О. Л. Скребкова воспоминания в. Л. Бекман (сухаревской) - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Воспоминания русских полководцев 1 53.17kb.
Уильям Дж. Уэлш воспоминания 1 203.19kb.
Н. А. Лактионов «Наше поколение живет воспоминаниями» Воспоминания... 4 634.3kb.
Блаженный старец Иоанн Оленевский-Краткое жизнеописание. Воспоминания. 5 985.02kb.
Сергей Тимофеевич Аксаков История моего знакомства с Гоголем, с включением... 13 3203.44kb.
Дубовской Николай Никанорович Источник: Минченков Я. Д. Воспоминания... 2 487.49kb.
Воспоминания воздушного связиста 5 945.3kb.
Создание русского флота было одним из творений Петра I. 300 лет назад... 1 43.8kb.
Воспоминания детей об отце (Ермолин Степан Иванович) Часть Воспоминания... 1 34.76kb.
Джордж Бьюкенен Моя миссия в России. Воспоминания английского дипломата. 37 5166.03kb.
Занятие по методу Характерологическая креатология, направление «Воспоминания... 1 61.96kb.
Сборнике «Экологический практикум» 1 227.71kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

О. Л. Скребкова воспоминания в. Л. Бекман (сухаревской) - страница №1/1

Воспоминания нашей матери Å.À.Áåêìàí-Ùåðáèíû представляют большой интерес не только как семейная хроника, но и как описание событий эпохи, музыкальной жизни, портретов виднейших русских и зарубежных деятелей музыкального искусства. К сожалению, ввиду неожиданной смерти Елены Александровны в 1951 г. ее "Воспоминания" не доведены до конца и обрываются на событиях 1913 г. Очень трудно сейчас восстановить хронологически и документально семейную хронику этих лет, связанную с первой мировой войной, революцией, второй мировой войной. Если нам, дочерям Е.А., это удастся, мы попытаемся вспомнить все то, что может представить интерес для наших дочерей и внуков, а также для всех тех, кто захочет узнать, как жила и работала одна из талантливейших представительниц русской пианистической школы - Елена Александровна Бекман-Щербина (урожденная Каменцева).
В.Л.Сухаревская

О.Л.Скребкова

ВОСПОМИНАНИЯ В.Л. БЕКМАН (СУХАРЕВСКОЙ)
ДЕТСТВО

Наша мать, известная русская пианистка, очень рано, в 17 лет, окончила Московскую консерваторию с золотой медалью. Обладая исключительной памятью и блестящей техникой, она много выступала как в сольных концертах, так и в ансамблях с инструменталистами и симфоническими оркестрами. Кроме того она имела звание профессора и вела большую педагогическую работу в Школе Гнесиных, а позднее - в Московской консерватории и Заочном музыкальном институте. Начиная с 30-ых годов до она непрерывно выступала на радио, и музыкальные произведения в ее исполнении звучали почти каждую неделю.

Отец наш не был музыкантом-профессионалом, но был очень одарен от природы. У него был великолепный слух, он хорошо разбирал ноты и играл на фортепиано. Не будучи профессионалом-музыкантом, отец наш всю жизнь горячо любил музыку, всячески поддерживал и поощрял мамину артистическую деятельность. Он и сам мог бы стать музыкантом, но дед наш считал, что это профессия не для мужчин, и позволил сыну начать серьезные занятия музыкой только после окончания университета и Петровской (Тимирязевской) Сельскохозяйственной Академии. Папа прекрасно подбирал услышанную музыку, с легкостью транспонировал и свободно импровизировал. Половина написанных нашими родителями детских песенок принадлежит ему, в том числе и известная песенка «В лесу родилась ёлочка», положившая начало их сборникам детских песен.

Мама всегда советовалось с папой в выборе произведений для программ своих сольных концертов, играла с ним в четыре руки, а в ансамблевых выступлениях просила его перевертывать страницы нот . Она говорила, что меньше волнуется, когда страницы переворачивает папа. Отец очень бережно относился к маме, освобождал ее от многих хозяйственных забот, был удивительно нежен и ласков с ней и к этому же приучал нас, детей. В свою очередь, и мама всегда требовала от нас самого уважительного и предупредительного отношения к отцу. Да нам и не нужно было приказывать, мы любили обоих всем сердцем, и самыми радостными для нас были минуты, которые мы проводили с ними. Даже позже, уже совсем взрослыми, мы всегда отдыхали "всем колхозом " - первым, вторым и третьим поколениями.

Родители наши являлись представителями той категории интеллигенции, которые начали трудиться с раннего возраста, честно и добросовестно работали всю жизнь и были всегда в рядах передовых русских людей. Они горячо любили друг друга и удивительно дружно прожили 37 лет до самой папиной смерти в 1939 году. Наши знакомые в шутку называли их "голубками", а потом Филемоном и Бавкидой. Мы называли их “Папик” и “Мамик”

Отец, мать и бабушка уделяли нам много времени. Несмотря на свою занятость, родители с терпением и заботливостью занимались нашим воспитанием и, что удивительно, во всех вопросах между ними никогда не возникало разногласий, во всяком случае в присутствии детей. Если папа сказал "нет", мама никогда не говорила "да", и слово каждого было законом, и авторитет одного поддерживался другим. Папу мы даже немного не то, чтобы побаивались, а чувствовали некоторый трепет, когда, бывало, он взглянет на нас, сурово сдвинув брови, хотя папа, человек удивительной доброты, всегда носивший в кармане пакет леденцов для уличных ребятишек, никогда нас пальцем не тронул и даже, кажется, не отругал. Но одного его взгляда было достаточно, чтобы мы чувствовали себя наказанными. Мама, обладавшая спокойным и уживчивым характером, все же иногда способна была вспылить, и от нее нам редко, но ощутимо попадало. Эти единичные случаи запомнились на всю жизнь.



У нас было много игрушек и книг. Дарили их на Пасху, Рождество, именины и на наш общий день рождения (мы с сестрой родились в один день - 30 октября - но с разницей в 2 года). В этот день пеклись два огромных сдобных кренделя с миндалем, кардамоном и ванилью. В каждом кренделе были вставлены зажженные свечки по числу лет и еще одна большая свеча с бантиком в центре кренделя - " на жизнь". Игрушки наши были недорогие, но всегда оригинальные и занимательные. Кукольный дом, рассчитанный на маленьких куколок, сделал сам папа. Он отлично выпиливал, клеил, мастерил из картона, выжигал, рисовал. В домике сначала было две комнаты - столовая и гостиная. Спальня и кухня были "пристроены" потом, когда кукольная семья очень разрослась. Папа сам оклеил стены, застелил пол линолеумом, сделал рамы двух итальянских окон . На потолке была подвешена маленькая висячая масляная лампа с красивым розовым абажуром и настоящим ламповым стеклом, которую можно было зажигать! На овальном столике стояли канделябры со свечами, на окнах висели занавески. Когда нам подарили этот домик - папа закончил его к Рождеству - в кукольной столовой горела крошечная елка с миниатюрными украшениями и тоненькими, как спички, свечками. В доме жила золотоволосая кукла Ирочка величиной с указательный палец, одетая в зеленое бархатное, вышитое розовым бисером, платье, Почему-то эту куклу Вера очень хорошо запомнила, ее наряд и крохотное фарфоровое личико пленили трехлетнее воображение. Впоследствии мебель кукольного дома менялась, и мы очень любили покупать миниатюрные предметы для украшения этого жилища - крошечную швейную машинку, бархатный пуфик, столики, кресла и даже настенный телефон, сделанный из раскрашенной жести. Были там клетки с птицами - сюрпризы, вложенные в шоколадные бомбочки, микроскопические коляски, кроватки. Увеличилась и семья кукол, так что в один из периодов, когда мы особенно охотно в них играли, у нас было столько «детей», что возраст их , в полном несоответствии с природой, выглядел примерно так: 13 лет, 12,5 лет, 12 лет, 11 лет и 2 мес. и т.д. Эту оригинальную многодетную семью возглавляли два плюшевых «кота в сапогах», причем на одного была надета юбка с подвязанным полосатым фартуком. Бабушкой семейства считалась плюшевая же кукла-эскимоска. Вообще кукол у нас было очень много и, сообразуясь с размерами, мы создавали различные «семьи», а поскольку кукол-мальчиков почти не было, приходилось изворачиваться, чтобы в семье был отец. Однажды в очередном семействе не хватило «отца». Недолго думая, мы взяли на эту роль обезьяну, которая должна была сидеть на самодельной, сделанной из коробки, тахте и читать газету - занятие, вполне отвечающее положению главы дома. На беду обезьянка эта изначально стояла на четвереньках и обладала длинным и очень твердым хвостом, плотно набитым опилками, который валил ее на бок при каждой попытке посадить и не придавал нужной солидности. Хвост решено было отрезать, что и было проделано с великими трудами. «Отец» уселся в угол на канапе с газетой в руках, Случайно как-то мама заметила, что игрушка изуродована. Попало нам за это основательно, и как мы ни объясняли, что нам нужна не обезьяна, а «отец», мама осталась непреклонна и пришила хвост обратно, несмотря на наши горькие слезы - она просто не могла перенести, когда что-нибудь портили или ломали. Впоследствии мама всегда со смехом вспоминала этот эпизод и даже признавалась, что, пожалуй, можно было оставить отца семейства бесхвостым, тем более, что пришивать хвост было еще труднее, чем отрезать, и она сильно уколола палец.

Старшая сестра Вера рано научилась читать и с пяти лет читала вслух младшей Оле и няне, которая была неграмотной. Родители покупали книги в специальном магазине при детской библиотеке Бередниковой, отобранные "худсоветом" этой библиотеки. Это были сказки различных народов мира, произведения Диккенса, Мало, Олькот, Уайлда, Баррет, Жорж Санд, Марка Твена, Жюля Верна, Нелидовой, Алтаева и др. Из русских писателей, наряду с классиками, были детские повести Клавдии Лукашевич, где героями выступали простые русские люди.

Из игрушек, принесших нам огромную радость, была школа с четырьмя настоящими маленькими партами, столом и стулом для учителя и классной доской на подставке. На столе стояли чернильница, колокольчик и лежал классный журнал. Все эти вещи папа купил в каком-то писчебумажном магазине. Мама и папины двоюродные сестры сшили коричневые платья и черные фартуки нескольким нашим куклам. Но самой замечательной фигурой был учитель в черном фраке из шерстяной фланели, белой манишке, с выпученными стеклянными глазами и палочкой в руке. Эту куклу папа увидел в нотном магазине на Кузнецком мосту, где она стояла на витрине, изображая дирижера. С трудом папа упросил хозяина продать куклу. Учителя мы назвали Карлом Ивановичем Лемпелем и он тут же, несмотря на лысину и седые пучки волос вокруг нее, стал «папашей» нашего любимого кукольного семейства..

Мы очень любили ходить с папой в большой магазин Мюра и Мерелиза на Петровке. Там против главного входа на первом этаже помещался отдел детских игрушек. Спустившись туда по нескольким ступенькам, дети попадали в волшебную страну игрушек. Чего там только не было! Огромные говорящие и шагающие куклы, полная обстановка кукольных комнат, кукольное приданое, платья, посуда, лошади всех мастей и величины, велосипеды, заводные железные дороги... Но мы, минуя все это великолепие, шли к витрине, где под стеклянной крышкой лежали на маленьких фарфоровых или бумажных тарелках сделанные из гипса и папье-маше кушанья для кукол. Тут были бутерброды с колбасой, ветчиной и сыром, величиной с копейку, фрукты и даже кисть винограда. Были в продаже и сетки, защищающие кушанья от воображаемых мух. Стоили они недорого, и папа обычно покупал 2-3 штучки, чтобы увеличить ассортимент наших кукольных обедов.

Папа очень хорошо и необыкновенно четко рисовал и часто дарил нам картинки. Одну мы особенно любили - на сером фоне белый снег и зеленый, поднимающийся уступами заборчик, вдоль которого, взявшись за руки, идут несколько одинаково одетых девочек в красных шубках, капорах, рукавичках и валенках. Рисовал папа также маскарадные костюмы нашим бумажным куклам, их тоже было немало. Помнятся костюмы Весны, Огня, Солнца - фантазия у папы была богатая. Как-то он сделал из картона избушку на курьих ножках - ножки были вырезаны из катушек.

В детстве массу подарков мы получали от дяди Васи - Василия Робертовича Вильямса, будущего академика , а тогда профессора химии, почвоведа, с которым наших родителей связывала большая дружба. Он вообще любил дарить широко. На мамино рождение, которое праздновалось 31 декабря по старому стилю, он всегда привозил громадный торт-калач, сделанный по заказу на одной из московских кондитерских фабрик. Нам, детям, он всегда дарил роскошные подарки, например, две коробки с животными из папье-маше: в одной были дикие животные, в другой домашние. Однажды он подарил нам совсем небольшую коробочку, но каково же было наше восхищение, когда там оказались крохотные, плетеные из соломы корзинки с различными продуктами сельского хозяйства - капустой, морковью, спаржей, яичками, помидорами, художественно выполненными из гипса. Они оказались прекрасным "товаром" для кукольной бакалейной лавочки, подаренной Оле на именины.

Очень любили мы праздники, когда вся наша квартира преображалась и принимала нарядный вид. В столовой и гостиной вешались тюлевые занавески, а у нас в детской – «солнечные» с желтыми полосами, купленные в Финляндии. Вместе с мамой мы мыли абажуры настенных ламп, перемывали фарфоровые безделушки, стоящие на этажерках. Елку всегда выбирал сам папа - огромную, крупноигольчатую, до самого потолка. Мы очень любили наряжать елку. В большой картонке лежали укутанные ватой фигурки, стеклянные разноцветные шары, вертушки, картонажи, которые сохранялись из года в год, среди них те, которые украшали елку еще в пору папиного детства. Многие из них были склеены его руками, и так изящно, аккуратно. Особенно красивы были бусы - разноцветные, из матового стекла, разрисованные крупными выпуклыми узорами. Таких бус мы позже нигде не встречали. На елке всегда горели свечи, т.к. электричества у нас долго не было, да и потом, когда его провели, мы предпочитали трепетный живой свет свечей несколько мертвенному электрическому. Одно Рождество запомнилось особенно - это было в 1911 году. Наша мать готовилась к участию в конкурсе пианистов, организованном Дидерихсом в Петербурге. Она много занималась, ее программу мы, можно сказать, знали наизусть, и даже теперь, спустя много десятков лет при звуках cis-мольного скерцо Шопена и "Feux follet" Листа в нашей памяти возникают елочные огни, украшенные морозными узорами окна и те игрушки, которые мы получили в подарок - кукольная коляска и красный, совсем как нянин, игрушечный сундучок для туалетов наших многочисленных представителей кукольного семейства.

Родители часто играли нам в четыре руки, а мы танцевали. Особенно мы любили Трепак из «Щелкунчика» и какую-то полечку, к основной мелодии которой мама подыгрывала очень красивый виртуозный контрапункт. Играли они также полонезы, вальсы Штрауса. Папа с мамой сочиняли нам песенки, которые мы с удовольствием пели. Кроме известных, выдержавших несколько изданий сборников «Верочкины песенки» и «Оленька-певунья», включавшие в себя 22 песенки, в том числе всем известную «Ёлочку», ими был уже почти подготовлен к печати новый сборник «На праздник» на стихи Саши Черного и др. К сожалению, эти песенки так и не увидели свет - помешала война 1914 года и все, что за ней последовало. Да и тематика многих песен устарела. Некоторые из них, правда, значительно позже и частично с новыми текстами были выпущены уже после Отечественной войны Музгизом.

В детстве мы довольно много посещали театры. У родителей был абонемент на спектакли в Большой и Художественный театры. Наш первый спектакль, оставшийся в памяти на всю жизнь, был балет Пуни «Конек-горбунок» . С горящими глазами и ушами мы следили за действием, азартно аплодировали, когда злой царь сварился в громадном чане, а превратившаяся в красавицу Жар-Птица досталась Иванушке. Следующим спектаклем была «Сказка о царе Салтане» Римского-Корсакова. Оба раза мы не знали, куда нас везут - тем больше было впечатление от огромного зала, обитых бархатом кресел, искрящейся хрустальной люстры и, конечно, от самого спектакля. В детстве мы переслушали почти все лучшие русские и зарубежные оперы. Обычно перед спектаклем мама знакомила нас с главными ариями, увертюрой, объясняла сюжет.

Музыка нас окружала с детства ежедневно. Мы очень любили, когда к маме приходили другие музыканты, случалось, некоторые приводили учеников. Очень часто звучали в нашем доме сочинения французских композиторов, не только «новейших» - Дебюсси, Равеля, но и старинных fvj — Рамо, Куперена Р . Помнится, однажды к маме пришла М.А. Дейша-Сионицкая со своей ученицей, которая пела французские романсы. Хотя нам было запрещено выходить из детской, мы тихонько прокрались в гостиную и прослушали всю программу. На следующий день мы уже пели по-французски один из романсов, чем удивили маму и страшно возмутили няню, которая «перевела» французский текст на свой лад и посчитала его совершенно неприличным – «это еще что за «же пердю»?» Вообще наша няня, о которой речь будет впереди, не уважала современную французскую музыку. Услышав как-то прелюдии Дебюсси, она неодобрительно спросила: «Что это, мать играть разучилась, что ли?»


Безоблачное наше раннее детство окончилось в 1912 году. Ушли в вечность бабушкины сестры - баба Соня и баба Маша (1908-1909 гг), умерли дедушки - мамин приемный отец Е.Н.Щербина (1909г) и папин отец К.Ф.Бекман (1910 г). Но детские впечатления быстропреходящие. Как-то запомнились, правда, похороны дедушки Бекмана, потому что отпевали его дома, было много родственников, и панихиду служили два дня подряд в гостиной, где стоял гроб. Печали взрослых мы не разделяли, т.к. дед был уже стар, с нами возился мало, и весь грустный обряд скорее вызывал любопытство. Помним себя в темных, коричневого вельвета, платьях, с которых по случаю траура сняли белые пояса и воротники. Почему-то на нас с сестрой вдруг напал «смехунчик» - то ли дьякон слишком громко возглашал молитву, то ли певчие пели не в тон - но мы начали буквально трястись от смеха. Ни строгие взгляды мамы, ни одергивания няни не помогли, и нас с позором вывели в бабушкину комнату. По обычаю были устроены поминки с закуской, блинами и вином. Большой стол на нашей половине был раздвинут в длину, да еще к нему приставлен стол поменьше. Больше всего нас поразило несоответствие грустного события - смерти - с тем, как быстро «утеплились» провожавшие в последний путь родственники и знакомые (разумеется, не самые близкие), стали шуметь, даже смеяться, как будто пришли на именины.

Смерть деда по существу мало изменила нашу жизнь. Хоть мы и жили на одной площадке, но видели его не очень часто. Зимой во дворе он, как хозяин дома всегда был занят, да и летом в те редкие дни, когда он приезжал на дачи, снимаемые нашими родителями, он обычно в тот же день уезжал - боялся оставить квартиру пустой. Бабушка приезжала гораздо чаще и всегда оставалась ночевать.

Помнится, как мы ходили к бабушке и дедушке через холодные сени, накинув на себя теплые платки. Это обыкновенно бывало по воскресеньям, когда бабушкина прислуга Василиса пекла пироги и ватрушки. В это же время приходили и другие родственники бабушки, жившие в нашем доме. Однажды мы пришли к старикам, как «шарманщики» - Оля с надетым на шею венским стульчиком, Вера с бубном, и дали целый концерт душещипательных песен и романсов, услышанных на улице. «За труды»от бабушки мы получили сладости, а от деда - по копеечке, которые у него лежали в правом выдвижном ящике стола

После дедушкиной смерти в квартиру бабушки была пробита дверь из нашей гостиной в маленькую комнату над лестницей, где в школьные и университетские годы жил наш отец. Таким образом, наши две «зеркально-симметричные» квартиры соединились в одну - девятикомнатную. У нас осталась гостиная, большая «музыкальная» комната мамы с роялем, спальня родителей в угловой комнате и детская, где теперь спала Оля с няней. Вера же переехала в спальню к бабушке Юлии Николаевне. У бабушки, кроме спальни, гостиной, маленькой комнаты, ставшей папиным кабинетом, большой общей теперь столовой, была еще и бывшая дедушкина комната. Кроме того были еще две передних, две кухни и два туалета, а также два балкона - маленький, выходящий во двор над входной дверью, и большой, смотрящий в сад соседней богадельни церкви Св. Спиридония. Наша квартира стала не только вдвое больше, но и удобнее и наряднее. Две гостиных (наша с зеленой обивкой мебели, бабушкина - с красной) изобиловали вышитыми подушками на диванах, в обеих было много зеленых растений, горели лампы в красивых абажурах. Кроме того, папа сломал бабушкин коридорчик, соединявший столовую с кухней, и, присоединив к нему часть дедушкиной комнаты, устроил ванную комнату с большой ванной и красивой колонкой. У мамы был поставлен телефон. Только печи остались голландскими, и освещение было керосиновым - электричество провели только в 1927 г.

Дедушкину комнату отдали старушке-гувернантке Берте Андреевне. Низенького роста, седая, ужасно обидчивая и непроходимо глупая, она, однако, хорошо знала свое дело и быстро научила нас говорить по-немецки, шить, вышивать, а Веру - вязать на спицах и крючком. Кроме того она приучила нас к порядку. У нее было правило: пока не уберем игрушки, которыми играли, вышивание или книгу, не брать никаких новых игр. Поиграли - убрали, убрали - взяли новые. И это тоже сохранилось на всю жизнь. Положить на место - и не надо забивать голову и вспоминать, куда положил. Но обидчива была до чрезвычайности. Как-то мама после обеда, угощая всех конфетами, предложила их Берте Андреевне. «Нет, спасибо»,- сказала она церемонно. Вернувшись в детскую, мы заметили, что наша Берта мрачнее тучи. Оказалось, что мама ее смертельно обидела, т.к. по правилам «хорошего тона» нужно было два раза отказаться и только на третий раз взять. Мы, конечно, помчались к маме.


  • Дай Берте Андреевне конфетку, она очень обиделась.

Удивленная мама тотчас же дала. Мы, на всякий случай схватили две и побежали обратно. Но упрямая старуха, несмотря на все наши просьбы и объяснения, категорически отказалась от конфет и даже швырнула их на пол! Тут уж мы не выдержали - подняли отвергнутые конфеты и тут же съели. Несколько дней мы были в немилости. Но все же сейчас мы тепло вспоминаем Берту Андреевну. Спасибо ей за все хорошее, что она нам дала за два года пребывания в нашем доме.

Очень мы любили наш бульвар на Патриаршем пруду и двор с воротами, выходящими на Малый Патриарший переулок. Двор представлял собой три площадки, вокруг которых были расположены пять флигелей, а главный «хозяйский» дом располагался в центре, торцом к переулку. Одна из площадок называлась «большая поляна». На ней происходили все наши игры, а зимой там складывали снег, и однажды мы там соорудили снежную крепость и зажгли в ней старые елочные свечки - вышло необыкновенно красиво. На другой «поляне» стояла будка, где жил старый дворовый пес Трезор, а позже рядом с Трезором в сарайчике поселилась шотландская овчарка Фрина, или, как папа ее называл «Фришка» или «Фикишка» - настоящая собачья красавица, нагонявшая страх на местных воришек. «Большая поляна» заканчивалась сараями, куда жильцы складывали дрова, и погребами - век домашних холодильников еще не наступил. Один из сараев был отведен для старого плотника Максимыча, который приезжал в начале лета, поселялся в этом сарайчике и все лето ремонтировал двери, рамы, деревянные ступени и делал всякую другую необходимую плотницкую работу. Деревянным жилым строениям дома было в 1900-ых годах не меньше 100 лет; один из сараев был когда-то каретным, но лошадей никто не держал. От бывших хозяев остались только легкие зимние саночки, изрядно потрепанные и траченные молью. В 1920 году эти саночки были, наконец, использованы по назначению, каким образом - будет видно из дальнейшего. Вокруг владения располагались сады, и бабушкин балкон выходило прямо в соседний сад, примыкавший к богадельне для старушек. Сад был прекрасный - со старыми могучими серебристыми тополями и березами и яблонями, протягивавшими ветки в комнату. В саду никто не гулял - старушки были уж очень ветхими. Этот балкон послужил для нас «дачей» с 1918 по 1923 год.

Жили в нашем дворе, в основном, малоимущие люди, особенно в подвалах, но среди ребят у нас было много друзей. Мы старались делиться сладостями с нашими приятелями, привозили им из Крыма отшлифованные морем камушки и даже организовали детскую библиотеку из наших книг. Зимой мы катались на санках с горки, летом играли в казаки-разбойники, жмурки, «ходи в петлю-ходи в рай, ходи в дедушкин сарай», «в этой корзиночке много цветов» и другие игры. Однажды после азартных жмурок Вера надвинула на глаза свою широкополую соломенную шляпу и стала «наизусть» подниматься на крыльцо. Крылечко было невысоким - всего четыре ступеньки - но без перил. Справа и слева были рвы, куда выходили подвальные окна. Поднявшись вслепую на три ступеньки, Вера каким-то образом свернула влево и провалилась в подвал... Ощущение боли исцарапанных и ободранных ног, короткий полет и резкое приземление... Шляпа свалилась, и Вера увидела стекла подвальных окон. Ей сразу стало так стыдно, что она провалилась, что она мгновенно выкарабкалась из довольно глубокого подвального рва и пошла с независимым видом по лестнице. Сердце так и билось. А навстречу уже бежала перепуганная мама и плачущая Оля, которая решила, что сестра разбилась насмерть, и ничего не могла объяснить, только кричала: «Мама!.. Вера!... Вера!...там!» Мама решила, что Веру сшиб извозчик, но виновница переполоха отделалась только испугом и многочисленными царапинами. Раны тут же залили иодом и основательно изругали за дурость. «Ведь ты же большая!»- говорила переволновавшаяся мама. Увы, с двух лет Вера всегда была «большая», и, как старшая, часто должна была уступать «маленькой» Оле, что часто противоречило элементарной логике, Действительно, когда Вере было 4 года, она уже была большая, а когда Оле стало шесть лет, она продолжала оставаться маленькой. Cтранно, если подумать!
Ш К О Л Ь Н Ы Е Г О Д Ы
Прежде, чем перейти к нашему поступлению в гимназию, хочется сказать еще о двух персонажах, проживших долгое время в нашей семье. Один из них - наша няня, Татьяна Семеновна Холопова. Она прожила у нас 36 лет, за вычетом тех нескольких лет, когда мама, выведенная из терпения своенравным характером нашей няни, предложила ей искать другое место. Но прожив без няни 4 или 5 лет и навещая ее у новых хозяев, где она работала кухаркой, мы упросили маму пригласить ее обратно, после этого няня оставалась у нас почти до самой смерти и вынянчила наших дочерей. Вспоминается ее чуть сгорбленная спина, когда она купала наших девочек. Вытаскивая их из ванночки, она обирала воду губами со спинки и приговаривала: «С гуся вода, а с Мариночки (или Олечки) худоба!» Она умерла в эвакуации в далекой Башкирии, куда выехала вместе с семьей своего старшего внука, который жил вместе с ней у нас, вырос, стал электромонтером, женился и имел троих детей. Няня пришла к нам, когда родилась младшая из нас - Оля, всю жизнь обожала ее, называя Госиком - Господним Человечком.

Няня была очень талантлива, обладала недюжинной памятью, знала массу сказок и даже почти наизусть помнила некоторые повести Толстого, которые, очевидно, слышала от других своих питомцев, в чем мы могли убедиться, уже став взрослыми девочками. Няня знала множество народных припевок, прибауток, скороговорок. Вот некоторые выражения из няниного словарного запаса:

 Ко всем вам надо на кованой кошке подъезжать.

 Вашим добром вам же челом.

 Мне вряд до себя (так устала)

 Навалили сверх воздвиженья.

И буду я кум королю.

Псивый цвет.

- Сам с перчаткой рассуждал

- Чайку дербалызнем

 Что я, колдун Конприян? (по поводу невыполнимого дела)

Няня была незаконнорожденным ребенком и жила сначала в воспитательном доме, а потом в крестьянской семье, в молодости была красивая, с кудрявыми волосами и темными острыми глазами. Родителей наших она уважала, но интеллигентный труд не особенно ценила. «Да нешто это работа?» - говорила она маме, когда та, готовясь к концертам, играла ежедневно много часов подряд. Впоследствие она привыкла к маминой специальности и даже, как было рассказано выше, имела определенное суждение о мамином репертуаре.

Когда мы ложились спать, в детской тушилась лампа, а в ноги кому-нибудь из нас сажался большой плюшевый Миша - он оберегал нас от страшного, выдуманного няней «бабайки», который жил на шкафу в передней и пугал ночью детей.. Няне мы всегда относили самые лакомые кусочки, к празднику готовили ей самую большую тарелку с пастилой, мармеладом, яблоками, орехами. Когда мы уже стали взрослыми, Вера обшивала ее, сама покупала материю и шила платья, кофточки. Няня бывала очень довольна и говорила: «Как хорошо ты шьешь, даже на старух можешь».

Другой колоритной фигурой был дворник Лукьян Григорьевич Гайдуков. В нем было что-то цыганское. Страстный любитель голубей, он участвовал в голубиных выставках и неоднократно получал премии - серебряные и золотые медали, кубки, вазочки. К дворовым ребятишкам строг был ужасно, но питал некоторую симпатию к мальчишкам-голубятникам. Порядок у него во дворе был образцовый. Чтобы сделать что-нибудь из снега, нужно было разрешения «самого» Лукьяна Григорьевича. В противном случае ребята выгонялись со двора, родители получали взбучку за «фулиганство», а заготовки какой-нибудь снежной бабы укладывались обратно в аккуратную кучу посреди «большой поляны».

Мы, сестры - Вера и Оля - всегда были очень дружны. Рождение маленькой сестрички было для Веры большой радостью, хотя ей самой-то было всего два года. Старшая опекала младшую во время прогулок и позже, в гимназии. Этому способствовал верин общительный характер. Когда приходили гости, она всегда спешила выйти к ним навстречу и занять «светскими» разговорами. Оля больше дичилась и предпочитала оставаться в детской со своей любимой няней. Возвращаясь с прогулок на Патриаршем пруду или из парка Сельскохозяйственной Академии, где мы много лет подряд жили летом, Вера всегда рассказывала о встречах со знакомыми.

- Верик, ты кого-нибудь встретила в парке?

- Тетю, -отвечает двухлетняя Вера.

- Какую тетю?

- Такую солидную, бледную.

Долго выясняли, что за тетя - оказалось, что «тетей» была трехлетняя девочка Женя, очень румяная толстушка.

В 1907 году мы с родителями отдыхали в Финляндии, в местечке Нодендаль. Была прекрасная, мягкая погода, начало осени. Мы катались на лодке среди шхер, собирали бруснику, качались на больших финских качелях, ходили в гости к знакомым, приехавшим, как и мы, на короткий срок. У одной из них - московской издательницы детской литературы Печковской - Вере так понравилось, что на следующее утро она оделась и, решив сама "нанести ответный визит", без спросу ушла из дома. Долго она сидела в гостях, пила чай, вела беседу и очень удивилась, когда прибежал перепуганный папа и немедленно забрал ее домой. Погода испортилась, пошел дождь. Папа надел накидку из толстой шерстяной материи густого синего цвета с длинным ворсом, которую все в семье называли «швейцаркой» (она была куплена в Швейцарии, эта история описана в папиных письмах). Вера шла, прижавшись к его ноге, втайне довольная своей самостоятельностью и размышляла о том, какой у нее красивый и очень высокий папа.

Все первые годы нас вывозили в Петровское- Разумовское - в Сельскохозяйственную Академию. Там мы жили в доме у профессоров Семена Ивановича Ростовцева и Василия Робертовича Вильямса. До сих пор помню (в частности, благодаря огромному количеству папиных снимков) чудесный, хотя и небольшой сад, принадлежавший ботанику Ростовцеву. В саду было множество цветов, а железная калитка вела прямо в дендрологический сал Академии. Помню также замечательный парк с бассейном и прудом, где мы гуляли, И, наконец, красивая, сломанная после революции церковь, возможно, эпохи Елизаветы и Разумовского. За прудом парка лес еще не был вырублен, и дома города не были видны.

Иногда, еще при дедушке, мы ездили всей семьей на трамвае и паровичке за город, не доезжая до Разумовского, в так называемую "Соломенную сторожку". Там в лесу, принадлежащем Академии, мы целой компанией - родственники, знакомые, дети, гувернантки - пили за столиком молоко, чай (заказав у тамошних жителей самовар) и угощались привезенными из дома вкусными вещами. С нами иногда бывали наши родственники, гувернантки и знакомые.

В 1911 году мы отдыхали в Эстонии, в городке Гунгербурге, вместе с Лидией Андреевной Щербина, овдовевшей второй женой Евгения Николаевича Щербины, маминого приемного отца, которого мама горячо любила и называла папой. Вместе с ней были ее дети Ника и Лени - наши сверсттники и друзья, а также мамин брат Александр Александрович, дядя Саша, который воспитывал детей Щербины.. После Гунгербурга зимой мы заболели корью. Нас остригли наголо и мы стали похожи на «китайских преступников», как нас называл папа.

Мама тогда много играла на рояле, по большей части, произведения Скрябина, готовясь показать ему и получить ряд авторских указаний.. Кроме музыки Скрябина, мама играла много сочинений Дебюсси и Равеля. В двадцать первом году она впервые исполнила трио Равеля вместе с Цейтлиным и Григорием Пятигорским.

Осенью 1912 года мы поступили в частную гимназию С.П.Даль, что на Новинском бульваре, в старинном доме, который сохранился до сих пор. Выбор этой гимназии еще был обусловлен тем, что во дворе ее, в новом флигеле жила Е.Ф.Витачек-Гнесина, у которой Вера два раза в неделю занималась на скрипке, продолжая учебу, начатую в семилетнем возрасте в школе Гнесиных. Первые годы Вере нравилось играть на скрипке и выступать в концертных вечерах в зале на Собачьей площадке, в Малом Зале консерватории, в Зале Синодального училища. С гордостью носила она футляр со скрипкой - сначала «четвертушкой», затем «половинкой» и, наконец, 3/4-ной. А на верхушке несгораемого шкафа лежала большая, настоящая скрипка, которая, увы, прослужила очень мало, т.к. с 13 лет Вера бросила скрипку и переключилась на фортепиано. Да и времени для занятий оставалось мало. Помимо ежедневных уроков мы продолжали совершенствоваться в изучении немецкого языка, а позже и французского.

В школу мы пошли вместе, так как Оля наотрез отказалась сидеть дома одна. Вера поступила в старший приготовительный класс, а Оля - в специально организованный для нее и еще одной девочки Нюры Зайцевой 1-й приготовительный. Был еще и 2-ой приготовительный класс. В старшем классе занималось человек 15-16. Гимназия располагалась в старинном особняке. В старших классах мы гуляли с классной дамой по Новинскому бульвару, усаженному густыми старыми деревьями.

Учились мы довольно хорошо - по-немецки болтали свободно, французский тоже подхватили с первых дней и сумели обогнать многих одноклассниц.Мы участвовали в новогодних спектаклях - Вера танцевала ромашку в сцене «лето», а Оля изображала гномика – эта роль была введена специально для нее - самой маленькой гимназистки. Она была одета в красную курточку, синие штанишки, с красным колпачком на голове и длинной седой бородой, и несла мешочек с золотым конфетти и бумажными золотыми монетками, которыми она одаривала героев пьесы. Позже, в пятом классе, Вера исполняла роль свахи в гоголевской «Женитьбе», страшно была увлечена своей ролью, так что чуть не пропустила свой выход на сцену в последнем действии и даже сочинение на вольную тему посвятила свахам, за что получила пять баллов.


Летом 1913 года мы всей семьей отправились на юг - в Крым, в Профессорский уголок вблизи Алушты. Именно в Крыму Оля заинтересовалась стихами русских поэтов и стала пробовать писать стихи сама, что и делала всю жизнь. Сначала мы приехали с мамой и бабушкой, а папа присоединился к нам позже, т.к. он некоторое время лечился от ревматизма на грязях в местечке Саки близ Евпатории. Ревматизм был следствием его многочисленных заболеваний рожистыми воспалениями. Грязи ему очень помогли.

Болезнь бабушки Юлии Николаевны, начавшаяся еще в Крыму, потребовала лечения за границей, и папа отвез ее в Германию в город Фрейбург в Шварцвальде. Там она лечилась в клинике, где облучали радием ее опухоль, в Москве такого лечения тогда не было. Летом 1914 года мы с мамой поехали к бабушке в Германию. Больше всего нас поразило то, что все, даже носильщики, говорили по-немецки! Однако бабушке становилось все хуже и хуже, и она очень стремилась домой к обожаемому сыну. Врач сказал маме по-немецки, что у бабушки рак, к счастью, она не поняла, что он сказал. Мама, боясь, что бабушка может умереть, решила сразу ехать в Москву и даже не дождалась денег, которые ей собирался выслать папа. Быстро собравшись, мы поехали домой, не подозревая, что надвигается первая мировая война. Мы узнали о войне, как только переехали границу.



ВОСПОМИНАНИЯ О.Л. БЕКМАН (СКРЕБКОВОЙ)
В ГОДЫ 1-ОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ

По приезде в Москву бабушка вскоре слегла и осенью 1914 года скончалась. Мы в это время болели дифтеритом и не могли даже проститься с ней. Однако этим не ограничилось. У мамы тоже сделался дифтерит, хотя она и делала прививки. Папа переехал жить к своему товарищу Михаилу Степановичу Карпову, который занимал очень комфортабельную квартиру в доме Нирензее на Гнездниковском - в то время самом высоком доме Москвы. квартира была с видом на Страстную площадь.

После Рождества и Нового 1915 года уже стала чувствоваться война. В гимназии на уроках рукоделия вместо плетения бумажных ковриков и закладок, а также вместо пришлось подшивать солдатское белье. Одно время мы собирали пожертвования для пострадавших от войны - продавали искусственные цветы и ходили с кружками для монет по улицам.

Наши войска почти все время отступали, появилось много беженцев, их дети влились в нашу гимназию, и классы были переполнены. Иногда, если у меня занятия кончались раньше, я приходила в верин класс и сидела там на уроке, чтобы вместе идти домой. Я даже иногда поднимала руку, когда кто-нибудь не мог ответить на вопрос, и учителя стыдили старших девочек и ставили меня в пример.

Лето 1915 и 1916 годов мы из-за войны не могли никуда поехать и снимали вместе со Щербинами дачи в Подмосковье - на платформе Ильинская Казанской железной дороги и вселе Зенькино близ Нового Иерусалима. Мы, дети очень хорошо проводили время, играли в крокет, в войну и даже вырыли окопы на одной из дорожек. Мама раз в неделю, обычно в среду, ездила с ночевкой в Москву. Уже накануне Я впадала в жуткую тоску и даже заболевала, боясь, что поезд сойдет с рельсов и мама погибнет. Папа мог приезжаитк нам только раз в неделю, а дядя Саша ездил каждый день.

.

Наступил 1917 год. В феврале свергли царя, и начались бурные политические события. Мои родители всегда были далеки от политики, но тут голосовали, как почти вся интеллигенция, за кадетов. Папа тщательно следил за газетами, все ждали Учредительного Собрания, но я, одиннадцатилетняя девочка, мало что смыслила в этих событиях.



Мама в своих концертах часто исполняла произведения молодых композиторов. Мы подружились с семьей композитора Александра Абрамовича Крейна, которые часто заходили к нам на Патриаршие. Другим нашим постоянным гостем была Ольга Дмитриевна Кознакова. Папа познакомился с ней в ее имении, где была маслодельная школа, наезжая туда в качестве инспектора. Это была пожилая, удивительно симпатичная женщина, воспитывавшая четверых, тогда уже взрослых детей своей сбежавшей из дома сестры, которая считала, что О.Д. воспитает их лучше, нежели она сама. Мы крепко подружились с О.Д. и даже называли ее просто «Митрич». Она прекрасно знала французский и была добрым и веселым собеседником. Много раз мы бывали и у нее в доме. Летом 1917 года Ольга Дмитриевна пригласила нас пожить в ее имении в Тверской губернии близ деревни Новое. Дом был одноэтажный, но очень вместительный и комфортабельный. При доме был двор с цветником, огород и фруктовый сад, а также довольно большой парк с запутанными аллеями. Самым интересным для нас с Верой был скотный двор за парком, где был коровник на 70 коров и располагалась маслодельческая школа. Кроме того там были лошади, свиньи, телята, разная птица. Мы пробовали доить коров, ухаживали за поросятами и любили смотреть, как работает сепаратор. Ежедневно нам приносили бидончик сливок буквально розового цвета, никогда не забуду других замечательных молочных продуктов: варенца, сметаны, масла. Школа поставляла сливочное масло в магазин Елисеева в Москве и Петербурге, кажется, по рублю за фунт. Вообще жизнь была очень «вкусная». Помню изумительные лепешки на сметане, которые пекла работница Марфуша, а также пирог с черникой, которым я объелась в день наших с Ольгой Дмитриевной именин 24 июля.

Реки в Новом не было, но мы ходили с мамой в дальний бор и приносили белые грибы. Мама любила сидеть в качалке на террасе и в десятый раз перечитывать «Войну и мир» или «Тиля Уленшпигеля». Но все-таки настроение было тревожным. После февральской революции крестьяне и их дети стали довольно агрессивными. Однажды целая компания крестьянских ребят перебралась через забор и стала обрывать с деревьев фрукты. Я закричала на них, и они кинулись бежать, т.к. были еще очень трусливы. А я бежала за ними, и непонятно почему они не бросились на меня - ведь среди них были большие парни и девки! Был еще случай: один крестьянин стал косить траву на лугу О.Д., а на вопрос, почему он косит ее траву, нагло ответил: «Это не ваша трава, а божья.» Когда он ушел за подводой, приказчик О.Д. собрал накошенное и унес в сарай.

Осенью 1917 года снова начались занятия в гимназии, но в ноябре (по новому стилю) произошла Октябрьская революция или, как ее теперь называют, «Октябрьский переворот». Большевики не стали дожидаться Учредительного собрания, а захватили власть силой. В Москве бои длились несколько дней. Мы собирались идти в гимназию, но услышав стрельбу, решили отсиживаться дома. Наш флигель и двор были окружены большими домами, поэтому снаряды и пули до нас не долетали, но за окнами было видно зарево пожаров. Мы с Верой собрали все наши вещи в узел на случай, если в дом попадет снаряд, и готовы были уже бежать, хотя бежать было некуда! Когда стрельба окончилась, мы с мамой ходили к Никитским воротам осматривать близлежащие дома. Многие из них пострадали, некоторые даже сгорели, и везде было много разрушений.
Так начинался новый этап жизни... У нас и у других домовладельцев были отняты дом и земля; у Щербин, державших золото, серебро и драгоценности в банке, тоже все пропало. Мы чувствовали себя ограбленными на большой дороге. Вначале большинство интеллигенции объявило забастовку, тем более все были уверены в том, что большевики пробудут у власти не более, чем знаменитые «две недели» ( а оказалось - 75 лет!). Потом пришлось приспосабливаться. Папа стал работать как химик в московском холодильнике; кроме пайка, он получал пробы продуктов для их исследования, что нас очень выручало. Бедному папе приходилось добираться пешком очень далеко в свой холодильник, т.к. трамваи практически не ходили. Двери у трамваев тогда не закрывались автоматически, и люди буквально висели гроздьями на подножках, цепляясь друг за друга..

Мама занималась в основном педагогической работой в музыкальном учебном заведении Гнесиных, музыкальном училище Селиванова и давала частные уроки, но упорно продолжала работать над расширением своего репертуара. Еще в 1914 году мама организовала свою фортепианную школу, но она просуществовала только до 1918 года. Денег хватало с трудом. Одно время мама работала на артиллерийских курсах, где обучала курсантов игре на рояле. Курсанты с удовольствием занимались музыкой, особенно им нравился «Жаворонок» Глинки-Балакирева, который играла мама. Рояль курсанты притащили из какого-то особняка на руках, к сожалению, сломав при переноске педаль. В Москве тогда улицы не чистились зимой, и мама ездила на курсы в наших санях, которые вытащили из сарая - наконец-то им нашли применение! За мамой посылали лошадь, которую с грехом пополам впрягали в сани. Настоящей-то сбруи у нас не было, и все крепилось с помощью веревок. Мама много выступала в клубах, школах и рабочих дворцах, где рояли и пианино находились в плачевном состоянии. Как-то она приехала в один клуб и с ужасом увидела, что многие клавиши рояля западают, но она не растерялясь и стала играть произведения Скрябина и Равеля для левой руки, успевая правой вытаскивать западающие клавиши.

Вначале у нас в гимназии не было особых перемен, но потом начались всякие эксперименты, и практически школа стала разваливаться. Одновременно началось «уплотнение» в нашей квартире. Сначала бабушкину столовую заняли жильцы нашего дома Филатовы, потом вместо них Воробьевы. В дедушкину комнату удалось поселить нашу «Митрич», которая лишилась всего - и имения, и дома в Москве. Священник нашего прихода И.В.Янушев устроил ее продавать в церкви свечи. Наша бывшая горничная Паша, выйдя замуж за Сергея Долгова, родила в течение нескольких лет троих детей и заняла нашу бывшую детскую. К няне из деревни перебрались внуки. Потом старший женился и тоже постепенно народил трех детей, заняв бабушкину гостиную, а к Долговым переехал еще племянник Сергея и вместе со своим старшим сыном занял нашу гостиную. И все они жили в нашей квартире! Пожалуй, самое большое число жильцов было 25, когда я уже вышла замуж и появилась наша дочка, а к Воробьеву вселилась раскулаченная сестра с двумя детьми.

У нас в квартире не было коридорной системы, поэтому большинство комнат оказались проходными, и все ходили друг через друга! У нас оказалось четыре комнаты, и те в разных местах: мамина большая (столовая, она же музыкальная), угловая (спальня родителей), наша с Верой комната на «бабушкиной» половине и маленькая шестиметровая над лестницей, в которую перебралась Вера, когда я вышла замуж. Пять лет подряд - с 1918 по 1922 год мы никуда летом не ездили, и нашей «дачей» был большой балкон, выходящий в церковный сад, он выручал нас. Помню, как-то раз мы пригласили к себе чету Гольденвейзеров и пили там чай, украсив балкон зажженными фонариками. Еще на балконе мы устроили «огород» в двух больших ящиках с землей, поднятой с помощью блока из сада, и растили в них лук и всякую зелень.

Пожалуй, самым тяжелым был 1919 год, когда в квартире стоял холод, т.к. не было дров, чтобы топить печи. Мы с Верой и родителями жили в одной комнате (тогда еще в нашей бывшей детской) и только к лету вернулись к себе. Вере в пятнадцать лет пришлось идти работать машинисткой в железнодорожном ведомстве, где она получала дрова и муку. Во время гражданской войны в Москве было очень плохо с продуктами, особенно с хлебом. Выдавали мизерные пайки плохого черного хлеба и «колобашки» какого-то зеленоватого цвета

Я в эти годы тоже стала вносить посильную лепту в домашнее хозяйство. Вместе с Еленой Павловной Цех, еще одной нашей знакомой, потерявшей имение, мы обменивали на Тишинском рынке продукты из папиного пайка на молоко. Летом я одно время ходила по Москве босиком - не было обуви; один раз наступила на брошенную папиросу и сильно обожгла ногу. После Крыма я стала регулярно писать стихи, и сочиняла их даже на Тишинском рынке, торгуя мылом и селедками. В 1918 году мы с Верой стали выпускать домашний журнал «Красный бантик», который издавался нами в течение пяти лет и дарился родителям к Пасхе и Рождеству. Вера в нем писала рассказы, а я стихи и мы обе рисовали картинки и виньетки. Некоторые картинки были «двойные» – передний план мон сдвигаться с помощью ниток.



Одно время папа, Вера и я ходили в рабочий дворец, размещавшийся в доме, отнятом большевиками у богача Тарасова. Этот дом и сейчас стоит на углу Большого Гагаринского переулка и Спиридоновки. Он построен архитектором Жолтовским и является копией одного из флорентийских дворцов. В двадцатые годы там были организованы разные мастерские и студии. Папа учился на переплетных курсах, Вера занималась лепкой, а я сначала рисованием, а потом тоже переплетным делом. Двухэтажный дом темно-серого цвета был необыкновенно богато отделан внутри - потолки, стены и двери комнат были богато расписаны. У Тарасова был до революции шикарный «выезд», а потом появился один из первых в Москве автомобилей. Несколько лет спустя, когда рабочий дворец не оправдал себя, дом передали польскому посольству, и переулок был переименован в улицу Адама Мицкевича. Позже в доме разместился Институт Азии и Африки.

В двадцатые годы в Москве было очень неспокойно. Помню, как однажды после веселой вечеринки у нас дома, только мы собрались ложиться спать, раздался звонок и к нам снова ввалились наши гости - Лиза Гутман и Вова Власов, сын Софьи Александровны Власовой, близкой знакомой наших родителей (С.А. кончала Консерваторию одновременно с мамой). Оказывается, на обратном пути у церкви Спиридония на них напали «попрыгунчики», ходившие на ходулях, и, грозя оружием, заставили отдать шубы. Разумеется, гостей устроили на ночь, а утром пошли в милицию, но жулики скрылись, и шубы пропали.




Птица в клетке не знает, что она не может летать. Жюль Ренар
ещё >>