, есть ещё не отрешившийся эгоизм»: другой человек признаётся в ней ещё «как средство наслаждения, а не как цель». «Истинная любовь имеет иное, высшее назначение. Предмет любимый уже не есть средство: он делается целью, и любящий уравнивает его с собою, если не ставит выше себя». Он «переносит на него свои собственные права, часть своей собственной жизни ради его, а не ради самого себя. Таково определение истинной, человеческой любви: она по необходимости заключает уже в себе понятие духовного самопожертвования» [20, 283–284].

Подчиняясь спасительному чувству духовной любви к Богу и людям, князь Андрей впервые осознал свою жестокость по отношению к Наташе: «“Любя человеческой любовью, можно от любви перейти к ненависти; но божеская любовь не может измениться. Ничто, ни смерть, ничто не может разрушить её. Она есть сущность души. А сколь многих людей я ненавидел в своей жизни. И из всех людей никого больше не любил я и не ненавидел, как её”. И он живо представил себе Наташу не так, как он представлял себе её прежде, с одною её прелестью, радостной для себя; но в первый раз представил себе её душу. И он понял её чувство, её страданья, стыд, раскаянье. Он теперь в первый раз понял всю жестокость своего отказа, видел жестокость своего разрыва с нею. “Ежели бы мне было возможно только ещё один раз увидать её. Один раз, глядя в эти глаза, сказать...”» [16, т. 6, 399]

Но духовная любовь князю в руки не даётся. Как только Наташа появляется перед ним, пробуждается ревность к сопернику Анатолю. Князь Андрей чувствует, что не в силах простить его. Глубоко символично, что под Аустерлицем князю открылось отрешенное от жизни голубое небо, а под Бородином – близкая, но не дающаяся ему в руки земля, завистливый взгляд на неё. Земля, к которой он потянулся в роковую минуту, так и не далась ему в руки, уплыла, оставив в его душе чувство тревожного недоумения, неразгаданной тайны. Восторжествовало отрешенное от земной жизни небо, и вместе с ним наступила смерть. Князь Андрей умер не только от раны. Смерть вызвана особенностями его характера и положения в мире людей. Его поманили, позвали к себе, но ускользнули, оставшись недосягаемыми, те духовные ценности, которые разбудил в русских людях 1812 год.

Повествование в «Войне и мире» идёт так, что описание последних дней князя Андрея перекликается с жизнелюбивой сущностью духовной любви Платона Каратаева. Чувство связи со всеми, всепрощающую христианскую любовь Андрей испытывает лишь на мгновение, когда смертельно раненный он отрешается от жизни. И наоборот, едва лишь в нём пробуждается чувство любви к Наташе, втягивающее его в земную жизнь, как мгновенно исчезает у Андрея милосердие и прощение.

Каратаев, напротив, «любил и любовно жил со всем, с чем его сводила жизнь, и в особенности с человеком – не с известным каким-нибудь человеком, а с теми людьми, которые были у него перед глазами» [16, т. 7, 56]. И «жизнь его, как он сам смотрел на неё, не имела смысла как отдельная жизнь. Она имела смысл только как частица целого, которое он постоянно чувствовал» [16, т. 7, 56]. Что-то приятное и успокоительное видит Пьер в его размеренных «круглых» движениях, в его обстоятельной крестьянской домовитости, в его умении свить себе гнездо при любых обстоятельствах жизни. Но главное, что покоряет Пьера, – это любовное отношение к миру: «“А много нужды увидали, барин? А?” – сказал вдруг маленький человек. И такое выражение ласки и простоты было в певучем голосе человека, что Пьер хотел отвечать, но у него задрожала челюсть, и он почувствовал слёзы» [16, т. 7, 50].

Исцеляющее влияние Каратаева на израненную душу Пьера скрыто в особом даре любви. Эта любовь без примеси эгоистического чувства, любовь христианская: «Э, соколик, не тужи, – сказал он с той нежно-певучей лаской, с которой говорят старые бабы. – Не тужи, дружок: час терпеть, а век жить!» [16, т. 7, 51]. Каратаев – символическое воплощение мирных, охранительных свойств коренного крестьянского характера, «непостижимое, круглое и вечное олицетворение духа простоты и правды» [16, т. 7, 56].

Примечательна легенда Каратаева о купце, безвинно пострадавшем и скончавшемся на каторге. Купец принимает незаслуженное по человеческим понятиям наказание с христианским смирением: «Стали старичка спрашивать: ты за что, мол, дедушка, страдаешь? Я, братцы мои миленькие, говорит, за свои да за людские грехи страдаю. А я ни душ не губил, ни чужого не брал, акромя что нищую братию оделял. Я, братцы мои миленькие, купец; и богатство большое имел. Так и так, говорит… Я, говорит, о себе не тужу. Меня, значит, Бог сыскал» [16, т. 7, 166].

Общение с Платоном Каратаевым приводит Пьера к более глубокому пониманию смысла жизни: «прежде разрушенный мир теперь с новой красотой, на каких-то новых и незыблемых основах, воздвигался в его душе» [16, т. 7, 54]. Пьеру открывается в плену тайна народной религиозности, основанной не на отречении от жизни, а на духовной любви к ней. «Жизнь есть всё. Жизнь есть Бог... И пока есть жизнь, есть наслаждение самосознания божества. Любить жизнь, любить Бога» [16, т. 7, 169]. Не сама легенда о безвинно страдающем купце, «но таинственный смысл её, та восторженная радость, которая сияла в лице Каратаева при этом рассказе, таинственное значение этой радости, это-то смутно и радостно наполняло теперь душу Пьера» [16, т. 7, 167].

И вот переживание последних минут жизни у князя Андрея и Каратаева. Умирающий князь чувствует полную отчуждённость от окружающих его людей. «В глубоком, не из себя, но в себя смотревшем взгляде была почти враждебность, когда он медленно оглянул сестру и Наташу. <…> В словах, в тоне его, в особенности во взгляде этом – холодном, почти враждебном взгляде – чувствовалась страшная для живого человека отчуждённость от всего мирского» [16, т. 7, 63]. Совершенно иное чувство переполняет умирающего Платона. «Каратаев в своей шинельке сидел, прислонившись к берёзе. В лице его, кроме выражения вчерашнего радостного умиления при рассказе о безвинном страдании купца, светилось ещё выражение тихой торжественности. Каратаев смотрел на Пьера своими добрыми, круглыми глазами, подёрнутыми теперь слезою, и, видимо, подзывал его к себе, хотел сказать что-то» [16, т. 7, 168].

4

Аллергическую реакцию у современных буржуа вызывает наша классическая литература. Случайно ли это? По-видимому, нет. Дело в том, что русская классическая литература нисколько не теряет своей злободневности в потоке исторического времени. Высокая литература России касается генетических корней национальной жизни и вечных проблем отечественной истории. В отличие от нынешних реформаторов она не верит в возможность обновления жизни путём перестроек и революций. Она утверждает, что всякое изменение жизни к лучшему надо начинать с преображения человека, с его духовного совершенствования.



Тургенев, Гончаров, Салтыков-Щедрин, Островский вместе с другими русскими классиками – решительные противники того понимания прогресса, которое утверждала нигилистическая молодёжь. Прогресс в науке, заявляла она, состоит в постоянно расширении круга познания, в открытии новых научных данных, ставящих под сомнение, а то и вообще отрицающих знания предыдущие. То же самое, полагала она, происходит и в духовно-нравственной сфере: молодое поколение вправе ставить под сомнение и отрицать те нравственные идеалы, которыми вдохновляются «отцы». Русская классическая литература в лице ведущих её представителей утверждала, напротив, что «человек у Бога вечный ученик» (Гоголь). В «Предисловии к роману “Обрыв”» И. А. Гончаров утверждал: «Мыслители говорят, что ни заповеди, ни Евангелие ничего нового не сказали и не говорят, тогда как наука прибавляет ежечасно новые истины. Но в нравственном развитии дело состоит не в открытии нового, а в приближении каждого человека и всего человечества к тому идеалу совершенства, которого требует Евангелие, а это едва ли не труднее достижения знания. Если путь последнего неистощим и бесконечен, то и высота человеческого совершенства по Евангелию так же недостижима, хотя и не невозможна! Следовательно – и тот и другой пути параллельны и бесконечны! И то и другое одинаково трудно одолимы» [4, 509. Курсив мой – Ю. Л.].

Один из героев второго тома «Мёртвых душ», обращаясь к Чичикову, говорит: «Ей-ей, дело не в этом имуществе, из-за которого спорят и режут друг друга люди, точно как можно завести благоустройство в здешней жизни, не помысливши о другой жизни. Поверьте-с, Павел Иванович, что покамест, брося всё то, из-за чего грызут и едят друг друга на земле, не подумают о благоустройстве душевного имущества, не установится благоустройство и земного имущества. Наступят времена голода и бедности как во всём народе, так и порознь во всяком... Это-с ясно. Что ни говорите, ведь от души зависит тело... Подумайте не о мёртвых душах, а о своей живой душе, да и с Богом на другую дорогу!» [3, 396–397].

В том же томе генерал-губернатор, почувствовав бесплодность борьбы со взяточничеством юридическими и административными мерами, собирает всех чиновников губернского города и произносит такую речь: «Дело в том, что пришло нам спасать нашу землю; что гибнет уже земля наша не от нашествия двадцати иноплеменных языков, а от нас самих; что уже мимо законного управленья, образовалось другое правленье, гораздо сильнейшее всякого законного. Установились свои условия; всё оценено, и цены даже приведены во всеобщую известность. И никакой правитель, хотя бы он был мудрее всех законодателей и правителей, не в силах поправить зла, как ни ограничивай он в действиях дурных чиновников приставленьем в надзиратели других чиновников. Всё будет безуспешно, покуда не почувствовал из нас всяк, что он так же, как в эпоху восстанья народ вооружался против врагов, так должен восстать против неправды» [3, 400–401].

Этот враг – нравственное разложение общества – ныне гораздо более силён, чем в гоголевские времена. Все видят, как в атмосфере духовного распада и потери совести становятся бессильными в современной России все юридические законы. Н. А. Некрасов писал: «Грош у новейших господ выше стыда и закона…» [12, т. 4, 241]. Впрочем, ещё дедушка Крылов на полвека раньше Некрасова заявлял:

В ком есть и совесть и закон.

Тот не украдет, не обманет,

В какой бы нужде ни был он,

А вору дай хоть миллион –

Он воровать не перестанет. [9, 99]

В самом начале 80-х годов ХIХ столетия А. Н. Островский, занятый хлопотами о русском театре, был принят во дворце Александром III. Во время этой аудиенции государь поинтересовался, почему в последней пьесе «Красавец-мужчина» он взял такой неблаговидный сюжет. Его смутило изображение людей весьма сомнительной нравственности. «Дух времени таков, Ваше Величество», – почтительно, но твёрдо отвечал драматург [10, 504] .

Духу того времени Н. А. Некрасов дал меткое определение в сатирической поэме «Современники»: «Бывали хуже времена, но не было подлей» [12, т. 4, 187]. «Святая Русь» в силу чрезвычайно высоких, слабо связанных с материальным обогащением трудовых мотиваций, оказалась детски беззащитной перед наглой буржуазностью. Но именно потому, по пророческому предчувствию Некрасова, оказалась не6избежной национальная катастрофа:

Плутократ, как караульный,

Станет на часах,

И пойдет грабёж огульный,

И – случится крррах!» [12, т. 4, 244]

Этот крах случился потому, что в буржуазную прослойку до революции попала не лучшая, а худшая, наиболее циничная и безнравственная часть нации, неспособная к созиданию. Этот крах неминуемо случится и вновь, если современные «новые русские» не вспомнят о тысячелетнем духовном наследии России, о труде, основанном на православно-христианских ценностях и святынях.

Обращаясь к духовным заветам святителя Тихона Задонского, открываешь для себя далёкую от протестантской и находящуюся ныне в полном небрежении трудовую этику Православия, особое отношение православного христианина к материальным благам, особое понятие о собственности. Русское представление о «священном и неприкосновенном праве собственности» иное, чем у протестанта: «Все богачи – приставники и приказчики Божии, а не хозяева. Бог один хозяин и господин всякого добра и богатства, и кому хочет, даёт его и даёт на общую пользу» [15, 16. Курсив мой – Ю. Л. ] .

Тема христианской трудовой этики была одной из ведущих в лирике и поэмах Некрасова. На неё указывает поэт в стихотворении «Крестьянские дети»:

Играйте же, дети! Растите на воле!

На то вам и красное детство дано,

Чтоб вечно любить это скудное поле,

Чтоб вечно вам милым казалось оно.

Храните своё вековое наследство,

Любите свой хлеб трудовой –

И пусть обаянье поэзии детства

Проводит вас в недра землицы родной!.. [12, т. 2, 121]

«Скудное русское поле» не обещает нашему труженику материального изобилия. Это поле нуждается в духовной, бескорыстной любви, далёкой от утилитарных соображений и ожиданий. Некрасов воспевает духовный смысл труда на земле, призывая «вечно любить» «вечно милое, скудное поле».

Песнь строителей в «Железной дороге» у Некрасова далеко не сводится к обличению эксплуататоров, как принято было считать в советском некрасоведении. Пафос её ещё и в другом: на пережитые страдания труженики-страстотерпцы указывают не с тем, чтобы разжалобить нас. Страдания только укрепляют в их сознании величие трудового подвижничества. Умереть «со славою» для православных мирян значило – умереть в праведном труде, «Божьими ратниками». Строителям железной дороги «любо» видеть свой труд, а «привычку к труду благородную» высокорослого, больного белоруса поэт рекомендует перенять и господскому мальчику Ване.

Некрасов знает, что крестьянский труд в суровом северном краю на скудном поле России в лучшем случае дает мужику то, о чём он просит в молитве Господней, – «хлеб насущный», то есть ровно столько, сколько нужно для скромного достатка и поддержания жизни. Сама природа приглушает в русском человеке материальные стимулы труда, но зато сполна мобилизует другие – духовные. Без высшей духовной санкции труд в России теряет свою красоту и поэтический смысл:

Кому бросаются в глаза

В труде одни мозоли,

Тот глуп, не смыслит ни аза!

Страдает праздность боле. <…>

Итак – о славе не мечтай,

Не будь на деньги падок,

Трудись по силам и желай,

Чтоб труд был вечно сладок. [12, т. 3, 23-24]

Труд как форма духовного делания был близок и самому Некрасову, глубоко усвоившему народную мораль, крестьянскую трудовую этику. Уже на смертном одре, обращаясь к своему другу, он сказал:

Пододвинь перо, бумагу, книги!

Милый друг! Легенду я слыхал:

Пали с плеч подвижника вериги,

И подвижник мертвый пал!

Помогай же мне трудиться, Зина!

Труд всегда меня животворил… [12, т. 3, 201]

Этот идеал в разных вариациях проходит через всё поэтическое творчество Некрасова. В поэме «Мороз, Красный нос» он выглядит так:

В ней ясно и крепко сознанье,

Что все их спасенье в труде,

И труд ей несет воздаянъе:

Семейство не бьется в нужде,

Всегда у них тёплая хата,

Хлеб выпечен, вкусен квасок,

Здоровы и сыты ребята,

На праздник есть лишний кусок. [12, т. 4, 81]

Именно о таком счастье мечтают некрасовские народные заступники: «И по сердцу эта картина всем любящим русский народ!» (4, 82) Да и в последней поэме «Кому на Руси жить хорошо» в основе общественного идеала Некрасова лежит чуждая стяжательству православно-христианская трудовая мораль:

Мы же немного

Просим у Бога:

Честное дело

Делать умело

Силы нам дай!

Жизнь трудовая –

Другу прямая

К сердцу дорога,

Прочь от порога,

Трус и лентяй!

То ли не рай?» [12, т. 5, 224-225]

5

В наши тёмные времена мы неспроста теряем восприимчивость к глубоко русской и пророчески дальновидной поэзии Некрасова. Один из её ценителей, Н. Н. Скатов, юбилейную статью о поэте вынужден был недавно назвать так: «За что мы не любим Некрасова?» Глухота к творчеству Некрасова – тревожный сигнал распада неразложимого и вечного ядра, на котором тысячелетиями держался русский национальный характер. Это болезненно сказывается ныне не только в нелюбви к Некрасову, но и в искажённом понимании нами всей классической литературы. Вот уже несколько десятилетий разговор о творчестве русских писателей в школьных классах и студенческих аудиториях не выходит за элементарные вкусовые пределы: «нравится» или «не нравится». Наша любовь к литературе не идёт дальше поиска «эстетических наслаждений». Но такая любовь очень поверхностна и эгоистична. «У человека духовно неразвитого, – говорит русский мыслитель Иван Ильин, – любовь начинается там, где ему “нравится” и где ему что-то приятно; она протекает в плоскости бездуховного “да” и стремится к максимальному наслаждению» [ 6, 256–261]. Такого человека поэзия Некрасова раздражает своим призывом к жертвенности, изображением горя, несчастий, страданий. Нацеленные на поиски «удовольствий», современные молодые люди чуть ли не в один голос скандируют: «Трудно читать Некрасова, а полюбить его невозможно». И беда тут не в том, что у них не развит эстетический вкус. Она глубже, чем эстетические эмоции, она – в другой плоскости, связанной с ценностными установками, которые эстетическую восприимчивость направляют и определяют. Речь идет о духовной любви, которая имеет мужество отвернуться от «нравящегося» и «приятного», которая ищет не удовольствия и наслаждения, а духовного совершенства:



Не может сын глядеть спокойно

На горе матери родной,

Не будет гражданин достойный

К отчизне холоден душой… [12, т. 2, 9]

В современных условиях, когда больное общество наше понеслось под уклон ускоренного нравственного разложения и распада, недостаточен и ущербен эстетически-вкусовой подход к изучению отечественной классики в вузе и школе. Сознанию, в котором убито чувство ранга и погашены духовные светильники, «помилу» не может быть хорошим не только Некрасов. Во имя национального спасения и во исцеление искажённых и смятенных душ, потерявших ориентиры, спутавших все понятия о добре и зле, необходим решительный поворот к изучению жизнеутверждающих, духовных основ русской классической литературы как в вузе, так и в школе.

Известно, что литературное творчество искони оценивалось на Руси необычайно высоко. Поэзия воспринималась как «язык богов». Существовало трепетное отношение к личности поэта, для которого оставался неизменным принцип: «живи, как пишешь, и пиши, как живёшь». И даже советская власть, которая ещё не потеряла инстинкт самосохранения, помнила пушкинский завет:

Беда стране, где раб и льстец

Одни приближены к престолу,

А небом избранный певец

Молчит, потупя очи долу. [13, 49]

Сегодня эти заветы попираются. В небрежении остался не только школьный учитель литературы, не только вузовский учёный-преподаватель, но даже и отечественный писатель, брошенный властью на произвол судьбы. Голос его не слышен в средствах массовой информации. Ушли в прошлое знаменитые останкинские встречи. Общение с писателями вытеснили кулинарные «шоу» да «поля чудес». Ведётся неприкрытое наступление на уроки литературы в средней школе, которые искони были уроками высокой человечности.

В 70-х годах XIX века, когда Россия переживала трудные годы перехода на стезю буржуазного развития, умные люди поняли, что греховным началам человеческой природы, на которые опирается новый общественный порядок, для успешного, не катастрофического его функционирования нужна надёжная система духовных противовесов. Как птице для полёта даны два крыла, так и буржуазному обществу необходимо сильное духовное противостояние.

Миссию этого противостояния должна взять на себя средняя и высшая школа с циклом хорошо поставленных в ней гуманитарных предметов. В этой школе, по словам Глеба Успенского, нужно учить «строгости» к самому себе и к ближним вопреки той «правде дремучего леса», в которой народ вынужден жить. Эта школа призвана учить «необхо​димости в житейских отношениях нести убы​ток – подавать нищим, убогим, жертвовать на храм». В народной школе, говорил Глеб Успенский, «всякий знает, что из рыданий псалмопевца “не сошьёшь шубы”». Тем не менее псалмы учат и наказывают за неуменье выучить, «потому что видят нравственную необходи​мость глядеть на себя и на окружающих не с одной только точки зрения дремучего леса» [18, 172].

Нет никакого сомнения, что без надёжного крыла высокой духовности, которую призвана воспитывать на современном этапе нашего развития средняя и высшая школа, Россия, как птица, у которой на полном лету перебили крыло, обречена удариться о грешную землю и разбиться. Без мощного духовного просвещения капитализм дичает и начинает угрожать коренным устоям жизни общества.



Литература

  1. Бердяев Николай. О характере русской религиозной мысли ХIХ века // Электронный ресурс http://knigo.com/p/philos/berdyaev/berdn 025.htm

  2. Гачева Анастасия. «Нам не дано предугадать, Как слово наше отзовётся…». Достоевский и Тютчев. М., 2004.

  3. Гоголь Н. В. Собр. соч.: В 6 т. – Т.5. М., 1959.

  4. Гончаров И. А. Собр. соч.: В 6 т. – Т. 6. М., 1972.

  5. См.: Дунаев М. М. Православие и русская литература. Часть 1. М., 1996.

  6. Ильин И. А. Одинокий художник. Статьи. Речи. Лекции. М., 1993.

  7. Киреевский И. В. Избранные статьи. М., 1984.

  8. Короленко В. Г. Собр. соч.: В 10 т. – Т. 8. М., 1955.

  9. Крылов И. А. Басни. М., 2004.

  10. Лакшин В. Александр Николаевич Островский. М., 1976.

  11. Мережковский Д. С. Полн. собр. соч.: В 24 т. – Т. 10, М., 1914.

  12. Некрасов Н. А. Полн. собр. соч. и писем: В 15 т. Л., 1981– 2000.

  13. Пушкин А. С. Собр. соч.: В10 т. – Т. 3. М., 1963.

  14. Страхов Н. Н. Критические статьи об И. С. Тургеневе и Л. Н. Толстом. Издание третье. СПб., 1895.

  15. Схиархимандрит Иоанн (Маслов). Симфония по творениям святителя Тихона Задонского. М., 1996.

  16. Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. М., 1978–1985.

  17. Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем. В 28 т. Сочинения. Т. 15. М.;Л., 1968.

  18. Успенский Г. И. Собр. соч.: В 9 т. – Т. 5. М., 1956.

  19. Флоровский Г. В. Восточные Отцы V–VIII веков. М., 1992.

  20. Хомяков А. С. О старом и новом. М., 1988.





Владею русским со словарем, французским, хинди, испанским, банту и другими с переводчиком. Владимир Колечицкий
ещё >>