На рубеже XIX и XX веков в русской литературе возникает интереснейшее явление, названное затем "поэзией серебряного века" - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Лекция по литературе в 11 классе «Поэзия серебряного века» 1 56.59kb.
«любовь, исполненная зла…» 12 2712.35kb.
Общественно-политическое развитие России на рубеже xix–xx веков 1 155kb.
Литература начала 20 века Обзор русской литературы первой половины... 1 154.8kb.
Жанровая специфика ирои-комической поэмы и ее эволюция в русской... 2 358.7kb.
Антология поэзии серебряного века – 3 1 153.38kb.
«Серебряный век» русской поэзии. Поэтические направления «серебряного... 1 126.15kb.
Обострение внутриполитической ситуации в России на рубеже xix–xx... 1 155.29kb.
14 часов, лекции Объем Дата/ №№ Тема Проблематика 2 часа Лекция 1 1 41.2kb.
Календарно-тематическое планирование уроков литературы в 10-ом классе 1 173.94kb.
Календарно-тематическое планирование по литературе. 11 класс 1 216kb.
Презентация «Анна Ахматова» 1 245.03kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

На рубеже XIX и XX веков в русской литературе возникает интереснейшее явление, названное - страница №1/1

Акмеизм.
На рубеже XIX и XX веков в русской литературе возникает интереснейшее явление, названное затем “поэзией серебряного века”. “Золотой век” русской поэзии, связанный с появлением на небосклоне таких “звезд первой величины”, как Пушкин и Лермонтов, несомненно, был обусловлен общей тенденцией к развитию русской национальной литературы, русского литературного языка и развитием реализма.

Новый всплеск поэтического духа России связан со стремлением современников к обновлению страны, обновлению литературы и с разнообразными модернистскими течениями, как следствие, появившимися в это время. Они были очень разнообразными как по форме, так и по содержанию: от солидного, насчитывающего несколько поколений и несколько десятков лет символизма до еще только нарождающегося имажинизма, от пропагандирующего “мужественно твердый и ясный взгляд на жизнь” (Н. Гумилев) акмеизма до эпатирующего публику, развязного, иногда просто хулиганствующего футуризма.

Благодаря таким разным направлениям и течениям в русской поэзии появились новые имена, многим из которых довелось остаться в ней навечно. Великие поэты той эпохи, начиная в недрах модернистского течения, очень быстро вырастали из него, поражая талантом и многогранностью творчества. Так произошло с Блоком, Есениным, Маяковским, Гумилевым, Ахматовой, Цветаевой, Волошиным и многими другими.

Условно началом “серебряного века” принято считать 1892 год, когда идеолог и старейший участник движения символистов Дмитрий Мережковский прочитал доклад “О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы”. Так впервые символисты, а значит, и модернисты заявили о себе.

Однако в 1910-е годы символизм как художественное течение переживает кризис. Попытка символистов возгласить литературное движение и овладеть художественным сознанием эпохи потерпела неудачу. В предисловии к поэме “Возмездие” Блок писал: “...1900 год – это кризис символизма, о котором тогда очень много писали и говорили как в лагере символистов, так и в противоположном. В этом году явственно дали о себе знать направления, которые встали во враждебную позицию и к символизму, и друг к другу: акмеизм, эгофутуризм и первые начатки футуризма”. Вновь остро поднят вопрос об отношениях искусства к действительности, о значении и месте искусства в развитии русской национальной истории и культуры.

В 1910 г. в “Обществе ревнителей художественного слова” были прочитаны программные доклады А. Блоком – “О современном состоянии русского символизма” и Вяч. Ивановым – “Заветы символизма”. В среде символистов выявились явно несовместимые взгляды на сущность и цели современного искусства; отчётливо обнаружилась внутренняя мировоззренческая противоречивость символизма (у которого никогда не было единой идеологической и эстетической платформы). В дискуссии о символизме В. Брюсов отстаивал независимость от политических и религиозных идей. Для “младосимволистов” поэтическое творчество стало религиозным и общественным действом. Блок в это время переживал глубокий кризис мировоззрения.

Попытка Вяч. Иванова обосновать в докладе “Заветы символизма” символизм как существующее целостное мировоззрение оказалась безуспешной. Блок к 1912 г. порывает с Вяч. Ивановым, считая символизм уже несуществующей школой. Оставаться в границах былых верований было нельзя, обосновать новое искусство на старой философско-эстетической почве оказалось невозможным.

В среде поэтов, стремившихся вернуть поэзию к реальной жизни из мистических туманов символизма, возникает кружок “Цех поэтов” (1911), во главе которого становятся Н. Гумилёв, С. Городецкий. Членами “Цеха” были в основном начинающие поэты: А. Ахматова, Н. Бурлюк, Вас. Гиппиус, М. Зенкевич, Георгий Иванов, Е. Кузьмина-Караваева, М. Лозинский, О. Мандельштам, Вл. Нарбут, П. Радимов. Собрания «Цеха» посещали Н. Клюев и В. Хлебников. “Цех” начал издавать сборники стихов и небольшой ежемесячный журнал “Гиперборей”.

В 1912 г. на одном из собраний “Цеха” был решён вопрос об акмеизме как о новой поэтической школе. Названием этого течения подчёркивалась устремлённость его приверженцев к новым вершинам искусства. Основным органом акмеистов стал журнал “Аполлон” (ред. С. Маковский), в котором публиковались стихи участников “Цеха”, статьи-манифесты Н. Гумилёва и С. Городецкого. Новое течение в поэзии противопоставило себя символизму, который, по словам Гумилёва, “закончил свой круг развития и теперь падает” или, как более категорично утверждал Городецкий, переживает “катастрофу”.

Однако по существу “новое течение” вовсе не являлось антагонистическим по отношению к символизму. Претензии акмеистов оказались явно несостоятельными.

Горький в своей статье “Разрушение личности” писал о “новейшей” литературе, резко порывающей с общественно-гуманистическими тенденциями “старой” литературы, для которой “типичны широкие концепции, стройные мировоззрения”: “Всё тоньше и острее форма, всё холоднее слово и беднее содержание, угасает искреннее чувство, нет пафоса; мысль, теряя крылья, печально падает в пыль будней, дробится, становится безрадостной, тяжёлой и больной”. Эти слова Горького могут служить блестящей характеристикой не только творчества целого ряда символистов, но и акмеизма, ещё более, чем их предшественники, замкнувшегося в узкоэстетической сфере.

Акмеизм объединил поэтов, различных по идейно-художественным установкам и литературным судьбам. В этом отношении акмеизм был, может быть, ещё более неоднородным, чем символизм. Общее, что объединяло акмеистов, – поиски выхода из кризиса символизма. Однако создать целостную мировоззренческую и эстетическую систему акмеисты не смогли, да и не ставили перед собой такой задачи. Более того, отталкиваясь от символизма, они подчёркивали глубокие внутренние связи акмеизма с символизмом. “Мы будем бороться за сильное и жизненное искусство за пределами болезненного распада духа”, – провозгласила редакция в первом номере журнала “Аполлон” (1913), котором в статье “Наследие символизма и акмеизм” Н. Гумилёв писал: “На смену символизма идет новое направление, как бы оно ни называлось, – акмеизм ли (от слова (“акме”) – высшая степень чего-либо, цвет, цветущая пора), или адамизм (мужественно твердый и ясный взгляд на жизнь), – во всяком случае, требующее большего равновесия сил и более точного знания отношений между субъектом и объектом, чем то было в символизме. Однако, чтобы это течение утвердило себя во всей полноте и явилось достойным преемником предшествующего, надо, чтобы оно приняло его наследство и ответило на все поставленные им вопросы. Слава предков обязывает, а символизм был достойным отцом”. Говоря об отношениях мира и человеческого сознания, Гумилёв требовал “всегда помнить о непознаваемом”, но только “не оскорблять своей мысли о нём более или менее вероятными догадками – вот принцип акмеизма”. Это не значит, чтобы он отвергал для себя право изображать душу в те моменты, когда она дрожит, приближаясь к иному; но тогда она должна только содрогаться. Разумеется, познание Бога, прекрасная дама теология, останется на своём престоле, но ни её низводить до степени литературы, ни литературу поднимать в её алмазный холод акмеисты не хотят. Что же касается ангелов, демонов, стихийных и прочих духов, то они входят в состав материала художника и не должны больше земной тяжестью перевешивать другие взятые им образы. Отрицательно относясь к устремлённости символизма познать тайный смысл бытия (он оставался тайным и для акмеизма), Гумилёв декларировал “нецеломудренность” познания “непознаваемого”, “детски мудрое, до боли сладкое ощущение собственного незнания”, самоценность “мудрой и ясной” окружающей поэта действительности. Таким образом, акмеисты в области теории оставались на почве философского идеализма. Программа акмеистического принятия мира выражена статье С. Городецкого “Некоторые течения в современной русской поэзии” (“Аполлон”. 1913. №1): “После всяких “неприятий” мир бесповоротно принят акмеизмом, во всей совокупности красот и безобразий”.

В стихотворении “Адам”, опубликованном в журнале “Аполлон” (1913. №3), С. Городецкий писал:
Прости, пленительная влага

И первоздания туман!

В прозрачном ветре больше блага

Для сотворенных к жизни стран.
Просторен мир и многозвучен,

И многоцветней радуг он,

И вот Адаму он поручен,

Изобретателю имен.
Назвать, узнать, сорвать покровы

И праздных тайн и ветхой мглы.

Вот первый подвиг. Подвиг новый –

Живой земле пропеть хвалы.
Стремясь рассеять атмосферу иррационального, освободить поэзию от “мистического тумана” символизма, акмеисты принимали весь мир – видимый, звучащий, слышимый. Но этот “безоговорочно” принимаемый мир оказывался лишённым позитивного содержания.

Всякое направление испытывает влюблённость к тем или иным творцам и эпохам. Дорогие могилы связывают людей больше всего. В кругах, близких к акмеизму, чаще всего произносятся имена Шекспира, Рабле, Виллона и Теофиля Готье. Каждое из этих имён – краеугольный камень для здания акмеизма, высокое напряжение той или иной стихии. Шекспир показал нам внутренний мир человека; Рабле – тело и его радости, мудрую физиологичность; Виллон поведал нам о жизни нимало не сомневающейся в самом себе, хотя знающий всё, – и Бога, и порок, и смерть, и бессмертие; Теофиль Готье для этой жизни нашёл в искусстве достойные одежды безупречных форм. Соединить в себе эти четыре момента – вот та мечта, которая объединяла между собой людей, так смело назвавших себя акмеистами.

Это течение, зародившиеся в эпоху реакции, выразило присущее определённой части русской интеллигенции состояние “социальной усталости”, стремление укрыться от бурь “стекающего времени” в эстетизированную старину, “вещный мир стилизованной” современности, замкнутый круг интимных переживаний. В произведениях акмеистов – поэтов и писателей – крайне характерно разрабатывается тема прошлого, точнее – отношение прошлого, настоящего и будущего России. Их интересуют не переломные эпохи истории и духовных катаклизмов, в которых символисты искали аналогий и предвестий современности (осмысляемые, конечно, в определённом ракурсе), а эпохи бесконфликтные, которые стилизовались под идиллию гармонического человеческого общества. Прошлое стилизовалось так же, как и современность. Ретроспективизм и стилизаторские тенденции свойственны в те годы художникам “Мира Искусства” (К. Сомов, А. Бенуа, Л. Бакет, С. Судейкин и другие). Философско-эстетические взгляды художников этой группы близки писателям-акмеистам.

Порывая с традиционной проблематикой русской исторической живописи, художники этой группы противопоставляли современности её социальным трагедиям условный мир прошлого, сотканный из мотивов ушедшей дорянско-усадебной и придворной культуры. В эпоху революции А. Бенуа писал: “...я совершенно переселился в прошлое... За деревьями, бронзами и вазами Версаля я как-то перестал видеть наши улицы, городовых, мясников и хулиганов”. Это была программная установка на беспроблемность исторического мышления. Обращаясь к темам прошлого, они изображали празднества, придворные прогулки, рисовали интимно-бытовые сценки. Интерес для художников представляла “эстетика” истории, а не закономерности её развития. Исторические полотна становились стилизованными декорациями (К. сомов, “Осмеянный поцелуй”, 1908-1909; А. Бенуа, “Купальня маркизы”, 1906; “Венецианский сад”, 1910). Характерно, что Сомов и Бенуа называли эти картины не историческими, а “ретроспективными”. Особенность, свойственная живописи этого течения, – сознательная условная театрализация жизни. Зрителя (как и читателя, например, стихов М. Кузьмина) не покидало ощущение, что перед ним не прошлое, а его инсценировка, разыгрываемая актёрами. Многие сюжеты Бенуа перекликались с пасторалями и “галантными празднествами” французской живописи XVIII столетия. Любовные сцены на полотнах художников часто трактовались с оттенком изысканной эротики. Такое превращение прошлого и настоящего в некую условную декорацию было свойственно и литераторам-акмеистам. Любовная тема связана уже не с прозрениями в другие миры, как у символистов; она развивается в любовную игру, жеманную и лёгкую. Поэтому в акмеистической поэзии так часто встречаются жанры пасторали, идиллии, мадригала. Признание “вещного” мира оборачивается любованием предметами (Г. Иванов, сборник “Вереск”), поэтизацией быта патриархального прошлого (Б. Садовской, сборник “Полдень”). В одной из “поэм” из сборника “Отплытие на остров Цитеру” (1912) Г. Иванов писал:


Кофейник, сахарница, блюдца,

Пять чашек с узкою каймой

На голубом подносе жмутся,

И внятен их рассказ немой:

Сначала – тоненькою кистью

Искусный мастер руки,

Чтоб фон казался золотистей,

Чертил кармином завитки.

И щеки пухлые румянил,

Ресницы наводил слегка

Амуру, что стрелою ранил

Испуганного пастушка.

И вот уже омыты чашки

Горячей черною струей.

За кофеем играет в шашки

Сановник важный и седой

Иль дама, улыбаясь тонко,

Жеманно потчует друзей.

Меж тем, как умная болонка

На задних лапках служит ей...
Эти тенденции свойственны и прозе акмеистов (М. Кузмин, Б. Садовской), которая в историко-литературном смысле имеет меньшее значение, чем их поэзия.

Декоративно-пасторальная атмосфера, гедонистические настроения в поэзии акмеистов и в живописи “мирискусников” 1910-х годов сочетались с ощущением грядущей катастрофы, заката истории, с депрессивными настроениями. Цикл картин А. Бенуа, характерно названный “Последние прогулки короля”, определяет тема заката жизни Людовика XIV – “короля-солнца”. Слегка гротескные фигуры как бы напоминают о тщете всех человеческих стремлений и вечности только прекрасного. Такие настроения свойственны и литературному акмеизму.

Жажда покоя как убежища от жизненной усталости – пафос многих стихов Б. Садовского. В одном из стихотворений из сборника “Позднее утро” (1909) он писал:
Да, здесь я отдохну. Любовь, мечты отвага,

Вы все отравлены бореньем и тоской.

И только ты – моё единственное благо,

О всеобъемлющий, божественный покой...
В предисловии к первому сборнику стихов А. Ахматовой “Вечер” (1912) М. Кузьмин писал, что в творчестве молодой поэтессы выразилась “повышенная чувствительность, к которой стремились члены обществ, обречённых на гибель”. За мажорными мотивами “конквистадорских” стихов Н. Гумилёва – чувство безнадёжности и безысходности. Недаром с таким постоянством обращался поэт к теме смерти, в которой видел единственную правду, в то время как “жизнь бормочет ложь” (сборник “Колчан”). За программным акмеистическим жизнеутверждением всегда стояло внутреннее депрессивное настроение.

Акмеисты уходили от истории и современности ещё дальше, чем символисты, утверждая только эстетически-гедонистическую функцию искусства, программно отклоняясь от социальных обобщений.

Призыв возвратиться из иных миров к реальности был вызван признанием некоторыми акмеистами культа первоначал жизни (зоологического, “стихийного”) в природе и в человеке. М. Зенкевич писал, что первый человек на земле – Адам, “лесной зверь”, он и был первым акмеистом, который дал вещам их имена, не познав их сути. Так возник вариант названия течения – адамизм. Обращаясь к самым “истокам бытия”, описывая экзотических зверей, первобытную природу, переживая первобытного человека, Зенкевич размышляет о тайных рождениях жизни в стихии земных недр, эстетизирует первородство бацилл, низших организмов, зародившихся в первобытной природе (“Человек”, “Махайродусы”, “Тёмное родство”). Так причудливо уживались в акмеизме и эстетическое любование изысканностью культур прошлого и эстетизация первозданного, первобытного, стихийного.

Впоследствии, оценивая историко-литературное место акмеизма в русской поэзии, С. Городецкий писал: “Нам казалось, что мы противостоим символизму. Но действительность мы видели на поверхности жизни, в любовании мёртвыми вещами и на деле оказались лишь привеском к символизму...”

Новизна эстетических установок акмеизма была ограниченной и в критике того времени явно преувеличена. Отталкиваясь от символизма, поэтику нового течения Гумилёв определял крайне туманно. Под флагом акмеизма выступили многие поэты, не объединяемые ни мировоззренчески, ни стилевым единством, которые вскоре отошли от программы акмеизма в поисках своего, индивидуального творческого пути. Но, как писал об акмеистах Вл. Орлов, в их творчестве есть и нечто общее, “а именно – то “резкое разноречие с действительностью”, о котором говорил Горький и которое ещё более углубилось в русской поэзии после поражения первой революции”.

Творческое воплощение акмеистической эстетической программы у разных поэтов течения было очень индивидуальным; более того, крупнейшие поэты вступали в явное противоречие с узостью поэтической теории течения.

Но были и общие политические тенденции, которые объединяли художников этого течения. Складывалась некая общая ориентация на другие, чем у символистов, традиции русского и мирового искусства. Говоря об этом, В. М. Жирмунский в 1916 г. писал: “Внимание к художественному строению слов подчёркивает теперь не столько значение напевности лирических строк, их музыкальную действенность, сколько живописную, графическую чёткость образов; поэзия намёков и настроений заменяется искусством точно вымеренных и взвешенных слов... есть возможность сближения молодой поэзии уже не с музыкальной лирикой романтиков, а с чётким и сознательным искусством французского классицизма и с французским XVIII веком, эмоционально бедным, всегда рассудочно владеющим собой, но графичным богатым многообразием и изысканностью зрительных впечатлений, линий, красок и форм”.

Для складывающегося акмеизма призывы от туманной символики к “прекрасной ясности” поэзии и слова не были новы. Первым высказал эти мысли несколькими годами ранее, чем возник акмеизм, М. А. Кузмин (1872-1936) – поэт, прозаик, драматург, критик, творчество которого было исполнено эстетического “жизнерадостного” приятия жизни, всего земного, прославления чувственной любви. К социально-нравственным проблемам современности Кузмин был индифферентен. Как художник он сформировался в кругу деятелей “Мира искусства”, в символистских салонах, где и читал свои стихи (“Александрийские песни”, “Куранты любви”). Наиболее значительными поэтическими сборниками Кузмина были “Сети” (1908), “Осенние озера” (1912), “Глиняные голубки” (1914). В 1910 году в “Аполлоне” (№ 4) он напечатал свою статью “О прекрасной ясности”, явившуюся предвестием поэтической теории акмеистов. В ней М. Кузмин критиковал “туманности” символизма и провозгласить ясность (“кларизм”) главным признаком художественности.

Основное содержание поэзии Кузмина и его излюбленные герои охарактеризованы поэтом во вступлении к циклу “Мои предки” (книга “Сети”): это “моряки старинных фамилий, влюблённые в далёкие горизонты, пьющие вино в тёмных портах, обнимая весёлых иностранок”, “франты тридцатых годов”, “милые актёры без большого таланта”, “экономные умные помещицы”, “прелестно-глупые цветы театральных училищ, преданные с детства искусству танцев, нежно развратные, чисто порочные”, все “погибшие, но живые” в душе поэта. Из столетий мировой истории, “многообразных огней” человеческой цивилизации, о “фонариках” которой с пафосом писал в стихотворении “Фонарики” Брюсов, Кузмину ближе всего оказываются не Ассирия, Египет, Рим, век Данте, “большая лампа Лютера” или “сноп молний – Революция!”, как для Брюсова, а “две маленькие звёздочки, век суетных маркиз”. Не мечта Брюсова о “грядущих огнях” истории ведёт поэзию Кузмина, а “милый, хрупкий мир загадок”, галантная маскарадность жеманного века маркиз, с его игрой в любовь и влюблённость:
Маркиз гуляет с другом в цветнике.

У каждого левкой в руке,

А в парнике

Сквозь стёкла видны ананасы.

(“Разговор”)
История, её вещественные атрибуты нужны Кузмину не ради эстетической реконструкции, как у Брюсова, не для обнаружения исторических аналогий, а в качестве декораций, интерьера, поддерживающих атмосферу маскарада, игру стилями, театрализованного обыгрывания разных форм жизни. Игровой характер стилизации Кузмина подчёркивается лёгкой авторской иронией, насмешливым скептицизмом. Поэт откровенно играет вторичностью своего восприятия мира. В этом смысле характерно стихотворение “Фудзий в блюдечке”, в котором природа эстетизирована, а как бы посредником между нею и поэтом оказывается японский фарфор и быт:
Сквозь чайный пар я вижу гору Фудзий...

<...>

Весенний мир вместился в малом мире:

Запахнет миндалем, затрубит рог...

Эпоху русской жизни, которую так трагически переживал Блок, Кузмин воспринимает как время беззаботности, “бездумного житья”, любования “цветами земли”. Отмечая в творчестве Кузмина “дыхание артистичности”, Блок указал и на “невыносимую грубость и тривиальность” его поэзии.

Достижения в творчестве Кузмина и других поэтов течения были связаны, прежде всего, с преодолением акмеистического тезиса о “безоговорочном” принятии мира. В этом смысле примечательны судьбы Городецкого и А. Ахматовой.

В своё время А. Блок назвал “Цех поэтов” “Гумилёвски-Городецким обществом”. Действительно, Гумилёв и Городецкий были теоретиками и основателями акмеизма. Он (как и Ахматова) уже в ранний период своего творческого развития начинал тяготеть к реалистической поэтике. Для Городецкого акмеизм – опора в неприятии иррационализма символистской поэзии. Через фольклор, литературу он более тесно связан с национальной русской культурой, что впоследствии и вывело его за рамки акмеизма.

Первый сборник стихов С. М. Городецкого (1884-1967) “Ярь”, построенный на мотивах древнеславянской языческой мифологии, появился в 1907 г. “Ярь” – книга ярких красок, стремительных стиховых ритмов. Центральная тема её – поэтизация стихийной силы первобытного человека и мощи природы. Если поэзия Кузмина по мотивам и характеру стилизаций созвучна творчеству “мирискусников”, то стихи Городецкого – полотнам Кустодиева и Васнецова. Поэтическая оригинальность сборника была сразу же отмечена критикой. Блок назвал “Ярь” “большой книгой”. В том же году появилась вторая книга стихов – “Перун”.

Виртуозная ритмика, изощрённая звукопись, характерные для стихов поэта, приобретали в большинстве случаев значение самоценное, что близило Городецкого декадентской формалистической поэзии. Но уже тогда в творчестве поэта пробивались и реалистические тенденции в изображении современности.

Основной пафос ранней поэзии Городецкого – стремление проникнуть в тайны жизни, молодое, задорное приятие её.

В эпоху реакции мажорная тональность стихов Городецкого сменяется настроениями пессимистическими, навеянными литературой символистов, с которыми поэт активно сотрудничает и в журналах которых печатается. Выходят сборники стихотворений “Дикая воля” (1908), “Русь” (1910), “Ива” (1913), “Цветущий посох” (1914). В книгах 1910-х годов чувствуется влияние на поэта теоретических установок акмеизма.

Однако, будучи наряду с Гумилёвым основателем и теоретиком акмеизма (его “вторым основоположником”, по выражению Брюсова), Городецкий пошёл в поэзии своим путём, глубоко отличным от пути идейного и творческого развития Гумилёва. Более того, в своём поэтическом творчестве как акмеист он не проявил себя сколько-нибудь значительно и ярко.

В отличие от многих спутников по акмеизму, Октябрьскую революцию Городецкий принял сразу и безоговорочно. Революция обострила свойственный поэту интерес к жизни народа, русской культуре, её гражданским традициям. До конца своих дней Городецкий оставался поэтом высокой гражданской ответственности и активности, патриотом своей Родины.

Другой представитель акмеизма – Владислав Ходасевич (1886 – 1939). “Голос глубокий, негромкий и прекрасный, западающий в душу верностью тона”, – писал о нём М. Волошин. Чуть сдержаннее был В. Брюсов, замечая, что “проблески истинного чувства есть в стихах Вл. Ходасевича”.

Владислав Ходасевич печататься начал в 1905 г., а в 1908 г. вышла первая книга стихов “Молодость”. О ней отозвался: “Я выпускаю книгу моих первых молитв, когда слова неуверенны, лик Бога смутен”. Преобладающее настроение стихов, составивших первую книгу, трагическое:


Мои поля сыпучий пепел кроет.

В моей стране печален страдный день.

Сухую пыль сохой со скрипом роет,

И ноги жмёт затянутый ремень.
(…)
В моей стране уродливые дети

Рождаются, на смерть обречены,

От их отцов несу вам песни эти.

Я к вам пришёл из мертвенной страны.
(“В моей стране”, 1907)
“Моя страна” – это и внутренний мир поэта.

Позже поэт признаётся: “…это очень слабая книга, и мила она мне не литературно, а биографически. Она связана дорогими воспоминаниями”.

Следующая книга – “Счастливый домик” (1914). Она словно утверждала, что, помимо тревог и трагедий, есть ещё и мир человеческой жизни, живого счастья.

Если “Молодость” открывалась мрачным стихотворением “В моей стране”, то в “Счастливый домик” читателя вводит “Элегия” (1908), настроение которой проникнуто мудрой мыслью о необходимости “спокойно жить и мудро умереть”.

Следующий сборник поэта “Путём зерна” (1920). В него вошли стихи, вобравшие в себя многотрудный путь в истории России, путь войн и революций, изломов и потрясений. В 1920 г. Ходасевич покидает Москву и переезжает в Петроград, где в 1922 г. выходит самая значительная книга поэта – “Тяжёлая лира”. Наступает момент, когда В. Ходасевич всё более и более сомневается, разочаровывается в правомерности путей развития революции, в её справедливости как таковой. “Тяжёлая лира” – это и мир напряжённого борения, поиска, мир, в котором сам поэт постоянно ищет и призывает искать:
Перешагни, перескочи,

Перелети, пере- что хочешь –

Но вырвись: камнем из пращи,

Звездой: сорвавшейся в ночи…


Сам потерял – теперь ищи…
Бог знает, что себе бормочешь,

Ища пенсне или ключи.

Сборник “Тяжёлая лира” завершается стихотворением “Баллада” о человеке-творце, задавленном и стесненном неустроенным бытом, серостью окружающей обстановки. Отличительной чертой этого последнего периода творчества поэта становится пристальное вглядывание в собственную душу и в души окружающих.

С акмеистическим течением связан творческий путь О. Э. Мандельштама (1891-1938). На первых этапах своего творческого развития Мандельштам испытывает определённое влияние символизма. Пафос его стихов раннего периода – отречение от жизни с её конфликтами, поэтизация камерной уединённости, безрадостной и болезненной, ощущение иллюзорности происходящего, стремление уйти в сферу изначальных представлений о мире (“Только детские книги читать”, “Silentium” и другие). Приход Мандельштама к акмеизму обусловлен требованием поэта “прекрасной ясности” и “вечности” образов. В произведениях 1910-ых годов, собранных в книге “Камень” (1913), поэт создаёт образ “камня”, из которого он “строит” здания, “архитектуру”, форму своих стихов. Для Мандельштама образы поэтического искусства – это “архитектурно обоснованное восхождение, соответственно ярусам готического собора”.

В творчестве Мандельштама выразилось стремление уйти от трагических бурь, времени во вневременное, в цивилизации и культуры прошлых веков. Поэт создаёт некий вторичный мир из воспринятой им истории культуры, мир, построенный на субъективных ассоциациях, через которые он пытается выразить своё отношение к современности, произвольно группируя факты истории, идеи, литературные образы (“Домби и сын”, “Европа”, “Я не слышал рассказов Оссиана…”). Это была своеобразная форма ухода от своего “века – властелина”. От стихов “Камня” веет одиночеством, тоской, мировой туманной болью.

В акмеизме Мандельштам занимал особую позицию. Недаром А. Блок, говоря позже об акмеистах и их эпигонах, выделил из этой среды Ахматову и Мандельштама как мастеров подлинно драматической лирики. Защищая в 1910 – 1916 гг. эстетические “постановления” своего “Цеха”, поэт уже тогда во многом расходился с Гумилёвым и Городецким. Мандельштаму был чужд ницшеанский аристократизм Гумилёва, программный рационализм его романтических произведений, подчинённых заданной пафосной патетике. Иным по сравнению с Гумилёвым был и путь творческого развития Мандельштама. Драматическая напряжённость лирики Мандельштама выражала стремление поэта преодолеть пессимистические настроения, состояние внутренней борьбы с собой. В его поздних стихах звучит трагическая тема одиночества, и жизнелюбие, и стремление стать соучастником “шума времени” (“Нет, никогда, ничей я не был современник”, “Стансы”, “Заблудился в небе»). В области поэтики он шёл от мнимой “материальности” “камня”, как писал В. М. Жирмунский, “к поэтике сложных и абстрактных иносказаний, созвучной таким явлением позднего символизма на западе, как поэзия Поля Валери и французских сюрреалистов...”.

Октябрьская революция вызвала дифференциацию в среде акмеистов и определила их различные пути в послереволюционные годы: одних расстреляли, другие закончили путь в эмиграции, третьи замолчали, не имея общего языка с советским народом. Ряд поэтов (А. Ахматова, С. Городецкий, М. Зенкевич) вошли в советскую литературу и отдали ей свой талант.

Наверное, самым ярким представителем школы акмеизма является Анна Ахматовой (А. А. Горенко, 1889-1966). “Только Ахматова пошла как поэт путями открытого ею нового художественного реализма, тесно связанного с традициями русской классической поэзии...” Блок назвал её “настоящим исключением” среди акмеистов. Но в то же время раннее творчество Анны Ахматовой выразило многие принципы акмеистической эстетики, воспринятые поэтессой в индивидуальном понимании. Характер миропонимания Ахматовой уже отграничивал её, акмеистку, от акмеизма.

11 июня 1889 года в дачном предместье Одессы у инженер-капитана 2-ого ранга Андрея Антоновича Горенко и его жены Инны Эразмовны (в девичестве Стоговой) родилась дочь Анна, ставшая уже шестым ребенком в семье. В 1891 году семья Горенко переехала в царское село, ныне город Пушкин, близ Царскосельского лицея, в местах, где витал пушкинский дух и величавость позапрошлого и прошлого века выражена в архитектуре и воспитана в природе. Там и прошли детство и отрочество Анны.

Первое стихотворение Ахматова написала в 11 лет. «Стихи начались для меня не с Пушкина и Лермонтова, а с Державина и Некрасова. Эти вещи наизусть знала моя мама».

Училась Анна Андреевна в Царскосельской Мариинской гимназии. По ее словам, «сначала плохо, потом гораздо лучше, но всегда неохотно». В Царском селе она в 1903 году познакомилась со своим будущим мужем – Николаем Гумилевым. Он был частым гостем в доме ее подруги, Валерии Сергеевны Тюльпановой. Детское увлечение Анны переросло в любовь.

В 1905 году Инна Эразмовна после развода с мужем, забрав детей, переехала в Крым. Целый год они жили в Евпатории, где Анна дома проходила курс предпоследнего класса гимназии. «…Я тосковала по Царскому Селу и писала великое множество беспомощных стихов». С 1906 года Анна жила у родственников в Киеве, где проходила последний класс Фундуклеевской гимназии, и в 1907 году поступила на высшие женские курсы. Курс был университетский, преподавали профессора. Но помещались курсы вне стен университета св.Владимира – правительство смотрело косо на высшее женское образование. Анна стала студенткой юридического факультета.

Живейший интерес вызвало изучение латыни. Знакомство с древними авторами, с латинской поэзией и прозой, по-видимому, не прошло для нее бесследно. Охотно штудировала молодая «юристка» историю права, римские кодексы.

Первые два курса училась с увлечением. Потом пошли узкопрактичные предметы, связанные с судебным делом, и интерес потух. В это же время она переписывалась с уехавшим в Париж Гумилевым, и впервые было опубликовано ее стихотворение «На руке твоей много блестящих колец…» в парижском русском еженедельнике «Сириус» (издатель Н.Гумелев).

Николай несколько раз делал Анне предложение, однако она отказывалась, пока, наконец, весной 1910 года не согласилась на брак. Анна Горенко и Николай Гумилев были обвенчаны в Николаевской церкви села Никольская слободка под Киевом. Их медовый месяц прошел в Париже. Это была первая поездка Ахматовой заграницу, она оставила неизгладимый след в ее памяти. Впоследствии, во время очередных визитов за рубеж, Анна Андреевна часто вспоминала Париж 1910 года и сравнивала свои впечатления. Тогда она была юной наивной девушкой, ее радовало и восхищало абсолютно все. В Париже Анна познакомилась с Модильяни, который создал несколько карандашных набросков ее портрета. Русская интеллигенция была настолько оторвана от западной, что Ахматова узнала о посмертной славе этого нищего итальянского гения лишь перед Второй Мировой войной. Со временем воспоминания немного потускнели, и все же Париж был и оставался для нее городом-мечтой.

После свадебного путешествия Ахматова с мужем поехали в Слепнево, тверское имение свекрови А.И.Гумилевой.

После 1910 года, приехав в Петербург, Анна Андреевна к Юридическим дисциплинам не вернулась. Она стала слушательницей Высших Историко-литературных курсов Раева. В это время она уже писала стихи, вошедшие в ее первую книгу.

Ахматова вошла в литературный круг, начала посещать «среды» Вячеслава Иванова, его пресловутую «Башню». Литературные «бдения» на «Башне» и все новое окружение сыграли немалую роль в формировании поэтических взглядов Ахматовой.

«Башня» являлась одним из центров тогдашнего литературного Петербурга. Там бывали известные поэты того времени: А.Блок, А.Белый, В.Брюсов, Ф.Сологуб, приходили артисты, ученые, художники.

«Башня» стала также местом профессионального изучения стиха, стиховедческого анализа, что было тогда внове.

На первых же осенних собраниях, вспоминал В.Пяст, стала появляться очень стройная, очень юная женщина в темном наряде. Выяснилось, что она пишет стихи. Однажды ее попросили выступить, и у слушателей сразу запечатлелись строчки:


У пруда русалку кликаю,

А русалка умерла.

(«Я пришла сюда, бездельница…»)
Успех и признание пришли сразу. Но Ахматова «осталась такой же скромной, как «вошла».

Как поэт, хозяин «Башни» В.Иванов, остался в истории русской поэзии примером талантливого стихослагателя. Но он не хотел ограничиваться ролью теоретика и аналитика стиха, не хотел быть «одним из поэтов», его снедало желание стоять во главе, в центре, определять своими суждениями литературное общественное мнение.

На собраниях, вспоминала Ахматова, он обычно никому не давал говорить. Его настойчивое диктаторство рождало у многих двойственное отношение «дружбы-вражды» к хозяину «сред». В записях Блока за 1911 год встречается такая фраза: «Происходит окончательное разложение литературной среды в Петербурге».

«В 1910 году явно обозначился кризис символизма, и начинающие поэты уже не примыкали к этому течению. Одни шли в футуризм, другие - в акмеизм. Вместе с моими товарищами по Первому Цеху поэтов – Мандельштамом, Зенкевичем и Нарбутом – я сделалась акмеисткой» - так писала Ахматова в автобиографии.

В обстановке распада и разноречий в символистском лагере возникла почва для создания новой поэтической группы. На первых порах «молодым» было важно не столько определить собственные пути, сколько отгородиться от опостылевшей «Башни», уже сказавшей свое слово.

Первое собрание «Цеха поэтов» состоялось на квартире у поэта Сергея Городецкого 20 октября 1911 года.

Первоначально акмеисты не были в конфронтации с символистами, Блок присутствовал даже на открытии «Цеха поэтов». Но двумя-тремя годами позже началась острая полемика.

Вхождение Ахматовой в литературу было внезапным и победительным. О раннем ее формировании знал, может быть, один ее муж, Николай Гумилев, летами ее старше лишь на три года, но к началу 10-ых годов уже признанный лидер нового, постсимволического течения, название которого – акмеизм, непререкаемый авторитет в глазах молодых поэтов, автор знаменитой книги «Путь конквистадоров» (1905). Анна Андреевна рассказывала, как показала Гумилеву стихи, и он посоветовал заняться ей танцами. Но вскоре, во время африканского путешествия Гумилева, готов был «Вечер». Эта первая книга вышла в свет в 1912 году. Вскоре Гумилев писал ей: «Твои строки о «приморской девчонке»…мало того, что нравятся мне, они меня пьянят…»

В тетрадях Анны Ахматовой есть записи: «Все считают меня украинкой. Во-первых, оттого фамилия отца моего Горенко, во-вторых, оттого, что я родилась в Одессе и кончила Фундуклеевскую гимназию, в-третьих, и главным образом, потому что Гумилев писал:
«Из города Киева,

Из логова Змиева,

Я взял не жену, а колдунью…»

Под псевдонимом «Анна Ахматова», который впоследствии стал ее фамилией, она впервые опубликовала стихотворение «Старый портрет» («Всеобщий журнал», №3) в 1911 году. В кратких автобиографических записках Анна Ахматова писала: «Назвали меня в честь бабушки Анны Егоровны Мотовиловой. ЕЕ мать была татарской княжной Ахматовой, чью фамилию, не сообразив, что собираюсь быть русским поэтом, я сделала своим литературным именем». Так Анна Горенко, которую считали украинкой, стала русским поэтом с татарской фамилией.

Вскоре после выхода «Вечера» наблюдательный К.И.Чуковский отметил в ней черту «величавости», той царственности, без которой нет ни одних воспоминаний об Анне Андреевне. Он писал, что это была «не спесивость, не надменность, не заносчивость, а именно величавость». Ее внешний облик – «патрицианский профиль», скульптурно очерченный рот, поступь, взор, осанка – отчетливо и красноречиво выражало личность, ее богатство, ее духовность. Недаром создавали портреты Ахматовой многие художники, запечатлели ее облик и современники-поэты:

В начале века профиль странный

(Источен он и горделив)

Возник у лиры.

(С.Городецкий)

Гордость и простота на редкость гармонично сливались в ней. Простота не была показной, гордость – кичливой.

В описании ее внешности тоже сложился некий стереотип, идущий от фотографии и портретов начала 20-ых годов, - «Ахматова с челкой». Один из лучших ее портретов написал Петров-Водкин.

У Ахматовой были блестящие предшественники (Блок, Брюсов, Белый, Бальмонт). Но учителем она всегда называла Иннокентия Анненского, необычайного поэта, одиноко вызревшего в глуши поэтического безвременья, чудесно вырастившего стих раньше блоковского поколения. По странному совпадению два поэта дышали воздухом Царского Села, где, как известно, Анненский был директором гимназии. Он был предтечей новых школ, незнаемым и неосознанным.

Кто был предвестьем, предзнаменованьем,

Всех пожалел, во всех вдохнул томленье-

И задохнулся…

Так позже писала о нем Ахматова в стихотворении «Учитель».

Ахматова не создавала своей системы символов, в отличие от Блока и его современников. Как и ее учитель, Ахматова уходит от изысканных чувств в изысканной обстановке к народной речи и народному обиходу, опираясь на мифологическую и фольклорную символику, на поэтику народной песни.

О своей дальнейшей жизни Ахматова писала так: «Весну 1911 года я провела в Париже, где была свидетельницей первых триумфов русского балета. В 1912 году проехала по Северной Италии (Генуя, Пиза, Флоренция, Болонья, Падуя, Венеция). Впечатление от итальянской живописи и архитектуры было огромно: оно похоже на сновидение, которое помнишь всю жизнь.

1 октября 1912 года родился мой единственный сын Лев».

Жизнь Ахматовой с Гумилевым была полна сложностей и драматизма. Отношения двух поэтов такого масштаба, сопротивление одного таланта диктату другого уже по себе драматичны. Семейная жизнь с Гумилевым была яркой, но кратковременной – фактически брак распался в 1914 году, когда Гумилев добровольцем, записавшись в лейб-гвардии Уланский полк, ушел на фронт.

В 1914 году вышел второй сборник - «Четки», принесший ей всероссийскую славу, породивший многочисленные подражания и утвердивший в литературном сознании понятие «ахматовской строки». Как сказала Ахматова, «жизни ему было отпущено примерно шесть недель».

15 августа 1915 года умер отец Ахматовой.

Осенью того же года в связи с обострением хронического туберкулезного процесса в легких Анна Андреевна лечилась в Финляндии. «На этот раз расставание с Петербургом оказалось вечным. Мы вернулись не в Петербург, а в Петроград, из 19 века сразу попали в 20, все стало иным, начиная с облика города. Казалось, такая маленькая книга любовной лирики начинающего автора, как «Четки», должна была потонуть в мировых событиях. Время распорядилось иначе.

Каждое лето я проводила в бывшей Тверской губернии в пятнадцати верстах от Бежецка. Это не живописное место: распаханные ровными квадратами на холмистой местности поля, мельницы, трясины, осушенные болота, «воротца», хлеба, хлеба…Там я написала очень многие стихи «Четок» и «Белой стаи».

С началом Первой мировой войны Ахматова резко ограничила свою публичную жизнь. В это время она заболела туберкулезом, долго лечилась, много времени проводила за чтением классики – Пушкина и Баратынского. Это повлияло на ее будущее творчество, сказалось на поэтической манере. Ахматова не была новатором, но была хранительницей, а точнее – спасительницей классических традиций, она сохранила в своем стихе и Пушкина, и Блока, и Гумилева, и Кузмина.

В 1917 году у нее вышел сборник «Белая стая». Маяковский так сказал о ее творчестве: «Стихи Ахматовой монолитны и выдержат давление любого голоса, не дав трещины». Мнение самой Ахматовой о сборнике «Белая стая» было таково: «К этой книге читатели и критики не справедливы. Почему-то считалось, что она имела больше успеха, чем «Четки». Этот сборник появился при еще более грозных обстоятельствах. Транспорт замирал – книгу нельзя даже было послать в Москву, она вся разошлась в Петрограде. Журналы закрывались, газеты тоже. Поэтому в отличие от «Четок» у «Белой стаи» не было шумной прессы. Голод и разруха росли с каждым днем. Как ни странно, ныне все эти обстоятельства не учитываются».

В том же году она проводила Гумилева за границу, в Русский экспедиционный корпус и в 1918 году, когда он вернулся из Лондона в Петроград, окончательно порвала с Николаем отношения. В последний раз вместе они поехали на Троицу к сыну в Бежецк. В 1918 году они развелись.

Вторым мужем Ахматовой стал ассириолог, знаток Древнего Востока, Владимир Казимирович Шилейко. Они познакомились осенью 1918 года в Шереметевском дворце. Сначала они жили в Москве, в 3-ем Зачатьевском переулке, но вскоре переехали в Петербург, в квартиру в Мраморном дворце. К Ахматовой и Шилейко в их жилище в Мраморном дворце несколько раз приходил Гумилев и приводил с собой сына.

Судьба первого мужа Ахматовой трагична. Н.Гумилев был расстрелян в 1921 году по обвинению в контрреволюционном заговоре. Их сын – Лев – известный ученый историк, востоковед. Он дважды был арестован, прошел сталинские лагеря.

Еще до второго замужества Анна Ахматова пережила несколько бурных романов. Первый с поэтом и критиком Н.В.Недоброво, который написал первую статью о творчестве поэтессы. В 1919 году он скончался в Крыму от туберкулеза. Героем второго романа стал Борис Анреп, офицер Белой гвардии, участник Гражданской войны. Их встречи были редки и мимолетны, однако он оставил свой след в творчестве поэтессы. В 1919 году Анреп покинул страну.

В 1918 году распавшийся в годы войны «Цех поэтов» был восстановлен. К возрожденному «Цеху» Ахматова не примкнула. С акмеизмом ей стало не по пути. Причины были достаточно серьезны: поэтические позиции Ахматовой и акмеизма далеко не совпадали с самого начала.

Первые послереволюционные годы Ахматовой были отмечены острыми лишениями и отдалениями от литературной среды. Однако после развода с Шилейко, смерти Блока и расстрела Гумилева осенью 1921 года она вернулась в мир «живых людей», начала участвовать в литературных вечерах, в работе писательских организаций, публикуется в периодических изданиях. В этом же году читатели увидели еще два сборника ее стихов: «Подорожник» и «Anno Domini».

В названных книгах Ахматова в основном оставалась автором любовной лирики. Важно содержание личности, заложенное в стихах, глубина чувства, новое понимание его. Так сказал А.Твардовский о ее творчестве: «Оно отличается необычайной сосредоточенностью и взыскательностью нравственного начала». Любовь у Ахматовой почти никогда не предстает в спокойном ожидании. Чувство, само по себе острое и необычайное, получает дополнительную остроту и необычайность, появляясь в предельном кризисном выражении – взлета или падения, первой пробуждающейся встречи или совершившегося разрыва, смертельной опасности или смертельной тоски.

И все же уже тогда Ахматова слышала не только голос любовного чувства. В стихотворении «Июль 1914 года» есть услышанное ей пророчество:



Сроки страшные близятся. Скоро

Станет тесно от свежих могил.

Ждите глада, и труса, и мора,

И затменья небесных светил.
Только нашей земли не разделит

На потеху себе супостат:

Богородица белый расстелет

Над скорбями великий плат.

Образ Богородицы, церковная символика и лексика литургии являются одним из признаков поэтической системы Ахматовой тех лет. В том сказывается народное ощущение приближающегося Апокалипсиса.

В 1922 году она в третий раз вышла замуж, за искусствоведа и музейщика Николая Николаевича Пунина. Осенью 1923 года переселилась к нему, во внутренний (садовый) флигель Шереметевского дворца – Фонтанного Дома, но продолжала бывать в Мраморном дворце, у Шилейко, заботясь о нем, и о его собаке. Весной 1925 года – новая вспышка туберкулезного процесса в легких. В этом же году Ахматова начала изучать Пушкина и архитектуру Петербурга; ее исключили из Ленинградского отделения Всероссийского Союза писателей как непролетарного поэта.

В 1924 новые стихи Ахматовой публиковались в последний раз перед многолетним перерывом. На ее имя был наложен негласный запрет, в печати появились только переводы.

Почти двадцатилетнее последующее молчание Ахматовой было связано со многими причинами. Какие-то годы она почти не писала. Политика печати тех лет, сперва пролеткультовщина, потом диктат Рапа, постоянное жесткое требование выполнять «социальный заказ» тоже не способствовали и не благоприятствовали ей. Но были и другие причины, чисто литературные, обстоятельства вкуса и читательского настроения, о которых обычно говорится гораздо меньше при объяснении почти полного ахматовского исчезновения из литературы.

В июне – июле 1927 года Ахматова лечилась в Кисловодске в санатории Центральной комиссии по улучшению быта ученых (ЦКУБУ), где встретилась с Маршаком, Качаловым, Станиславским.

27 октября 1935 были арестованы Н.Лунин и Лев Гумилев – сын Ахматовой, из-за чего она срочно выехала в Москву. Здесь 30 октября Анна Андреевна с помощью М.Булгакова написала письмо к Сталину с просьбой об облегчении участь мужа и сына. В этих хлопотах Ахматовой приняли деятельное участие Л.Сейфулина, Э.Герштейн, Б.Пастернак, Б.Пильняк. Их освобождают. В 1937 году НКВД готовило материалы для обвинения ее в контрреволюционной деятельности.

В январе 1936года Ахматова вместе с Пастернаком ходила в прокуратуру СССР с просьбой о смягчении участи О.Мандельштама. Его отправили в ссылку на год. Пятого февраля этого же года она поехала навестить сосланных в Воронеж Мандельштамов. В конце мая 1937 года срок ссылки Мандельштама закончился, он вместе с женой вернулся в Москву, после чего Анна Андреевна сразу же отправилась навестить друзей.

В 1938 году снова арестовали сына Ахматовой. Стихи этого времени, полные скорби и страданий, составили цикл «Реквием». Когда Ахматова писала «Реквием», это был плач по «моему народу», участь которого разделили её близкие. Она вспоминала о страшной очереди у ленинградской тюрьмы «Кресты»: ей пришлось там стоять часами, сжимая в окоченевших пальцах узелок с передачей - сначала для мужа, потом для сына. Трагическая судьба объединила Ахматову с сотнями тысяч русских женщин. «Реквием» - плач, но плач гордый - стал самым знаменитым её произведением.

Весной 1938 года в Петербург тайно приехал Мандельштам, где и произошла его последняя встреча с Ахматовой. В ночь с 1 на 2 мая его арестовали. А 27 сентября он скончался во Владивостокском пересыльном лагере на Второй речке, где и был похоронен, о чем Ахматова узнала лишь в начале 1939 года.

В 1938 же году 19 сентября она рассталась с Луниным, но осталась жить в той же квартире, т. к. иной жилплощади у неё не было.

27 сентября военным трибуналом Ленинградского военного округа Лев Гумилев был приговорен к 10 годам исправительно-трудовых лагерей, но военная коллегия Верховного суда СССР не утвердила вынесенный Льву приговор, и дело было направлено на дополнительное расследование. В 1939 году 26 июля решением Особого совещания при НКВД СССР Лев Гумилев осужден на 5 лет исправительно-трудовых лагерей.

Только в 1940 году вышел новый ленинградский сборник стихов Ахматовой «Из шести книг», прошедший строгую цензуру. Однако вскоре сборник тоже изъяли из библиотек.

25-30 августа Анна Андреевна гостила на даче у Пастернака в Переделкино.

В 1941 году Анна в Москве в первый и последний раз лично встретилась с Мариной Цветаевой.

6 сентября произошла первая массированная бомбежка Ленинграда, в результате которой сгорели Бадаевские продовольственные склады; в осажденном городе начался голод. 28 сентября по решению властей Ахматову эвакуировали из-за дистрофических отеков—сначала в Москву, затем в Чистополь, оттуда с семьей К.И. Чуковского через Казань в Ташкент.

Про этот период сама Ахматова вспоминала так: «Отечественная война 1941 года застала меня в Ленинграде. В конце сентября, уже во время блокады, я вылетела на самолете в Москву. До мая 1944 года я жила в Ташкенте, жадно ловила новости о Ленинграде, о фронте. Как и другие поэты, часто выступала в госпиталях, читала стихи раненым бойцам. В Ташкенте я впервые узнала, что такое в палящий жар древесная тень и звук воды. А еще я узнала, что такое человеческая доброта: в Ташкенте я много и тяжело болела».

В это время, 10 мая 1943 года, закончился срок ссылки Льва Гумилева; в конце 1944-го, преодолев сопротивление лагерных начальников, он добровольцем, как когда-то и его отец, ушел на фронт. В мае 1943 года вышел сборник стихов Ахматовой «Моя азиатка».

15 мая 1944 года Ахматова вылетела в Москву, где жила на Большой Ордынке у Ардовых. «В мае я прилетела в весеннюю Москву, уже полную радужных надежд и ожиданий победы». В июне она вернулась в Ленинград, выезжала на Ленинградский фронт с чтением стихов. О своей встрече с городом она вспоминала так: «Страшный призрак, притворяющийся моим городом, так поразил меня, что я описала эту мою с ним встречу в прозе. Тогда же возникли очерки «Три сирени» и «В гостях у смерти» - последние о чтение стихов на фронте в Териоках. Проза всегда казалась мне тайной и соблазном. Я с самого начала все знала про стихи – я никогда ничего не знала о прозе. Первый мой опыт все очень хвалили, но я конечно не верила. Позвала Зощенко. Он велел кое-что убрать и сказал, что с остальными согласен. Я была рада. Потом после ареста сына, сожгла вместе со всем архивом».

В декабре этого же года проходил творческий вечер в доме писателей, куда была приглашена и Ахматова.

После войны Ахматову посетил английский историк, журналист и политический деятель Иссая Берлин, что вновь навлекло на нее гнев Сталина.

Позже, в первой половине 1946 года, творческие вечера следовали один за другим, и везде Ахматову ждал восторженный прием. Казалось бы, триумф. Но 16 августа вышло постановление, и творчество таких писателей как Ахматова, Зощенко и им подобных, как идеологически чужое, было предано анафеме. В связи с этим постановлением из печати не вышли уже подготовленные сборники А.Ахматовой. 1 сентября было решено Анну Андреевну и Зощенко из Союза Советских писателей.

В 1948 году одной из первых она слушала в авторском чтении первые главы из романа «Доктор Живаго» у Пастернака в Лаврушенском переулке. В это время Ахматова бедствовала. С трудом Пастернак выхлопотал для нее 300 рублей в Литфонде.

В 1949 году одного за другим, арестовали сначала Н.Н.Пунина, а затем 6 ноября снова ее сына приговорили к 10 годам исправительно-трудовых лагерей.

Но Ахматова не описывает своего ужаса, достоинство не покидает ее даже в минуты ожидания гибели от рук Сталина. Она иногда роняет строчки. Не о том ли времени:

И гибель выла у дверей.

И ухал черный сад как, филин,

И город смертно обессилен,

Был Трои в этот час древней.

В течение всего 1850 года она пыталась вызволить из рук Сталина единственного сына, но безуспешно.

19 января 1951 года по предложению Ал.Фадеева Ахматова была восстановлена в Союзе писателей, когда Ахматова написала стихи к юбилею Сталина.

В мае того же года у нее был первый инфаркт Миокарда. Перед отъездом в больницу от Ардовых вызвала Э.Герштейн и передала ей на хранение рукописи и документы. В ожидании «скорой» выкурила последнюю сигарету. Она курила 3о лет – с 1921 года.

27 июня ее уже выписали из больницы, после чего Ахматова жила у Ардовых.

В марте 1952 года вместе с семьей Пунина была выселена из Фонтанного Дома на ул. Красной Конницы, а 21 августа 1953 года умер Николай Николаевич Пунин в воркутинском лагере, в поселке Абезь.

В мае 1955 года ленинградское отделение Литфонда выделило Анне Андреевне дачный домик в писательском поселке Комарове; это свое жилище она называла «будкой».

В 1956 году, 4 марта, в канун роковой годовщины – смерти Сталина – в присутствии Л.К.Чуковской Ахматова произнесла историческую фразу: «Теперь арестанты вернутся, и две России глянут друг другу в глаза: та, что сажала, и, та, которую посадили. Началась новая эпоха».

«Третья слава» Ахматовой наступила после смерти Сталина и длилась лет 10 (Анна Андреевна еще успела застать начало новой к ней подозрительности, длившейся 2 десятилетия).

Она часто бывала тогда в Москве, подолгу жила у друзей и охотно общалась с молодой поэзией.

15 апреля 1956 года вернулся из лагеря Лев Николаевич.

А в 1960 году 21 мая у Анны Андреевны началась межреберная невралгия, принятая врачом «скорой» за инфаркт. С этим диагнозом ее госпитализировали в Боткинскую больницу. В октябре 1961 года Ахматова была госпитализирована в хирургическое отделение Первой Ленинградской больницы в связи с обострением хронического аппендицита. А после операции – третий инфаркт миокарда. Новый 1962 год она встретила в больнице.

В августе 1962 года Ахматова была выдвинута на Нобелевскую премию, но она присуждена другому поэту. В этом же году 8 декабря у Н.Н.Глен впервые записала на бумагу «Реквием».

В Москве, в музее В.В.Маяковского 30 мая 1964 года был проведен торжественный вечер, посвященный 75-летию Анны Андреевны. Величавость, рано в ней отмеченная всеми, кто с ней встречался, была подкреплена в те годы преклонным возрастом. Но это было не полным впечатлением, отчасти подготовленными ее стихами и рассказами о ней. В общении Анна Андреевна была необычайно естественна и проста. Охотно слушала стихи. Охотно их читала. Умела разговаривать откровенно и задушевно. И особо поражала несравненным своим остроумием. Это не была простая шутливость или желание позабавить. Это была истинная острота ума, глубокого, иронического, беспощадного и часто печального.

1 декабря 1964 года Ахматова выехала в Италию на чествование по случаю присуждения премии «Этна-Таормина», где ей был оказан торжественный прием. 12 декабря в замке Урсино ей вручили литературную премию «Этна-Таормина» - за 50-летие поэтической деятельности и в связи с выходом в Италии сборника ее избранных произведений. А 15 декабря Оксфордский университет (Англия) принял решение присвоить Анне Ахматовой степень почетного доктора литературы; 5 июня 1965 года в Лондоне состоялась торжественная церемония облачения ее в мантию доктора литературы.

В начале октября 1965 года вышел последний прижизненный сборник стихотворений и поэм – знаменитый «Бег времени». 19 октября состоялось ее последнее публичное выступление на торжественном вечере в Большом театре, посвященном 700-летию со дня рождения Данте.

Тяжелая сердечная болезнь уже давно подтачивала ее силы. Крепостью воли, твердостью, самообладанием она побеждала свой недуг, никогда не поддаваясь ему. Но смерть приближалась к ее изголовью, и она это чувствовала.

А я уже стою на подступах к чему-то,

Что достается всем, но разною ценою…

На этом корабле есть для меня каюта

И ветер в парусах – и страшная минута

Прощания с моей родной страной.
И рядом стоящие строки:
Я была на краю чего-то,

Чему верного нет названья…

Зазывающая дремота,

От себя самой ускользание… («Смерть»).
Чувства Ахматовой не покрывались пеплом прожитых годов, не дряхлели. И хотя физические силы слабели, Анна Андреевна была полна творческих замыслов. Прежде всего, она намеревалась завершить многолетнюю работу о последних годах Пушкина. Но этим планам не суждено было осуществиться. В Москве, вскоре после выступления на вечере памяти Данте, она слегла. Это был четвертый инфаркт. Как всегда, Анна Андреевна в полном присутствии духа, хладнокровно и стойко переносила болезнь. С волнением и тревогой друзья следили за ходом болезни. Выздоровление шло успешно.

После выхода их больницы Ахматова провела некоторое время в Москве. Ее перевезли в Домодедово, в подмосковный санаторий для выздоравливающих. Анна Андреевна чувствовала себя хорошо и бодро, успокаивала друзей. Роковая минута наступила совершенно неожиданно. На следующее утро после приезда в санаторий, 5 марта 1966 года, в присутствии врачей и сестер, пришедших в палату, чтоб осмотреть ее и снять кардиограмму, ей стало плохо. Все средства, которыми, располагает медицина, были пущены вход, но усилия оказались тщетными.



Гражданская панихида по ней происходила в тесном помещении морга Института Склифосовского без всякого предварительного оповещения. Из тогдашнего руководства Союза писателей никто не явился. Церемонию открыл, сдерживая слезы, Арсений Тарковский, хорошо говорил Лев Озеров. Потом друзья и ученики увезли прах Ахматовой в Ленинград, где она была отпета в храме Николы Морского и похоронена на кладбище в Комарове, где она проводила летние и осенние месяцы последних лет жизни.

Поэзия Анны Ахматовой облагораживает чувства, возвышает, очищает душу. Она стала драгоценнейшим достоянием ума и сердца русского читателя.




Ахиллесова пята нередко укрыта в голове. Лешек Кумор
ещё >>