Не забывайте нас - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Пер Лагерквист Рай 1 44.85kb.
Практические рекомендации для учителей и родителей 5 750.49kb.
Практические рекомендации для учителей и родителей 3 674.37kb.
Александр Мазин «Блеск и нищета» 1 191.49kb.
Учеба часть четвертая сделайте меня медиком ино медик или предательство... 1 73.5kb.
Справочник головных страховых компаний и их филиалов для овп должно... 1 33.08kb.
Дорогие челябинцы, поздравляем вас с днём рождения челябинска! 1 49.47kb.
Четыре заповеди мудрого родителя 1 282.81kb.
Так много поводов драться 1 214.96kb.
Памятка родителям для общения с ребёнком 1 22.31kb.
Сценарий внеклассного мероприятия «Не забывайте матерей!» 1 112.67kb.
Этнокультурные особенности хореографического искусства корейцев Диссертация... 10 2161.79kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Не забывайте нас - страница №1/3

НЕ ЗАБЫВАЙТЕ НАС...
Отчиму
Письмо пришло перед самым отпуском, когда пу­тевка у Бекирова была на руках, да и билет уже зака­зан. Писем от матери Фуат Мансурович не получал, пожалуй, лет восемь, с тех пор, как однажды, заскочив на пару дней погостить по дороге с моря, установил старикам телефон. Установить телефон на селе — дело еще более тягомотное, чем в городе, но Бекирову по­везло: начальником телефонного узла оказался давний школьный приятель.

Сославшись на срочную работу, Фуат Мансурович, даже не допив чай, ушел в кабинет, прихватив конверт, лежавший на журнальном столике. Дел у него никаких сегодня не было, что случалось, впрочем, нечасто, — у главного инженера крупного строительного треста ра­боты обычно невпроворот, суток не хватает, считанные дни в году оказываются выходными. Трижды перечитав написанное карандашом письмо, Бекиров успокоился и даже улыбнулся. Улыбнулся он тому, что помнил этот химический карандаш еще со студенческих лет, мать надписывала им посылки. Теперь редко кто пользуется такими карандашами, все больше шариковыми ручка­ми. Таким же карандашом был написан и единствен­ный отцовский треугольничек с фронта.

Для порядка посидев в кабинете с полчаса, пере­листав журналы и сделав несколько звонков на домо­строительные комбинаты, работавшие в три смены, Фу­ат Мансурович вышел с письмом в столовую. Жена с сыном еще пили чай. С тех пор как в школе начались уроки эстетики, сын настоял, чтобы ужинали в столо­вой, и сам с особым старанием накрывал на стол, к удивлению родителей, ничего пока не разбив из парад­ного китайского сервиза. Жену это нововведение пона­чалу сердило, а Фуата Мансуровича, наоборот, весе­лило, но скоро вошло в привычку и теперь нравилось всем; удивительно, сколько лет теснились в крошечной кухоньке и смотрели, как пылилась красивая, удобная посуда.

Не успела жена налить Фуату Мансуровичу чаю, как сын торопливо спросил:

— Что-нибудь случилось у бабушки?

Бекиров улыбнулся и сказал, что ничего не случи­лось, просто дедушка выходит на пенсию, а в трудо­вой книжке то ли записей каких-то недостает, то ли где-то с отчеством напутали. С татарскими именами напутать немудрено, встречаются такие имена-отчест­ва — язык сломаешь, не то что буквы перепутаешь. Вот дед ходил-ходил — из одной двери в другую гонят, из одной конторы в следующую выпроваживают, — да и обиделся, говорит, не надо мне вашей пенсии, пока ру­ки-ноги целы, не пропаду, а что записи не сделаны, так мое, мол, дело было работать, а бумажки писали дру­гие. Домашние хорошо знали характер деда и живо представили себе эту картину. Писала бабушка, что уже полгода бумаги лежат без толку, а ей дед стро­жайше наказал не вмешиваться в его дела и вообще о пенсии запретил всякие разговоры. «А жалко ведь старика, сколько на своем веку потрудился, да и обидно ему, я же вижу», — заканчивала бабушка свое то­ропливо написанное письмо.

Приглашала Минсафа-апай сына приехать в отпуск домой, отдохнуть и подтолкнуть дедовы дела. Все-таки человек образованный, законы знает, да и друзья его школьные теперь многие в начальниках ходят, может, помогут старику. Ведь, считай, на людских глазах век прожил, не таился и работал-то всю жизнь в Мартуке.

Фуат Мансурович ждал этого отпуска с нетерпени­ем, летом отдыхать выпадало ему не каждый год, че­редовались с управляющим трестом. Лето для строи­телей — что жатва для хлеборобов: три четверти го­дового плана тянет. Да и путевка была желанная — к морю, в Алушту, — великими трудами добытая.

Выросший в степи и поздно, лет в двадцать семь, познакомившийся с морем, Фуат Мансурович полюбил его безоглядную манящую ширь. Целыми днями он пропадал на берегу и, уезжая, подолгу скучал, считал дни и месяцы до нового свидания. Домашние знали об этом, но не разделяли его тягу к морю, предпочитая лес, тихие озера, поля, — наверное, оттого, что жена была родом из Белоруссии. Однако, понимая, что ра­бота выматывает Бекирова до предела, всегда стара­лись создать ему условия для полнокровного отдыха. Потому они и огорчились, что у отца может сорваться путешествие к морю. О том, чтобы отложить поездку в Мартук, и речи быть не могло. Правда, вызва­лась поехать жена, обещала уладить все сама, все-таки юрист, народный судья, но Бекиров знал, как бы это огорчило Минсафу-апай, потому и решил отправиться сам.

Жена дала ему справочник по социальному обес­печению, на всякий случай кое-где закладки вложила. В общем, казалось, что за неделю, ну, максимум дней за десять он уладит дела и еще успеет к морю. С тем и отбыл он в родные места.

Бекиров свыкся с поездками. Трест был республи­канский, и объекты находились в каждой области, в каждом городе, а теперь вот и аграрно-промышленные комплексы начали возводить в районах. Так что на­чальники не особенно засиживались в кабинетах. Но с железной дорогой у него были связаны и давние, юношеские воспоминания. Учился он неподалеку от дома, в пяти часах езды, в Оренбурге, и домой наезжал через неделю: то картошки прихватить, то каравай домаш­него хлеба, тогда в Мартуке еще в каждом доме пекли свой хлеб, то яиц, а зимой иногда и мяса. В первые годы студенчества тянуло к друзьям детства, к мартукским девчатам. Уезжал он из дома в полночь ташкентским почтовым. Сразу после танцев в районном Доме культуры забегали веселой гурьбой к Бекировым, где Минсафа-апай поджидала с самоваром, а отчим давно уже спал. Наскоро, подшучивая друг над другом, пили чай, потом кто-нибудь прихватывал тяжелую спор­тивную сумку Фуата, а он, стесняясь материнских ласк, торопливо прощался с матерью; и опять с шумом, рас­певая что-нибудь залихватское, компания подавалась на вокзал. Ездил он, как и все студенты, в переполнен­ных общих вагонах, каким-то чудом всегда отыскивая свободную багажную полку у самого потолка, и, тут же умостив под головой сумку, проваливался в крепкий мо­лодой сон. А иногда подолгу стоял в безлюдном тамбу­ре, не замечая холода, вспоминал с нежностью, до слез в горле, как это бывает только в молодости, какие за­мечательные у него друзья и какая прекрасная девушка согласилась проводить его. Вот тогда он и полюбил поезда, хотя ни разу не ездил в роскошных спальных вагонах, где зеркала во всю дверь и яркие ковровые дорожки устилают коридор, а на нежно-зеленый велюр мягких диванов падает интимный свет матовых ночни­ков.

Стоя у окна, вглядываясь в бескрайнюю, выжжен­ную жарким солнцем казахскую степь, Бекиров то и дело мыслями возвращался к отчиму. Нет, не о пред­стоящих пенсионных делах думал он. Сейчас, под мер­ный стук колес, он остро ощутил, как коротка челове­ческая жизнь. О том, что она коротка, в свои тридцать семь Фуат Мансурович, разумеется, знал, но так остро, до волнения, он почувствовал это только теперь. Как же так? Этот как будто совсем недавно гибкий, по-юно­шески стройный мужчина, мастерски игравший за «же­лезку» в волейбол и приезжавший к ним на голубом, сиявшем хромом и никелем трофейном велосипеде «диа­мант» — неслыханной роскоши на селе послевоенных дет, — уже уходит на пенсию. И еще более странным казалось то, что он, ловкий и смелый, имевший в селе больше всего орденов, нуждался сейчас в его, Фуата, помощи. А ведь когда-то, мальчишкой, он с отчаянием думал, что ни на что не сгодится в жизни, а уж стать таким человеком, как отчим, — казалось совсем неве­роятным. Да и мог ли он тогда подумать, что когда-нибудь хоть чем-то сможет помочь Исмагилю-абы? Ко­нечно, нет! Даже сейчас, почти через тридцать лет, Бекиров словно услышал в пустом коридоре задорный смех сильного, уверенного человека — так смеялся от­чим.

Встречала его мать. Не видел ее Фуат Мансурович лет пять. Минсафа-апай в последние годы крепко сда­ла. С тех пор как его перевели из управления в трест, и отпуск не каждый год выпадал, да и к морю тянуло, однажды всей семьей даже в Болгарии побывали, день в день уложились, Бекировы все откладывали поездку к старикам на следующий год. Да и сама Мин­сафа-апай перестала приезжать в гости, ноги стали по­баливать, а в поездах теперь, хоть зимой, хоть летом, не пропихнуться, словно весь народ великое переселение затеял, мука одна, а не дорога. Самолетом мать летать побаивалась. Кто ее знает, эту крылатую машину, на колесах спокойнее. И главный довод у матери — корову не на кого оставить, прежние соседи в город, к детям подались, а новые, интеллигенты, сами ни скота, ни птицы не держат, не то что за чужим хозяйством при­глядеть. Корова же уход любит, времени требует. Так вот и не виделись лет пять, а для тех, у кого время не в гору, а под гору бежит, ох как заметны эти долгие годочки.

Мать у Фуата Мансуровича долго красивой и стат­ной была. Не зря, наверное, завидный жених Исмагиль ее с ребенком взял, хотя в каждом доме невеста любо­го возраста нашлась бы. Трое, трое всего парней вер­нулись в Мартук с войны, а ушло... лучше и не вспоминать.

Вросший окнами в землю дом, где родился Фуат Мансурович и во двор которого когда-то лихо вкатил на «диаманте» Исмагиль-абы, стоял раньше у дороги. Теперь на этом месте отцветал запущенный розарий. Розарий был разбит давно, во времена всеобщего увле­чения Мартука розами, а теперь здесь росли густые, одичавшие кусты, как ни странно ярко и щедро зацветшие с тех пор, как оставили их без внимания. Вплотную к колючим кустам жался веселым штакетник: красно-бело-синий, так его всегда красил отчим, так же чередуются цвета и теперь. С обеих сторон невысокого заборчика в землю были врыты лавки. Толстые плахи, на которых нацарапаны дорогие для кого-то девичьи имена, потемнели, а одна чуть треснула. Бекиров хоро­шо знал эти лавочки. Они, как розы, а позже персид­ская сирень, были в свое время очередным увлечением Мартука. У каждого дома, у каждого палисадни­ка имелась лавочка, скамейка на свой лад, и у жителей считалось доброй приметой, если по весне в скворечни­ке поселилась птаха, а молодые облюбовали скамеечку у их дома. Была заветная скамеечка и у Бекирова — на Ленинской, у дома сапожника дяди Васи Комарова.

Новый дом, стоявший в глубине двора, был выстроен отчимом лет пятнадцать назад, когда Исмагиль-абы был еще в силе и наконец-то деньги завелись в семье. Тогда Фуат Мансурович только окончил институт и работал на Крайнем Севере. Помогая застройке день­гами, Фуат Мансурович уверял для успокоения роди­телей, что вернется, отработав положенное, домой на­всегда. Тем более, что писали родители ему: организу­ется в Мартуке строительно-монтажное управление и решено строить в их краях два крупнейших, неви­данных доселе элеватора.

Дом строили, нанимая людей. Саман купили у цы­ган, промышлявших летом этим трудным ремеслом. Хотя выглядел отчим тогда еще молодцом, но на тя­желую работу уже не годился. Зато архитектором, про­рабом, бригадиром, снабженцем был отменным и, на­нимая людей, знал, кто на что способен. Плотничал од­ноногий Гани-абы Кадыров. Какие песни пел за работой неунывающий, громкоголосый, единственный в селе башкир! Минсафа-апай часто заслушивалась и припаз­дывала с обедом. И какие резные наличники, какого ве­селого петушка на коньке крыши оставил на память о своей работе Гани-абы, люди по сей день останавлива­ются полюбоваться, проходя мимо дома Бекировых, а ведь об этих «излишествах архитектуры» с мастером не сговаривались.

По дороге с вокзала Минсафа-апай, обрадовавшаяся сыну, но как будто уже пожалевшая о своей затее, стро­го-настрого предупредила его, чтобы дома ни слова о пенсии, а уж если и пойдет он в собес, то осторожно, чтобы не дошло до отчима.

Вечерело. Мягкий, покойный закат, обещавший на­завтра хороший день, розово окрасил полнеба за огородами, когда они с матерью добрались до двора. От­чим, видимо, только закончил поливать из шланга зе­лень, цветники, запущенный розарий, и асфальтовая до­рожка, нагретая за долгий день жарким солнцем, чуть дымилась. В воздухе стоял запах земли, сада, пахло так, как может пахнуть после дождя только в деревне. Он стоял у самовара, добавляя из совка истлевающие рубиновые куски угля, чтобы медный красавец запел; видимо, это было главным заданием Минсафы-апай, потому что тут же, на летней веранде, уже приготов­лен был стол.

Внешне отчим изменился мало, только заметно по­редел его седой ежик, стрижка, которой тот не изменял всю жизнь. Но Фуат Мансурович заметил, как мал и худ сделался отчим, словно подросток, даже его шес­тиклассник сын обошел деда. Что-то так же незаметно сместилось в лице и дикции, но Бекиров понял сразу, в чем тут дело, наконец-то отчим поставил зубные про­тезы, дошел все-таки черед заняться и собой.

Они как-то неловко, словно смущаясь, обнялись, и Бекиров ощутил острые лопатки отчима под теплой фланелевой рубашкой. Минсафа-апай, что-то наскоро убрав, что-то добавив, пригласила мужчин к столу.

Исмагиль-абы прихватил из ведра у колонки чекуш­ку захолодевшей водки. Выпили за приезд и закусили первыми, с собственного огорода, малосольными огур­цами. Слово за слово, отчим спросил, надолго ли, или опять на пару деньков?

— Наверное, надолго, — ответил Фуат Мансурович и неожиданно добавил: — Соскучился я по дому... — и тут же понял, что не слукавил, сказал правду.

Ему было радостно ощущать на себе теплые взгля­ды матери, чувствовать ненавязчивое внимание отчима. Приятно было вдыхать забытые запахи тлеющего само­варного угля, свежей кошенины, уложенной на просуш­ку на крыше низкого сарая, удивляться по-деревенски пахучему аромату масла, молока. Ему захотелось по­жить дома, куда когда-то собирался вернуться навсегда, а по существу, живал несколько раз, наездами. Л ведь отчим, узнав о решении Фуата уехать с Севера в Сред­нюю Азию, записал дом на имя приемного сына. Вот и выходило, что хозяин приехал в родной и собственный дом.

Таких домов в Мартуке раньше не было; можно сказать, с Бекировых началось строительство больших, просторных, со стеклянными верандами домов. Теперь, правда, пошли дальше, и веранды сделали теплыми, и воду в дома провели, и отопление паровое с собствен­ным котлом у добрых хозяев сейчас не редкость. При­шла, пришла и сюда хорошая жизнь, забыты голод и холод - вечные спутники степного Мартука. Так по­лучилось, что Фуат Мансурович, считай, и не жил дома, как пришла сытая жизнь в эти края. А пришла она сю­да с целиной, и первый достаток, правда, тогда еще не коснувшийся крепко Бекировых, стал заметен только в самом конце пятидесятых, когда Фуат уже студентом был. Каждый лишний рубль шел на него, хотя жил Бекиров, как многие, скромной, рассчитанной до копей­ки жизнью, — студенчество тогда умело обходиться без излишеств.

Определили старики сына на его половине дома — большой зал с роскошным фикусом и темноватая спаль­ня, так она была задумана в проекте, ведь, ожидая Фуата Мансуровича, надеялись и невестку увидеть в новом доме. Каждый раз проездом, проживая несколько дней в отчем доме, Фуат Мансурович думал, как бы сло­жилась его жизнь, вернись он в Мартук, и иног­да такой красивой и безмятежной рисовалась она, что казалась похожей на сказку, на мираж, и взволнован­ный Бекиров вдруг улыбался и враз успокаивался, ибо в этой удобной, с опорой на родителей и крепкое хозяй­ство жизни не было, однако, места главному — его ра­боте. Фуат Мансурович по призванию был инженер-мон­тажник. В начале шестидесятых попасть на Крайний Север было совсем не просто, распределяли туда луч­ших, а на Бекирова пришла персональная заявка, ибо по его проекту, студента-третьекурсника, уже два года били свайное основание на мерзлых грунтах. На Се­вере ценят сметку, знания и умение, истинная значи­мость каждого определяется быстро, потому там и Бе­киров быстро нашел свое место, а бывалые северные строители признали в нем инженера.

Когда первый управляющий Бекирова получил зада­ние возвести в кратчайший срок в Средней Азии хими­ческий комбинат, то единственной просьбой его к парткому было разрешить взять с собой несколько коллег, в число которых попал и Фуат Мансурович. Бекиров понимал, что нет пока применения его знаниям дома, а на масштабность, с которой столкнулся на Севере и ко­торая быстро приручила его мыслить крупными категориями, рассчитывать не приходилось и вовсе. Ведь даже элеватор, который начали возводить с запозда­нием на два года, еще и «заморозили» лет на пять. Да и какая особенная мудрость требуется в строительстве элеваторов? Отладить подвижную опалубку и день и ночь гнать бетон - для этого большого ума не надо, ос­новное— создать сильную группу главного механика да найти толкового мужика на бетонный узел. Родителям он, конечно, об этом никогда не говорил, подумали бы — ишь какой инженер выискался, масштабы ему подавай. Старики считали, что подался Фуат с Севера в Сред­нюю Азию потому, что СМУ в Мартуке создали с опозданием года на два, да и хлипким оно оказалось, а позже уже сын корни пустил на узбекской земле: же­нился, ребенок. Конечно, вернись он в Мартук, думал иногда Бекиров, нашлась бы служба и для него; но был бы он что капитан без моря или летчик без не­ба, а работа для мужика — главное, это Фуат Мансу­рович усвоил в небогатом работой поселке с детства, хотя речь тогда шла даже не о любимом деле.

Все же дома, в Ташкенте, не в меру запруженном дипломированными специалистами, на три четверти вы­ходцами из маленьких местечек, как и он сам, Фуат Мансурович иногда с некоторой жалостью думал о своих коллегах, не состоявшихся по большому счету инжене­рах, напрасно протирающих штаны в раздутых штатах отделов и бюро. Как бы, наверное, они могли сгодиться у себя на родине, дома. Этим людям, которым масштаб­ность противопоказана по их сути, в малом, наверное, удалось бы показать себя, ведь строится страна-то из края в край, сейчас в любом раньше забытом богом уголке высится башенный кран. Но нет, привыкли, при­терлись, так и живут по многим городам, иногда вспо­миная с тоской о родных хуторах, аулах, кишлаках, се­лах несостоявшиеся горожане и не очень грамотные инженеры. Найти себя — это не только привилегия юно­сти, найти себя и выбрать дорогу – это дело всей жизни.

Утром, когда Фуат Мансурович проснулся, отчима уже не было: промкомбинат, в котором Исмагиль-абы трудился тридцать с лишним лет, начинал работу с по­ловины восьмого.

Чай пили на веранде, с распахнутыми в огород окна­ми. Бекиров пребывал в добром расположении духа, хорошо выспался и даже сны видел приятные, о давней, отроческой жизни в Мартуке. Минсафа-апай, за­метившая это, приободрилась; вчера на вокзале ей показалось, что Фуат приехал скорее по долгу, чем по велению сердца. Но сейчас она видела, как радует сына солнышко, гулявшее в огороде, пыхтящий само­вар, видела, какими соскучившимися глазами огляды­вает он соседние дворы за ветхими, покосившимися плет­нями, как тянется то и дело взглядом к жеребенку в казахском дворе у Мустафы-агая. Сидели они долго, Минсафа-апай дважды подкладывала из совка жаркие угли, чтобы не кончалась песня надраенного до золото­го блеска ведерного самовара. Казалось, не иссякнут сыновние расспросы и не будет конца ответам, потому как за каждым ответом чья-то жизнь, так или иначе соприкасается с давними днями. Но разговор их пре­рвали: пришли две казашки, которых мать тут же уса­дила за стол. И, обращаясь к той, что постарше, своей ровеснице, сказала, гордясь, вот, мол, сын приехал в отпуск из Ташкента, большим инженером там работает... А та ответила, что помнит Фуата, как мальчишкой с другими ребятами приходил когда-то к ним во двор по­здравлять с гаитом, да жаль, мол, не щедро она ода­ривала их, время трудное было, а сейчас милости про­сим, барана зарежем, гостем будете, слава аллаху, жизнь и к нам повернулась лицом.

Фуат Мансурович, выпив с ними традиционную пиа­лу чая, потихоньку оставил женщин за столом, а сам подался в поселок. Весь день не шло у него из головы, кто же эта аккуратная старушка в розовом бархатном жилетике и где, в какой стороне их усадьба, но так и не вспомнил, а ведь Мартук его детства была не так уж велика. За последние пять лет многое измени­лось: грейдерная Украинская улица покрылась ас­фальтом, почти исчезли на ней старые дома, поотстроились заново, считай, все. Теперь новая мода пошла — обкладывать светлым кирпичом-сырцом саманные дома снаружи, и веселее, наряднее стала улица. Узнавая и не узнавая усадьбы, на чьи огороды не раз, бывало, в детстве совершал лихие налеты, а позже тайком рвал с грядок цветы для девчат, Бекиров незаметно прошел собес, старое, под ржавой крышей здание. На его па­мяти там всегда и отдел образования ютился в двух крошечных ком­натах. «Ладно, успеется», — подумал Фуат Мансурович и не стал возвращаться. Проходя мимо промкомбината, Бекиров замедлил шаг, а потом и вовсе остановил­ся, захваченный воспоминаниями. Перейдя через доро­гу, присел с сигаретой на лавку в тени акаций у весе­лого, желтой окраски, обшитого деревом дома. Пром­комбинат, главный кормилец Мартука, долго, до тех пор, пока целина не набрала силу, оставался един­ственным работодателем поселка. Фуат Мансурович знал все ходы и выходы на его казавшейся тогда огромной территории, ведь не раз приходилось носить в сумерках отчиму скудный ужин, — случалось, Исмагиль-абы ра­ботал в цехе до глубокой ночи. А в праздники, умытый и по возможности принаряженный, мальчишкой бегал сюда на утренники. Какие елки, с какой выдумкой ор­ганизованные, проводила артель (так в просторечии на­зывали в селе промкомбинат)! А подарки, вручаемые «настоящим» Дедом Морозом (не издерганной теткой со списком), даже по нынешним меркам были истинно но­вогодними, ибо уже за два-три месяца готовились пора­довать детей, и людей равнодушных, способных урвать на ребячьей радости, за версту не подпускали к светло­му, праздничному.

Бекиров осматривал выросшие и вытянувшиеся вверх на три-четыре этажа новые цехи комбината, Знал он, что вон в том дальнем угловом здании на втором этаже отчим стегает ватные одеяла, а уж какие они получаются мягкие, с красивым узором-строчкой, из ярких атласов и цветной хлопчатки, Фуат Мансурович вчера видел сам. Одеяла эти хорошо раскупались в рай­оне, а теперь и облпотребсоюз присылает заявки, успе­вай только стегать, не залеживается работа Исмагиля-абы. Хотелось Бекирову подняться к отчиму в цех и, никуда не спеша, посидеть рядом, не мешая, а потом вместе через весь поселок вернуться домой, до обеда-то отчиму уже недолго. Но опять Фуат Мансурович решил, что успеется, нечего торопиться. Вдруг пришло на ум, что стоило бы рассказать о волоките с пенсией отчима парторгу комбината; хоть дед и не партийный, зато ветеран комбината, а не перекати-поле, кому в трудо­вой книжке и штамп некуда ставить; к тому же фрон­товик, орденоносец.

Бекиров встал и решительно направился к одноэтаж­ному, под цинковой крышей, административному флиге­лю, единственному зданию, оставшемуся с прежних вре­мен. Но комната парткома оказалась на замке, а спра­шивать кого-нибудь, по какому случаю закрыто, не хотелось, того и гляди до Исмагиля-абы дойдет: мол, сын парторга разыскивает.

Он уже выходил из узкого темного коридора на ули­цу, как вдруг его окликнули:

— Федя...

В Мартуке, где двор ко двору жили русские, немцы, украинцы, татары, казахи, а в давние времена, когда он учился в школе, еще и чеченцы и ингуши, всех звали на русский лад, и никого это не обижало; только иногда, когда дело доходило до документов, слу­чалась путаница: оказывалось, что какой-нибудь Гри­горий, которого сызмальства все знали как Гришку, по паспорту оказывался Гарифуллой. Вот и он для всех здесь был Федей, а отчим — Алексеем.

Обернувшись, Бекиров увидел тетю Катю, жившую раньше, напротив, через дорогу. Сколько помнил Беки­ров, она всегда работала в бухгалтерии артели. Она об­няла Фуата Мансуровича, и они вместе вышли во двор.

— Сколько ж лет я тебя не видела, Федя... Помню, с Севера в отпуск на новоселье приезжал, тогда я еще плясуньей и певуньей была. Добрый дом отгрохал Алек­сей, хвалился тогда, что женить тебя будет и внуки, мол, скоро по дому просторному побегут... Как, дети-то есть?

— Есть один, парень.

— Мы ведь теперь получили казенную хату за же­лезной дорогой, строиться нам, старикам, не по силам, да не по деньгам. А дети, как и ты, разлетелись, не ча­ще, чем тебя, вижу. Как матушка? Я ее ведь тоже го­да два не видела. Вот, господи, в одном селе, называет­ся, живем... Раньше-то я часто у вас бывала, попила чаю из вашего самовара, бывало — с сахаром, бывало — «вприглядку», всяко довелось. Иное время и вспом­нить страшно. Слава богу, что на старость и к нам жисть людская пришла. А ты зачем к нам в артель по­жаловал, Федя?

— Да вот с парторгом хотел увидеться, только вы уж, тетя Катя, отцу об этом не говорите.

— А, понимаю. Характер у Алексея мужской, дваж­ды не просит. Слышала, обиделся он на собес. Это хо­рошо, что ты вызвался помочь старику, такое уж вре­мя бумажное, к справке справка требуется, а иную справ­ку добыть — в пояс кланяться нужно, просить, а твой отчим смолоду такой, умрет с голоду, но не унизится. Настрадалась, поди, родительница твоя от гордыни его? Правильно жил твой отчим и от других того же тре­бовал, да люди-то все разные. Ты помоги, помоги старику. А у меня давно все готово, все подсчитано, не шиб­ко, правда, много получается, но все поскребла, триж­ды просчитала, ничего не упустила. Не было денежной работенки в наших краях, хоть надрывались порой, да ты и сам, чай, помнишь...

Бекиров промолчал.

— Я отдам тебе, Федя, папочку с документами на время, посмотри сам, просчитай, дело нехитрое. Дам, хоть и не положено, с Алексеем нас жизнь и смерть связывает. Ведь с ним уходил на службу, на его гла­зах погиб, им похоронен мой Дмитрий. Дружки нераз­лучные были.



Тоненькая папка на тесемочках хранила не только выписки из приказов, ведомости заработной платы за многие давние годы, расчеты и прочие финансовые до­кументы, необходимые для установления размера пен­сии отчиму, она хранила историю их семьи. По ней мож­но было проследить почти всю жизнь Исмагиля-абы, пожелтевшие листы бумаги возвращали Фуата Мансу­ровича к детству, отрочеству. Иногда в комнату, где он сидел за письменным столом, незаметно входила
следующая страница >>



К тому, кто не проводит реформ, постучит Реформация. Станислав Ежи Лец
ещё >>