На пространстве СНГ языковая политика и статус русского языка в СССР и государствах постсоветского - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1страница 2
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Россия на пространстве безопасности СНГ 1 148.03kb.
Геополитика стран СНГ и Балтии. Россия и страны Балтии 1 63.42kb.
Л. М. Паскарь публикации 2006-2010 1 14.1kb.
О ходе переписи населения в странах СНГ 1 106.39kb.
Содружество Независимых Государств межгосударственный координационный... 9 1001.18kb.
«Языковая норма и практика (причины нарушения норм русского литературного... 1 151.65kb.
'271. 12 Норма. Языковая норма В. А. Колесник1 1 195.27kb.
Языковая политика и языковое законодательство как один из факторов... 1 39.75kb.
Языковое образование как форма реализации языковой политики государства л. 1 90.13kb.
Международное наблюдение за выборами в органы государственной власти... 7 1227.36kb.
Выступление на шмо учителей русского языка и литературы Педагогическая... 1 70.15kb.
Аналитическая записка «Либерального клуба» №8/2011 14 июля 2011 г. 1 80.88kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

На пространстве СНГ языковая политика и статус русского языка в СССР и государствах - страница №1/2

«Вестник Московского Университета.Международные отношения и мировая политика. Серия 25».-2012.-№1.-С.155-178.

НА ПРОСТРАНСТВЕ СНГ

ЯЗЫКОВАЯ ПОЛИТИКА И СТАТУС РУССКОГО ЯЗЫКА

В СССР И ГОСУДАРСТВАХ ПОСТСОВЕТСКОГО ПРОСТРАНСТВА
Арутюнова М.А. - старший преподаватель кафедры информа­ционного обеспечения внешней политики факультета мировой политики МГУ имени М.В. Ломоносова

(e-mail: ama.fmp.msu@mail.ru).

В статье рассмотрены особенности языковой политики в СССР и государствах постсоветского пространства. Выявлены сложные взаи­моотношения между государственным языком СССР и национальны­ми языками союзных республик, показана важность учета языкового многообразия и проблем национальной идентичности. Раскрыты фак­торы, определяющие статус и особенности применения русского и на­циональных языков в постсоветских государствах, рассмотрен процесс взаимовлияния государственной и языковой политики. Специфика языковой политики в этих странах показана в контексте проблем функционирования и особенностей статуса русского языка. Отмече­но, что страны бывшего СССР и в дальнейшем будут иметь много общего в языковом развитии.

Ключевые слова: постсоветское пространство, языковая политика, языковая ситуация, национальная политика, многонациональное го­сударство, национальная идентичность, языковой вопрос, языковой плюрализм, национальный язык, государственный язык, официаль­ный язык, родной язык, язык межнационального общения, лингво-культурное сообщество.

Языковая политика всегда является органической частью обще­политического курса государства, «будь то внутренняя политика по отношению к тем или иным классам или социальным группам в национально-гомогенном государстве или внешняя политика в отношении тех или иных стран или групп стран, или же, наконец, национальная политика в многонациональном государстве» [49, с. 8].

Языковая политика, являясь составной частью государственной национальной политики, отражает и отношение власти к языко­вому вопросу, а также степень автономии народов. Государство, обычно заинтересованное в сохранении существующей языковой ситуации, может изменить ее в пользу политической стабильности и защиты национальной идентичности различных групп населе­ния. Самым оправданным и эффективным способом оказывается распространение единого государственного языка. В многонациональном государстве он прежде всего призван обеспечить взаимо­понимание между народами, которые, становясь двуязычными (часто вынужденно), усматривают в этом элемент принудительно­сти, что задевает национальные чувства многих людей. В подоб­ных случаях языковые проблемы связываются с национальными и приводят к политической нестабильности, часто сопровождаю­щейся конфликтами, в том числе языковыми, хотя во многих раз­витых странах (так было и в СССР) власти в решении всех проти­воречивых вопросов обычно стараются прийти к разумному и безболезненному компромиссу, когда миноритарные языки (как национальные, так и языки народностей) пользуются многими пра­вами государственного языка: на них открываются школы, театры, издаются газеты и журналы, их используют в местном самоуправ­лении, радио- и телевещании и даже в выборах.

По-иному сложилась судьба русского языка. После распада СССР он утратил статус государственного языка и языка межнациональ­ного общения, а в настоящее время в некоторых республиках пост­советского пространства либо вообще не имеет определенного статуса, либо признан языком «неграждан». Только взвешенная языковая политика способна обеспечить наиболее подходящий в каждой конкретной стране научно обоснованный подход к реше­нию столь важного вопроса, как определение статуса русскоязыч­ного населения постсоветских стран и статуса русского языка.

В настоящее время актуальность и острота вопроса очевидны, поэтому, опираясь в первую очередь на нормативные документы, а также научные исследования в области национально-языковой политики, в данной статье мы поставили цель проанализировать языковую политику именно на постсоветском пространстве. Од­нако подобный анализ, с нашей точки зрения, невозможен без учета соотношения политики и языка в СССР, поскольку бывшие союзные республики на протяжении нескольких десятков лет со­ставляли не только единое геополитическое, но и единое языковое пространство, поэтому еще определенное время могут сохранять много общего в языковом развитии.
* * *

В годы советской власти языковая политика была одним из центральных элементов национальной политики. Именно поэтому любое изменение государственного и партийного курса в отноше­нии стратегии взаимодействия с народами, населявшими СССР, трансформировало саму природу понимания языкового вопроса. К тому же помимо неоднородности советской языковой политики, взятой в диахронном срезе, в ее рамках существовали неизбежные различия формального официально-идеологического компонента, с одной стороны, и конкретно-практической управленческой составляющей — с другой, соотносимые друг с другом как должное и сущее1.

В первые годы утверждения и развития советской власти (вплоть до конца 1920-х годов) отношение государства к вопросу государственного языка и степени языковой автономии народов, населявших страну, определялось подчеркнуто плюралистическим подходом, лежавшим в контексте концепции пролетарского ин­тернационализма. Теоретические основы разработки языковой по­литики и обоснование характера должного отношения к ней соци­алистического государства нашли отражение в комплексе работ В.И. Ленина по национальному вопросу, создание большей части которых пришлось на период с 1912 по 1914 г. Квинтэссенцией этого подхода стало содержание небольшой статьи В.И. Ленина «Нужен ли обязательный государственный язык», в которой, в частности, сказано: «Мы, разумеется, стоим за то, чтобы каждый житель России имел возможность научиться великому русскому языку. Мы не хотим только одного: элемента принудительности. Мы не хотим загонять в рай дубиной» [24, с. 292]. Обратный этому подход, базирующийся на понимании «единства власти» как осно­вы государственности, а государственного языка — как «орудия этого единства», подвергся критике как выражение идеологии ве­ликодержавности и национализма доминирующего этноса [24, с. 291]. Конкретно-практическое выражение ленинской идеи язы­кового плюрализма заключалось в соблюдении двух основопола­гающих принципов: политического, закреплявшего «отсутствие обя­зательного государственного языка», и культурно-педагогического, состоявшего в преподавании «на всех местных языках» [24, с. 292].

Первый принцип был выражен в Декларации прав народов России 1917 г., провозгласившей «равенство и суверенность наро­дов России», равно как и «свободное развитие национальных меньшинств и этнографических групп», что открывало путь к прак­тической реализации ленинской концепции национального и язы­кового плюрализма.

Второй принцип был отражен в Программе Российской комму­нистической партии (большевиков), принятой на VIII партийном съезде в марте 1919 г. РКП(б) рассматривала школу как «орудие коммунистического перерождения общества», а одним из основ­ных условий полноценной реализации коммунистических идей определяла «полное осуществление принципов единой трудовой школы, с преподаванием на родном языке». Система ликвидации безграмотности, внедрение которой началось с изданием Декрета

СНК РСФСР от 26 декабря 1919 г., конкретизировала данное по­ложение, обязав к всеобщему обучению грамотности с правом вы­бора обучающимся русского или родного языка.

Как следствие Конституция РСФСР 1918 г. также была лишена каких-либо упоминаний о наличии единого государственного языка, но вводила в 5-й главе в качестве одного из основополагаю­щих принципов советского государства равенство граждан незави­симо от их расовой и национальной принадлежности.

Именно с того момента с формально-юридической точки зрения советское руководство сознательно отказалось от правовой катего­рии «государственный язык». В дальнейшем ни одна из советских Конституций не содержала никаких специфических положений по этому вопросу. Вместе с тем в первой Конституции СССР 1924 г., хоть и не прямо, но де-факто был утвержден перечень официальных языков — языков государственного управления и делопроизвод­ства. В 24-й статье Конституции русский, украинский, белорус­ский, грузинский, армянский и «тюрко-татарский» (современный азербайджанский) языки определены в качестве общеупотреби­тельных, поэтому публикация на них всех нормативных правовых актов, имевших общесоюзное значение, стала обязательной. До­полнительный статус этим шести языкам придавал и факт их ис­пользования в государственной символике, что было установлено 70-й статьей Конституции. С того же момента и до распада СССР на советских денежных знаках можно было видеть обозначения на официальных языках союзных республик. Таким образом, именно с 1924 г. на государственном уровне была признана возможность использования каких-либо других языков, отличных от русского, что резко контрастировало с официально проводимой политикой русификации.

В последующие годы перечень официальных языков СССР на­чал расти. После образования в середине 1920-х годов Туркмен­ской и Узбекской ССР, а затем выделения из состава последней Таджикской ССР в Конституцию СССР в 1931 г. были внесены по­правки, расширившие перечень языков Союза узбекским, турк­менским и таджикским соответственно.

Помимо этого активно развивались сами языки различных на­родностей Советского Союза. Некоторые бесписьменные языки малых народов Кавказа, Сибири, Дальнего Востока и других реги­онов страны получили собственную письменность, созданную на основе кириллицы, внедрение которой шло путем издания специ­фической для данных лингвокультурных сообществ периодики и литературы. Параллельно с этим проходила реформа ряда сложив­шихся языков: начиная с реформы русской орфографии 1918 г. и заканчивая внедрением «Нового алфавита» среди тюркоязычных народов, в целом завершившимся к концу 1930-х годов. Дорогу подобным реформам открывал низкий уровень грамотности среди населения страны, поэтому для большей части людей (исключая интеллигенцию) изучение уже измененных норм происходило впервые, что не требовало коренной перестройки сознания.

После завершения эпохи внутрипартийной борьбы и обретения И.В. Сталиным роли единоличного лидера советского государства языковая политика, равно как и политика национальная, приоб­рела двойственный характер.

В официально-идеологическом плане ленинский тезис о язы­ковом плюрализме не был изменен. Еще в 1929 г. И.В. Сталин утверждал, что «период победы социализма в одной стране не дает условий, необходимых для слияния наций и национальных язы­ков, что, наоборот, этот период создает благоприятную обстановку для возрождения и расцвета наций, ранее угнетавшихся царским империализмом» [41, с. 345]. Непременным условием культурной революции И.В. Сталин тогда считал развитие языков народов Союза: «Миллионные массы народа могут преуспевать в деле куль­турного, политического и хозяйственного развития только на род­ном, на национальном языке» [41, с. 355].

Конституция СССР 1936 г. также не противоречила концепции языкового плюрализма. Во-первых, в правовой дискурс было вне­дрено понятие языка территориальной единицы Союза: союзной республики, автономной республики и автономной области. Обя­зательным к использованию такой язык оказывался в рамках судо­производства в пределах соответствующей территориальной еди­ницы, что, впрочем, не препятствовало праву пользования родным языком, равно как и праву сторон процесса прибегать к услугам переводчика в случае такой необходимости. Помимо этого законы СССР необходимо было переводить на все языки союзных респу­блик. Во-вторых, в Конституции было также провозглашено право граждан СССР на получение школьного образования на родном языке. В-третьих, обозначения на языках союзных республик по- прежнему были обязательными в государственной символике. Тем самым положения Конституции 1936 г. по вопросам языковой по­литики имели лишь то принципиальное отличие, что окончатель­но закрепляли право определения статуса языка за входящими в Советский Союз политико-территориальными образованиями.

Однако этот формально-правовой аспект не всегда соответство­вал реальной политической практике. С 1930-х годов провозгла­шенный В.И. Лениным баланс русского и национальных языков территориальных единиц Союза постепенно нарушался.

Политика ликвидации безграмотности, направленная в первую очередь на взрослое население страны, принесла свои ощутимые плоды уже к концу второго десятилетия советской власти. В связи с этим новой главной целью становилось поддержание соответствующего образовательного уровня в среде подрастающего поколения, для чего с 1930 г. начали внедрять систему всеобщего обязательного начального обучения. Место русского языка в образовательном стандарте окончательно было определено 13 марта 1938 г. в связи с изданием Постановления ЦК ВКП(б) и СНК СССР «Об обяза­тельном изучении русского языка в школах национальных рес­публик и областей». Это решение поставило точку в длительной внутрипартийной полемике о роли языка в развитии советского общества, проходившей в контексте более масштабной идеологи­ческой дискуссии о приоритетности мировой революции или со­циалистического строительства в рамках одной страны, где победу одержал поддерживаемый И.В. Сталиным второй подход.

В 1940—1950-е годы утвердившаяся в СССР языковая политика оставалась неизменной: несмотря на развитие национальных средств массовой информации (национальной периодики, радио- и телевещания), русский язык был доминирующим, причем уси­ливал свои позиции в национальных республиках. Способствова­ли этому и такие меры, как унификация письменности народов СССР, перевод на рубеже 1930—1940-х годов знаково-символьных систем национальных языков на кириллическую основу и сверты­вание эксперимента по внедрению «Нового алфавита» с латинской графической основой.

В результате фактический доминирующий статус русского язы­ка был окончательно закреплен в рамках очередной Программы Коммунистической партии Советского Союза, утвержденной на XXII съезде КПСС в 1961 г. Фактический статус русского языка как первого среди равных языков СССР получил идеологическое обоснование в виде формулы «языка межнационального обще­ния», а его освоение (в процессе «добровольного изучения») должно было способствовать «взаимному обмену опытом и приобщению каждой нации и народности к культурным достижениям всех дру­гих народов СССР и к мировой культуре» [36].

Возможность «пользоваться родным языком и языками других народов СССР» наряду с правом «обучения в школе на родном языке» гарантировала Конституция 1977 г.; вместе с тем граждане страны, исходя из чисто практических соображений, чаще всего делали выбор в пользу русского языка, поскольку его изучение не только способствовало увеличению объема коммуникационных возможностей человека, но и открывало для него большее число социальных перспектив. При этом в послевоенном Советском Со­юзе происходила интенсификация процессов перемещения граж­дан по стране (ввиду переезда крестьянства в города после ввода паспортной системы, армейских передислокаций, существовав­ших практик послевузовского распределения и т.д.), поэтому рус­ский язык начал укреплять свой статус универсального средства общения народов. Невозможность быстрой языковой переподго­товки в условиях нового места жительства (зачастую — отдаленно­го от места рождения) вынуждала людей обращаться для повсед­невной коммуникации к наиболее широко распространенному языку. В результате представители русской народности продолжали использовать свой родной язык, а прочие народы СССР адаптиро­вались к существовавшей реальности, что, впрочем, не вызывало особых трудностей по причине общеобязательного характера изуче­ния русского языка в советских школах.



В 1979 г. на международной конференции «Русский язык — язык дружбы и сотрудничества народов СССР» Л.И. Брежнев за­метил, что «в условиях развитого социализма, когда экономика нашей страны превратилась в единый народнохозяйственный комплекс, возникла новая историческая общность — советский народ, объективно возрастает роль русского языка как языка меж­национального общения в строительстве коммунизма, воспитании нового человека» [45, с. 32]. Ив значительной степени это было правдой, ведь вопрос непреодолимого языкового барьера в рас­сматриваемый период отсутствовал как таковой: начиная с поко­ления рубежа 1920—1930-х годов происходило не только сокраще­ние неграмотного населения, но и возрастание числа людей, воспринимавших русский язык в качестве своего родного. Факти­чески речь шла о формировании подлинно гражданской нации, официально именуемой советским народом, в значительной степе­ни подобной многонациональной американской нации, но вместо английского языка использовавшей русский. Эти наблюдения подтверждаются также статистическими данными послевоенных советских переписей населения 1970, 1979 и 1989 гг. (таблица)2.
Статистика владения русским языком в Советском Союзе

Показатели

Годы

1970

1979

1989

Население СССР (млн человек)

241,7

262

286,7

Русский язык (родной, абс. значение, млн человек)

141,8

153,3

163,5

Русский язык (родной, относ, значение, %)

58,7

53,5

57,0

Русский язык (свободное владение, абс. значение, млн человек)

41,9

61,1

69

Русский язык (свободное владение, относ, значение, %)

17,3

23,3

24,1

Русский язык (суммарно, абс. значение, млн человек)

183,7

214,4

232,5

Русский язык (суммарно, относ, значение, %)

76,0

81,9

81,4

Несмотря на постоянный прирост численности населения Со­ветского Союза (за 19 лет — почти на 45 млн человек), доля предста­вителей русской и иных народностей, воспринимавших русский язык в качестве родного, по отношению к общему числу советских граждан в среднем составляла около 55%, при этом происходил прирост иных народностей, свободно владевших русским языком, почти на 7% (с 17,3 до 24,1%). Именно за счет этого увеличивалось число советских граждан, способных использовать русский язык в повседневной жизни на регулярной основе. В 1980-х годах этот показатель стабилизировался на уровне 81% всего населения СССР (для сравнения: в США лишь в 2007 г. число свободно гово­рящих на английском языке приблизилось к 80% общей числен­ности населения) [54].

Широкий спектр точек зрения на советскую языковую политику включает среди прочих положение, согласно которому советская власть проводила политику насильственной русификации союз­ных республик. Вместе с тем однозначно принять это положение нельзя: язык является не только средством общения, но и основой мышления, существования человека как личности, поэтому изме­нение языковой идентичности индивида фактически равнозначно трансформации его субъектности. Языковая свобода наряду со свободой совести — одна из фундаментальных основ человека как разумного существа, поэтому непосредственное вмешательство го­сударства в эту сферу минимально. В этой связи широкое исполь­зование русского языка в Советском Союзе было не в последнюю очередь следствием выбора граждан на этапе их включенности в состав окружавшей лингвокультурной среды, а уже потом — про­изводной целенаправленных действий государства. Перестройка языковой идентичности — вопрос смены многих поколений, по­этому языковая политика в состоянии лишь задать общие направ­ления движения, эффект от которых проявляется только через де­сятилетия. Так, русский язык приживался там, где его готовы были принять, и, напротив, несмотря на все усилия государственного аппарата, отторгался коренным населением тех регионов, кото­рым он был изначально чужд. Именно с этих позиций наиболее логичными представляются успехи в распространении русского языка в Казахской или Киргизской ССР, резко контрастирующие с положением в Литовской или Эстонской ССР.

Советская власть в послевоенные годы не прекращала под­держку национальной печати, прессы, радио- и телевещания, не преследовала граждан на основании их принадлежности к опреде­ленной языковой группе, поэтому вместо тезиса о насильственной русификации Советского Союза, возможно, следует принять идею русификации эволюционной как естественного процесса взаимо­влияния общественных интересов и государственной политики, тем более что наряду с представителями русской народности в среде номенклатуры было много выходцев из союзных республик.

Начало «перестройки», сопровождавшееся ослаблением роли и авторитета союзного центра, обострило внутриэлитные противо­речия в союзных республиках, которые стали использовать языко­вой вопрос в целях обоснования необходимости предоставления им национального суверенитета. Интересно отметить, что первы­ми союзными республиками, провозгласившими за собой такое право, стали именно Эстонская (1988), Латвийская (1989), Литов­ская (1989) и Грузинская (1990) ССР, т.е. республики, имевшие отлич­ную от кириллической письменность и, как следствие, в наимень­шей степени ощущавшие лингвокультурную связь с государством в целом (данная тенденция также была характерна для стран Вос­точной Европы [7]).

Ответом союзного центра стала попытка проведения более жесткой языковой политики. Так, 24 апреля 1990 г. вышел Закон СССР «О языках народов СССР», в котором впервые за всю исто­рию советской власти русский язык был провозглашен официаль­ным языком Советского Союза. Интересно, что в условиях начав­шихся центробежных процессов руководство страны не решилось придать русскому языку статус государственного, опасаясь, по всей видимости, восприятия подобного шага в союзных республиках в качестве попытки подрыва их суверенитета. Формулировка Закона была созвучна с положениями Конституции 1977 г.: «С учетом исторически сложившихся условий и в целях обеспечения обще­союзных задач русский язык признается на территории СССР официальным языком СССР и используется как средство межна­ционального общения» [10].

При этом в 4-й статье Закона указано, что «при определении правового статуса языков не допускается ущемление права граж­дан СССР использовать в различных сферах государственной и общественной жизни свой родной язык и другие языки народов СССР» [10]. Данный нормативный правовой акт просуществовал немногим более полутора лет, но сам факт его принятия в тот слож­ный для страны период показывал важность обращения к языко­вой политике для разрешения нараставших национальных проти­воречий.

Однако если союзный центр рассматривал ориентацию на рус­ский язык как ключевой консолидирующий фактор, то для респуб­ликанских национальных элит языковая политика, основанная на отказе от государственного статуса русского языка, была базовым принципом в деле их политического самоутверждения после рас­пада Советского Союза (данный феномен стал предметом научного изучения с конца 1990-х годов [см., например: 15; 46]). Поскольку обращение к языковому вопросу является наиболее простым меха­низмом национальной дифференциации по признаку «свой» и «чу­жой», отмежевание от всего советского, включавшего в том числе «язык интернационального общения», приобрело на постсовет­ском пространстве характер стандартной политической практики начала 1990-х годов [32].

Несмотря на тот факт, что численность русскоязычного населе­ния в большинстве бывших советских республик была сопоставима с числом носителей местных языков, существовавший в СССР на протяжении более 70 лет принцип языкового плюрализма новые независимые государства стали отвергать [23].

Наиболее остро ситуация на протяжении последних 20 лет об­стоит в Туркмении. Президент Сапармурат Ниязов (1990—2006), взявший в национальной политике курс на построение мононацио­нального туркменского государства, законодательно лишил рус­ский язык статуса государственного или даже официального. Ли­шение государственного финансирования русскоязычных средств массовой информации и печати, запрет на ввоз русскоязычной ли­тературы и прессы, а также перевод всего образования на туркмен­ский язык, равно как и перевод письменности последнего с ки­риллицы на латиницу, — все это должно было создать условия для преимущественного развития носителей туркменского языка. Вплоть до 2007 г. изучение русского языка в Туркмении возможно было только в школе при российском посольстве в Ашхабаде [40]. В этих условиях наиболее малочисленная на постсоветском простран­стве русскоязычная диаспора вынуждена либо приспосабливаться к новой жизни, либо покидать страну. Гурбангулы Бердымухаммедов, продолжив в основных чертах национальную политику пред­шественника, тем не менее разрешил преподавание русского языка в туркменских школах, что, впрочем, лишь в малой степени спо­собствовало его возрождению в этой стране.

Достаточно остро проблема русского языка стоит в странах Балтии (за исключением Литвы, где число русских составляет ме­нее 6% и языковой вопрос фактически уже не актуален) [26]. Ввиду изначальной малочисленности коренного населения Латвии и Эстонии, а также экономической привлекательности данных рес­публик в годы советской власти иммиграция в них русскоязычного населения из РСФСР была достаточно активной, вследствие чего после развала СССР сложилась ситуация, при которой число ко­ренных латвийцев и эстонцев было примерно сопоставимо с коли­чеством русских жителей. Тем не менее политические элиты этих стран предпочли отказаться от идеи многонациональных госу­дарств-наций, провозгласив языковой монизм основополагающим

принципом национальной политики, а русский язык — не более чем языком меньшинства без какого-либо официального статуса.

В Латвии следствием такого подхода стало появление особой категории лиц-апатридов, именуемых в соответствии с Законом от 12 апреля 1995 г. «О статусе граждан бывшего СССР, не имеющих гражданства Латвии или иного государства» термином "nepilsogi", т.е. «неграждане». Отказ от натурализации посредством сдачи эк­замена на латышский язык ведет к ущемлению подобных лиц в политических правах, в частности в праве голосовать и быть избранными. При этом значительное число «неграждан» по разным причинам не желают проходить процедуру натурализации (что тре­бует перехода на позиции двуязычия), поэтому в стране сохраняется ситуация острой национально-языковой напряженности, что ска­зывается и на характере российско-латвийских отношений. 18 фев­раля 2012 г. в Латвии прошел референдум о внесении поправок в Конституцию, присваивающих русскому языку статус второго го­сударственного. Поправки могли быть приняты, если бы за них проголосовали как минимум 771 893 гражданина Латвии — поло­вина всего населения, имеющего право голоса. Результат референ­дума — 75% проголосовали против. Однако его инициаторы увере­ны, что добились главного: вопрос о правах русскоязычного меньшинства в стране получил общеевропейскую известность.

Таким образом, русский язык в Латвии ныне находится в спе­цифическом транзитном состоянии: не являясь государственным, он остается родным для значительной части населения, что также не позволяет ему закрепиться в статусе иностранного [12].

Ситуация в Эстонии менее напряженная, чем в Латвии (что, в частности, подтверждается более широким распространением практики преподавания русского языка как иностранного в обра­зовательных учреждениях [28]), поскольку в этой стране к лицам- апатридам относится только взрослое население, в то время как любой младенец автоматически получает эстонское гражданство. Основное условие для натурализации «неграждан» аналогично ла­тышскому — сдача экзамена на знание эстонского языка. При этом, в отличие от Латвии, русский язык, хоть и не является офи­циальным, может использоваться на муниципальном уровне в тех случаях, когда компактно проживающие русскоязычные граждане составляют более половины населения муниципалитета. Языком же государственного управления остается эстонский, причем осу­ществлением надзора за его использованием в сфере публичного администрирования в Эстонии с 1990 г. занимается специальная структура — Keeleinspektsioon (букв. — «языковая инспекция») [53], в чью компетенцию входит применение мер административ­ного принуждения к должностным лицам, нарушающим респуб­ликанское языковое законодательство (наиболее характерным проступком является ведение делопроизводства на русском языке [51]), или же обнаружение государственных служащих, включая работников бюджетной сферы (чаще всего учителей), не знающих эстонского языка [16].

Не определен статус русского языка в Грузии и Азербайджане: его активно используют в быту представители старшего поколения, однако молодежь практически не испытывает к нему интереса. Ни в той, ни в другой стране не существует препятствий для изучения русского языка как второго иностранного в школах и университе­тах [1], однако с падением Советского Союза большая часть соци­ально активной части населения этих государств ориентируется на сближение с Западом, а не Россией [31]. Как следствие — внима­ние не к русскому, а к английскому языку (особенно справедливо это в отношении Грузии, которая после событий августа 2008 г. не имеет дипломатических отношений с Москвой и движется в на­правлении евроатлантической интеграции). Теле- и радиовещание на русском языке в Грузии и Азербайджане сохраняется в ограничен­ном объеме, однако широко представлена русскоязычная издатель­ская и периодическая продукция. Кроме того, благодаря широкому распространению Интернета жители стран имеют возможность самостоятельно выбирать материалы на том языке, который им представляется наиболее значимым.

По данным Института Гэллапа3 [52], русскому языку в повсе­дневном общении отдают предпочтение лишь 6% граждан Азер­байджана и 7% граждан Грузии, в то время как азербайджанский и грузинский языки используют 94 и 92% населения соответствен­но, что показывает серьезное снижение значения русского языка в Закавказье.

Интересно отметить ситуацию в Абхазии и Южной Осетии, при­знанных Россией в качестве независимых государств. Отмежевание от Грузии и поддержка со стороны Москвы дали возможность этим регионам придать русскому языку официальный статус. В 6-й статье Конституции Абхазии указано, что государственным языком стра­ны является абхазский, в то время как «русский язык наряду с абхаз­ским признается языком государственных и других учреждений» [19]. В Южной Осетии 13 ноября 2011 г. состоялся референдум по вопросу придания русскому языку статуса государственного вместо текущего официального. По окончательным результатам, представленным ЦИК Южной Осетии, из 23 737 принявших участие в референдуме избирателей 19 797 (83,4%) проголосовали «за», 3902 (16,44%) — «против».

Ситуация с русским языком в Армении обстоит не лучшим об­разом. На сегодняшний день русскоязычная община страны со­ставляет лишь несколько тысяч человек, сконцентрированных в основном в Ереване и не представляющих собой значимую соци­альную группу. После крушения СССР подавляющее большинство русских жителей Армении переехали в Россию, ввиду чего респуб­лика фактически стала полностью моноэтнической, а следовательно, и русский язык постепенно утратил значение языка межнацио­нального общения. Именно поэтому, несмотря на близкие отноше­ния политических элит России и Армении, использование русского языка теперь остается уделом поколения, прошедшего советскую школу, в то время как молодежь преимущественно выбирает для изучения и межличностного общения армянский язык. Исследо­вания Института Гэллапа подтверждают это: в повседневной жизни 97% граждан республики пользуются национальным языком; хотя более 75% родителей полагают, что знание их детьми русского языка в качестве второго является очень важным [52]. Как след­ствие — искусственных ограничений для изучения русского языка по желанию учащегося в образовательных учреждениях Армении фактически не существует [5].

В чуть более выгодном положении находится русский язык в Узбекистане, однако и там есть определенные трудности. Если после распада СССР русский язык некоторое время существовал на правах официального языка республики наряду с узбекским, имеющим статус государственного (как этого требовал еще совет­ский республиканский «Закон о языках» 1989 г.), то с 1995 г. един­ственным языком государственного управления и делопроизвод­ства стал узбекский. Русский язык был переведен в статус одного из языков национальных меньшинств, несмотря на достаточно большую русскоязычную общину Узбекистана. Одним из условий принятия на государственную службу является знание узбекского языка, что закрывает путь во власть представителям отличной от титульной нации.

Вместе с тем, за этим исключением, на практике притеснения русскоязычных граждан республики не происходит, поскольку они сохраняют за собой право обращения в муниципальные органы и государственные структуры на любом языке, не испытывая при этом значительных затруднений. В стране существует русскоязыч­ное теле- и радиовещание, преподавание на русском языке (осо­бенно в высшей школе), но тенденция к сокращению не только русскоязычных школ, но и количества часов для изучения русского языка продолжается. Что же касается образовательных стандартов, то они все больше тяготеют к трактовке русского языка как ино­странного. Узбекистан, в отличие от Грузии и Азербайджана, ли­шен прозападной внешнеполитической ориентации, поэтому мо­лодежь и городское население все еще активно изучают русский язык (более 80% студентов владеют им и более 40% определяют в качестве родного), что не в последнюю очередь связано с большими социально-карьерными перспективами, открывающимися в России.

В Конституции Таджикистана во 2-й статье единственным госу­дарственным языком определен таджикский, русский же язык указан в качестве «языка межнационального общения» [17]. Вплоть до 2009 г. это означало сохранение в республике принципа билинг­визма, когда гражданин был волен самостоятельно выбирать наи­более подходящий язык для использования в органах государ­ственной власти, не испытывая при этом каких-либо значимых ограничений. Однако в свете похолодания российско-таджикских отношений с середины 2000-х годов президент Эмомали Рахмон взял курс на укрепление национального суверенитета, вследствие чего 7 октября 2009 г. был принят президентский проект Закона Республики Таджикистан «О государственном языке Республики Таджикистан» [37]. Определяя таджикский язык в качестве «госу­дарственного языка Республики Таджикистан», Закон устанавли­вает, что «гражданин Республики Таджикистан обязан знать госу­дарственный язык» [37, ст. 3]. Тем самым русский язык оказался вытеснен из сферы республиканского публичного администриро­вания, поскольку «делопроизводство законодательных, исполнитель­ных и судебных органов в Республике Таджикистан осуществляется на государственном языке» [37, ст. 6]. Вместе с этим была прекра­щена и публикация нормативно-правовых актов на двух языках. Новые законодательные инициативы президента вызвали неодно­значную реакцию в обществе, поскольку Таджикистан остается мно­гонациональным государством, в котором представители титуль­ной нации составляют менее 3/4 населения страны, а совокупное число узбеков, киргизов и русских превышает 25%. Использова­ние русского языка этой группой лиц в межкультурной коммуни­кации является вполне естественным, поэтому на сегодняшний день в республике наблюдается повышенный уровень националь­но-языковой напряженности.

В настоящий момент не испытывает значительных проблем русскоязычное население в Киргизии, в которой сохранилась зало­женная еще советской языковой политикой практика [33]. Данные Института Гэллапа свидетельствуют о том, что в этой стране рус­ский язык в быту используют 38% граждан, а предпочтение кир­гизскому отдают 52% населения (оставшиеся 10% приходятся на узбекский, таджикский и другие языки региона) [52]. Это позволяет включить Киргизию в четверку стран постсоветского пространства по степени развитости русского языка после Казахстана, Украины и Белоруссии [см., например: 50]. В республике проживает одна из крупнейших русских общин за рубежом, составляющая более 400 000 человек, а русский язык, согласно Закону «О государствен­ном языке Киргизской Республики» от 12 февраля 2004 г. [9], опре­делен официальным (в то время как киргизский — государствен­ным). На практике принципиального различия между этими двумя статусами не существует, поскольку в том же Законе установлена недопустимость «ущемления прав и свобод граждан по признаку незнания государственного или официального языка». Использо­вать государственный язык обязаны только высшие должностные лица республики, в то время как рядовым государственным служа­щим достаточно «знать государственный язык в объеме, необходимом для исполнения своих должностных обязанностей» [9, ст. 8—9]. Делопроизводство в Киргизии ведется либо на государственном, либо на официальном языке, в зависимости от обстоятельств.

Следствием подобной политики является широкое употребле­ние русского языка в средствах массовой информации, образова­тельных, экономических, научных, культурных учреждениях. Вместе с тем после апрельского переворота 2010 г., прихода к власти Со­циал-демократической партии Киргизии и провозглашения Розы Отунбаевой «президентом Киргизии переходного периода» нача­лась ревизия республиканского законодательства. В частности, Р. Отунбаева предлагает отказаться от преподавания в школах на русском языке, утверждая необходимость «коренным образом ре­формировать языковую компоненту <...> образования. Дети всех национальностей после начальной школы должны владеть кыр­гызским языком» [35]. В среднесрочной перспективе вполне веро­ятной представляется переориентация модели языковой политики Киргизии по таджикскому или узбекскому образцу с учетом харак­тера миграционных потоков и естественной убыли русского насе­ления страны.

В действующей Конституции Республики Казахстан, принятой 30 августа 1995 г. по итогам референдума, русский язык признан официальным и уравнен в правах с казахским: «В государственных организациях и органах местного самоуправления наравне с казах­ским официально употребляется русский язык». Различия статуса государственного казахского и официального русского языка не являются в республике принципиальными, поскольку в экономике, политике, науке, средствах массовой информации используются оба. По сравнению с другими странами СНГ (кроме Белоруссии), Казахстан сохранил фундаментальные основы советской языковой политики, строившейся на плюралистических принципах. Гаран­тирует это и Конституция, содержащая положение, согласно кото­рому «государство заботится о создании условий для изучения и развития языков народа Казахстана». Следствие такого подхода — юридический и фактический билингвизм страны [43], причем ка­захский язык оказывается даже в менее выгодном положении, по­скольку инкорпорирование республики в мировую экономику происходит в тесном контакте с Россией, и русский язык стано­вится основным языком бизнес-процессов и технологического развития [6]. В результате в 2008 г. в быту более 68% граждан ре­спублики отдавали предпочтение русскому языку, а казахский ис­пользовали лишь 32% [52].

В Молдавии после распада Советского Союза и вплоть до рубежа 1990—2000-х годов русский язык обладал статусом государствен­ного благодаря большой численности русскоязычного населения (по разным оценкам, от 13 до 20%). В повседневной жизни около 23% граждан Молдавии и сейчас выбирают русский язык; в то же время более 77% предпочитают общение по-молдавски [52]. Вместе с тем увеличение числа сторонников прорумынской ориентации во внешней политике государства привело к тому, что республи­канский парламент пошел на уступки националистам, лишил рус­ский язык статуса государственного, но сохранил за ним статус языка межнационального общения. Закреплен этот статус 3-й статьей действующего поныне республиканского Закона от 1 сентября 1989 г. № 3465—XI «О функционировании языков на территории Республики Молдова» [8] с поправками Законов от 29 мая 2003 г. № 206—XV (проведенными в жизнь после массовых протестов молдавских националистов, недовольных решением министра об­разования сделать изучение русского языка обязательным со вто­рого класса [34]) и от 7 апреля 2011 г. № 65. Закон направлен на утверждение принципа билингвизма, поскольку русский язык «ис­пользуется на территории республики наряду с молдавским язы­ком как язык межнационального общения» в целях осуществления «реального национально-русского и русско-национального двуязы­чия», и в этом смысле де-юре вполне соотносится с существовав­шей в советской языковой политике идеей языкового плюрализма. Однако республиканская языковая политика колеблется вместе со сменой руководящих политических сил, и если в годы правления коммуниста Владимира Воронина (2001—2009) русский язык сво­бодно использовали в средствах массовой информации, образовании и быту, то с приходом во власть лидера прорумынской Либераль­ной партии Михая Гимпу (исполнявшего обязанности президента в 2009—2010 гг.) усилилось влияние националистических кругов. В результате в обществе началась дискуссия не только о необходимости ревизии советского республиканского прошлого но и об уменьшении роли русского языка.

Вместе с тем в Приднестровской Молдавской Республике де-фак­то независимой от Молдавии, русский язык, согласно 12-й статье Конституции, наделен официальным статусом наряду с молдав­ским и украинским [18].

Ситуация с русским языком на Украине остается наиболее про­тиворечивой. По данным Института Гэллапа, в повседневной жизни русскому языку отдают предпочтение 83% жителей страны, в то время как украинский применяют лишь 17% граждан [52]. Русский язык широко представлен в средствах массовой информации, в пе­чати, газетах, на радио и телевидении; велик русскоязычный сек­тор украинского сегмента Интернета, однако Конституция Украи­ны признает государственный статус только за украинским языком. Действующий и поныне Закон «О языках Украинской ССР» от 28 октября 1989 г., дополненный поправками 1995 и 2003 гг., со­храняет за русским языком статус «языка межнационального об­щения народов ССР» [11]. 5-я статья Закона содержит положение, согласно которому «гражданин вправе обращаться в государствен­ные, партийные и гражданские органы <...> посредством использо­вания украинского, русского или любого другого языка, приемле­мого для сторон», и только на этом правовом основании возможно осуществление делопроизводства на отличном от украинского языке.

Несмотря на более чем 20-летнюю историю обсуждения этого вопроса, политическая элита Украины не решается обновить зако­нодательство сообразно реальной ситуации, опасаясь, что с учетом масштабов использования русского языка последний может вытес­нить украинский из публичной сферы. Кроме того, после распада СССР украинский язык стал главным обоснованием проводимой государством политики формирования украинской идентичности как основы государственного суверенитета и независимого по от­ношению к России положения. Единственным регионом страны, где русский язык имеет особый региональный статус [4], является Автономная Республика Крым, процент русскоязычного населения которой существенно выше, чем по всей Украине.

При этом важно отметить, что для старшего поколения переход на украинский язык затруднителен, поскольку требует перестрой­ки сформировавшейся системы представлений, однако молодежь все в большей степени оказывается в положении, когда изучение украинского языка становится жизненной необходимостью. Если в 1991 г. русский язык был представлен в 54% украинских школ, а украинский был доступен лишь в 45%, то к 2003 г. баланс изменился в сторону украинизации образования: 75,1% украинских против 23,9% русскоязычных школ [27]. Данная тенденция развивается, поэтому в среднесрочной и долгосрочной перспективе усиление позиций украинского языка за счет ослабления русского является достаточно вероятным сценарием развития событий. Вместе с тем подобные процессы носят, скорее, характер смены функциональ­ных ролей родного и второго языка, поскольку генетическое и лингвистическое сходство украинского и русского все же позволяет последнему находиться на Украине в более привилегированном положении [13], чем, например, на Кавказе и в Средней Азии, ведь барьер языковой миграции достаточно низок, что служит фактором укрепления русско-украинского билингвизма.

В наиболее выгодном положении на всем постсоветском про­странстве русский язык находится в Белоруссии — единственной стране СНГ (за исключением России), где он имеет статус не офи­циального, а государственного. Это решение было принято по ито­гам референдума 14 мая 1995 г., инициированного годом ранее президентом Александром Лукашенко, который взял курс на ин­теграцию с Россией. В пользу придания русскому языку статуса государственного высказались 83,2% проголосовавших [38]. Дан­ное решение нашло закрепление в 17-й статье Конституции стра­ны, согласно которой «государственными языками в Республике Беларусь являются белорусский и русский языки» [20]. С того мо­мента государство перестало активно поддерживать белорусский язык (как это было в период с 1991 по 1994 г.), а русский получил наиболее широкое распространение, де-факто существуя на пра­вах первого государственного языка. Белорусское делопроизвод­ство, средства массовой информации, печать, наука, культура и Интернет, включая официальные сайты органов государственной власти, ныне преимущественно представлены именно на русском языке, в то время как белорусский переживает серьезный упадок [25] (сам президент А.Г. Лукашенко не использует его в своих офи­циальных обращениях). В 2008 г. 92% жителей Белоруссии выби­рали для повседневного общения русский язык, в то время как бе­лорусский употребляли менее чем 8% граждан, хотя, согласно официальным данным, в рамках школьной программы пассивно им владеют до 2/3 населения республики.

В Российской Федерации статус русского языка в качестве госу­дарственного закреплен п. 1 68-й статьи Конституции страны, и это в контексте рассмотренного ранее советского опыта серьезно отличает Основной закон современной России от советских ана­логов, не имевших подобного положения вплоть до конца «пере­стройки». Защита русского языка является краеугольным камнем

языковой политики страны, что также находит свое выражение в комплексе нормативных правовых актов федерального значения регулирующих данный вопрос. Речь идет о действующем Законе Российской Федерации от 25 октября 1991 г. № 1807-1 «О языках народов Российской Федерации» (с изменениями, внесенными в декабре 2002 г.) и Федеральном законе Российской Федерации от 1 июня 2005 г. № 53-Ф3 «О государственном языке Российской Федерации», конкретизирующих положения 68-й статьи Консти­туции и указывающих на то, что «защита и поддержка русского языка как государственного языка Российской Федерации способ­ствуют приумножению и взаимообогащению духовной культуры народов Российской Федерации». В отличие от других стран пост­советского пространства, Россия не только возлагает на себя ответственность за «функционирование государственного языка Российской Федерации на всей территории Российской Федера­ции», но и «содействует изучению русского языка за пределами Российской Федерации» [44].

Русский язык входит в перечень обязательных предметов для преподавания в школе (в частности, Единый государственный эк­замен по русскому языку является одним из двух базовых выпуск­ных испытаний для всех учащихся), что наряду с гарантируемой 43-й статьей Конституции общеобязательностью бесплатного основного общего школьного образования в России позволяет охватить все население страны. Это способствует тому, что русский язык является родным или, по меньшей мере, вторым для всех граждан [3]. В этом отношении Российская Федерация продолжа­ет заложенную еще в СССР образовательную традицию.

Вместе с тем с формально-юридической точки зрения языковая политика России имеет несколько потенциально уязвимых мест. В частности, Федеральный закон «О государственном языке Рос­сийской Федерации» не обладает статусом Федерального консти­туционного закона, а следовательно, менее устойчив к отдельным изменениям в рамках ныне существующей иерархии норм права, как, впрочем, и 68-я статья Конституции, которая не включена в состав глав «Основы конституционного строя» и «Права и свободы человека и гражданина», т.е. внесение поправок в нее возможно силами одного лишь Федерального, а не Конституционного Со­брания. Кроме того, если «Концепция национальной безопасно­сти Российской Федерации» от 17 декабря 1997 г. [21] содержала положение о том, что «духовное обновление общества невозможно без сохранения роли русского языка как фактора духовного едине­ния народов многонациональной России и языка межгосудар­ственного общения народов государств — участников Содружества Независимых Государств», то принятая вместо нее «Стратегия на­циональной безопасности Российской Федерации до 2020 года» от 12 мая 2009 г. [42] аналогичного этому положения не содержит.


следующая страница >>



Ничто не дается нам так дешево и не ценится так дорого, как клятва: «Завязал!» И. Доронин
ещё >>