Музейный век в россии - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
В этом году Красноярский музейный центр будет праздновать Новый год... 1 16.41kb.
Итоговый тест по «Истории России. 19 век» в царствование Александра... 1 51.26kb.
Программа курса к учебнику А. Н. Сахарова, А. Н. Боханова «История... 1 193kb.
Первобытное общество. Античная цивилизация 1 417.04kb.
А. И. Земсков Государственная публичная научно-техническая библиотека... 1 73.46kb.
«Золотой век» русской культуры 8 класс 1 81.63kb.
Сибирь XX век 1 48.2kb.
Xvii век открывается Смутой в Московском государстве. С избранием... 1 177.39kb.
Сейчас 21 век век техники, компьютеров. Компьютер 1 12.73kb.
Тематический план по истории в 9 классе предусматривает следующее... 5 1042.14kb.
Бунташный 17-й век в истории России – таблица Хронологическая таблица... 1 39.83kb.
1. Это слово в переводе с латинского означает изменение: а звукоподражание 1 47.54kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Музейный век в россии - страница №1/4

Е. Дианина

(Шарлотсвилл, США)


МУЗЕЙНЫЙ ВЕК В РОССИИ

«Музей в России – больше, чем музей», – такими словами Владимир Толстой, директор музея «Ясная поляна», кратко определил ту особую роль, которую музеи по традиции играют в жизни российского общества. Что значит это «больше»? Когда и как музеи приобрели столь высокую репутацию? Это «больше» о национальной гордости, культуре и памяти. «Больше» указывает также на поворотные моменты в истории, будь то культурная революция Петровской эпохи или Октябрьская революция 1917 г., когда, в ознаменование начала новой эры, были созданы новые музеи, а часть старых была сохранена и восстановлена. «Больше» говорит и о том, что музеи, находящиеся в центре скрещения интересов различных научных дисциплин и профессиональных дискурсов, полностью не принадлежат ни одному из них. Недавно опубликованная «Российская музейная энциклопедия» определяет предмет своего исследования, как целый музейный «мир»1. Цель данной статьи – рассмотреть тот конкретный момент русской культуры, который значительно ускорил музейное строительство в стране и в большой степени сформировал мир русских музеев, каким мы знаем его сегодня. Вторая половина XIX в. в России была настоящим «музейным веком», который увидел беспрецедентный рост числа выставок и музеев, и кульминацией которого стало создание таких прославленных публичных музеев, как Эрмитаж, Третьяковская галерея, Исторический музей, Политехнический музей, Русский музей, музей Изящных искусств, Военно-исторический музей и Суворовский музей.

По определению, «музейный век» – это типичный общеевропейский феномен, который обычно связывают с открытием для широкой публики королевских коллекций и последующим созданием национальных музейных институций2. Мир публичных музеев включает в себя здания и культурные события (постоянные музеи, временные экспозиции, всемирные и местные выставки), публикации (каталоги, путеводители, книги по истории искусств, журналы по искусству, газеты и журналы широкого профиля), профессиональные штаты, меценатов, волонтерскую помощь, художественных критиков и посетителей. Музейный век в России отличает то, как тесно его история оказалась связанной с теми глобальными переменами, которые происходили в обществе пореформенной поры. Именно в эти бурные десятилетия, вехой для которых стали Великие Реформы 1860-х гг., впервые в русской истории стала развиваться практика наделения музеев особым значением. В России музеи имели столь же много общего с дебатами по актуальным социальным и политическим вопросам, сколь и с проблемами чистой эстетики. Рука об руку шли здесь споры на злобу дня и широкие дискуссии о репрезентации, и те и другие, в итоге, подготовили бурное развитие в сфере изящных искусств, которым было отмечено завершение XIX в. Первая и наиболее важная характеристика музейного века в России заключается в этом взаимодействии искусства и общества, решительных поисках национальной идиомы в искусстве, соединившихся с интенсивными публичными дискуссиями по вопросам идентичности. Из-за отягчающих обстоятельств дореформенного режима, – цензуры, крепостного права, самодержавия, – мощный взрыв культурной активности во имя развития национального самосознания и повсеместное оживление общественной жизни сделали подъем музейной культуры в имперской России делом совершенно особой важности.

Музейный век в России был эпохой культурного ренессанса, который дал жизнь новосозданной традиции национальной культуры, фактически составленной из фрагментов идеализированного прошлого, народного фольклора и современной стилизации3. Возрождение национального стиля определялось одновременно и стилистической старомодностью средневековых художественных форм и современной, по своей сути, интерпретацией культурного наследия. Музейный век в России, протекавший на фоне общеевропейского пробуждения национального самосознания, имеет свои четкие временные границы между подъемом литературы начала XIX в. с одной стороны, и религиозным и эстетическим возрождением конца столетия с другой, но влияние его распространяется далеко за пределы этого хронологического периода. Национальные символы, появившиеся именно в это время, продолжали существовать и в дальнейшем, а некоторые из них оказались востребованными советской властью и затем вновь открытыми уже на пространстве постсоветской России. Такие яркие проявления «русскости», как национальный стиль в архитектуре и русская школа в живописи, матрешки, пестрый храм Спаса на крови, легендарные «Богатыри» Васнецова или изысканные церемониальные предметы Фаберже, – были частями идентичности выстраиваемой с помощью культуры в это время.

Музеи хранят коллективную память и экспонируют предметы культурного наследия, определяющие облик нации, а также предоставляют пространство для образования и дискуссий4. Музей играет активную роль в жизни общества тогда, когда осуществляется коммуникация с его аудиторией. Как эта коммуникация проходила в условиях известной несвободы имперской России? В данной работе я предлагаю проследить дискуссии об искусстве и самосознании, которые протекали на страницах ежедневной русской печати. Такой метод сбора и контекстуализации информации об общественном мнении позволяет рассмотреть широкий пласт современной культуры во всем ее разнообразии. Многочисленные газетные статьи, посвященные различным взглядам на проблемы музеев, показывают нам, каковы были давно позабытые приоритеты и ценности той эпохи. Богатый, хотя и не ровный, этот синхронный пласт культуры предлагает картину, отличную от той, что известна нам сегодня. Мы увидим, например, что ни знаменитый Эрмитаж, ни прославленный Русский музей существенно не ускорили развитие русского музейного века. Скорее, истинными героями музейного века были московский Исторический музей, прозябавший с десяток лет до своего частичного открытия в 1883 г., и Третьяковская галерея, изначально бывшая частным предприятием одной купеческой семьи.

Еще одна причина того, почему музеи приобрели в России такое значение, заключалась в том, что общество понимало, каким огромным потенциалом обладают изящные искусства в деле репрезентации нации. Исторический музей и Третьяковская галерея приняли на себя роль своеобразных маркеров идентичности потому, что сами современники, в ходе почти ежедневных дебатов, разворачивавшихся на страницах популярной прессы, делегировали им эту роль. Следовательно, и основные герои данной статьи – это не архитекторы, художники или коллекционеры, а критики всех мастей, русские мыслители, писатели и образованные любители, – все те, кто принадлежал к категории широкой общественности, и с помощью недавно освобожденной печати публично высказывал свое мнение по вопросам эстетики и политики. Публичные дискуссии по вопросам искусства и идентичности способствовали циркуляции соответствующих образов и идей по всей стране и расширяли сеть культурной коммуникации. Обгоняя профессионализацию изящных искусств, которая во второй половине XIX в. все еще не была завершена, популярная пресса и критики-любители оказались ключевыми фигурами музейного века в России.

В новейшее время музей призван служить хранилищем истории, культуры и национального самосознания. Искусство и гражданство взаимодействуют в пространстве современной экспозиции: музей – это «институт власти», который служит для того, чтобы визуально представлять идентичность и «развивать чувство принадлежности к государству и нации»5. Так, например, Ф. Фишер пишет, что «вместе с «произведениями искусства» музей демонстрирует и стабилизирует идею национальной культуры, поддающийся идентификации Geist, или дух, который может быть проиллюстрирован с помощью конкретных предметов и противопоставлен другим национальным культурам»6. В отличие от аристократических коллекций домодерной эпохи, доступ к которым был ограничен, публичные музеи, в том виде, в каком они начали появляться в Европе XVIII в., предлагают общее пространство, теоретически открытое для всех7.

Среди первых королевских коллекций, открывшихся для широкой публики, были художественные музеи Дрездена (1760-е гг.) и Мюнхена (1779 г.). В 1789 г. для публики открылась и коллекция Медичи, а три года спустя ее примеру последовал императорский музей в Вене. В 1793 г. Лувр превратился в национальную галерею, в 1808 г. Рейксмузеум, а в 1809 г. и Прадо. Чуть позже, в 1838 г., двери для посетителей открыла Национальная галерея в Лондоне; в 1854 г. был основан Баварский национальный музей8. Как отмечает К. Дункан, к середине XIX в. современный музей, в его двойной ипостаси культурного института и символа национального начала, стал знакомым «элементом хорошо оснащенного государства» и «почти каждая западная нация могла похвалиться собственным национальным музеем или галерей»9. Среди королевских галерей Европы, императорский Эрмитаж открылся для широкого доступа публики в 1865 г. последним. Русский выставочный бум 1860-х гг., в середине которого Эрмитаж и принял своих первых посетителей, отметил начало музейного века и связанный с ним поворот к национальному в развитии искусств. Две темы оказались центральными для этого впечатляющего взрыва публичной культуры: во-первых, поиски национальной идиомы саморепрезентации, которые получили отражение в русской школе в живописи и русском стиле в архитектуре, а во-вторых, попытки основания национального музея, вылившиеся в создание московских Исторического музея и Третьяковской галереи.

В первой половине XIX в. даже в столичном Петербурге было мало регулярно действующих институтов визуальной культуры: Кунсткамера фактически распалась к 1836 г.; Эрмитаж продолжал оставаться закрытым для широкой публики; Румянцевский музей влачил жалкое существование, до тех пор, пока и вовсе не был переведен в Москву; Академия художеств открывала свои двери для посетителей лишь раз в три года, по случаю нечастых выставок. В 1860 г., например, все, что Санкт-Петербург мог предложить в области общедоступной культуры, – это маленькая постоянная экспозиция в Обществе поощрения художников, публичная библиотека и ботанический сад10. Доступ к существующим выставкам и музеям также был проблематичен. Один из журналистов «Санкт-Петербургских ведомостей» писал в 1849 г.: «У нас в Петербурге есть несколько частных картинных галерей и кабинетов редкостей, но все они известны публике только по слухам и доступны только небольшому кругу избранных»11. Десять лет спустя та же газета опубликовала еще более страстный призыв, как можно скорее сделать доступными галереи, музеи, библиотеки, ботанические и зоологические сады: «Там, где желающие побывать в подобном учреждении должны пять раз сходить за билетом, где для посещения назначаются немногие дни известных месяцев, где от посетителя требуют даже известного наряда, там подобные учреждения не могут считаться народными и составляют только украшение города или государства, представляются предметами роскоши, а не пользы». По сравнению с Парижем или Лондоном, сокрушался автор статьи, Санкт-Петербург остался далеко позади12.

Тот всплеск культурной активности, который имел место в следующие десятилетия, кажется еще более удивительным при сравнении со столь скудным культурным фоном. Одна за другой открывались новые выставки и галереи: в 1858 г. был открыт ограниченный доступ в Оружейную палату Кремля, в 1859 г. в Петербурге открылся Сельскохозяйственный музей, в 1860 г. Академия художеств начала организовывать ежегодные выставки, на протяжении следующих трех лет для широкой публики открылись частная галерея московского купца В. А. Кокорева и Кушелевская картинная галерея в Петербурге. Московский публичный и румянцевский музеум, первый в России музей, изначально задуманный как публичный, открылся в 1862 г.; тогда же Россия приняла участие во второй всемирной выставке в Лондоне. В 1867 г. открылась московская Этнографическая выставка, спустя пять лет была открыта Политехническая выставка и основан Исторический музей. Все эти институты, вместе с Третьяковской галерей, Музеем декоративных и прикладных искусств, Русским и Суворовским музеями принадлежат к числу наиболее значительных достижений музейного века. К концу столетия 45 музеев широкого профиля было открыто по всей Российской империи. В целом, 80 различных музеев было основано в 1870 –1890 х гг. (многие из них в провинции), в то время как число выставок, организованных в 1843 – 1887 гг., оценивается астрономической цифрой – 58013.

Больше всего выставок было, конечно же, в Санкт-Петербурге и Москве, но ежедневная пресса помогала распространять информацию о них по всей русскоязычной империи, привлекая широкую публику, состоявшую в основном из представителей среднего класса. Для нас важнее всего то, что большая часть культурных событий, включая открытие и деятельность многих выставок и музеев, сопровождалась шлейфом критических комментариев в прессе, чаще всего размещавшихся в разделах фельетонов, самых популярных газетных колонок. Именно этот диалог между музеем и обществом превращал институты для экспонирования материальных объектов в носителей идентичности. И если иногда может показаться, что буквально каждый грамотный русский в XIX в. был всерьез обеспокоен проблемами музеев, то это потому, что изящные искусства тогда зачастую были вписаны в продолжающиеся публичные дебаты о национальном сознании и проблемах его репрезентации. Русская идея изящных искусств была сконструирована как такими энтузиастами национального поворота в искусстве, как В. В. Стасов, И. Е. Забелин, В. О. Шервуд, так и бесчисленными анонимными фельетонистами.

Зарождение музейного века в России можно отнести к 1851 г. В тот год никаких новых музеев в России создано не было, но в Лондоне, в прекрасном Хрустальном дворце, открылась первая международная выставка. 32 страны, включая и Россию, приняли участие в этой Всемирной промышленной выставке. Более 6 миллионов посетителей, из них предположительно 854 русских, посетило Хрустальный дворец14. Не слишком удачная экспозиция, подготовленная Россией, вызвала настоящий шквал откликов, в основе которых лежали знакомые бинарные оппозиции: Европа и Россия, модерный и традиционный, Санкт-Петербург и Москва. В то время как фактические успехи русского отдела выставки были весьма незначительны, сам Хрустальный дворец, как предмет дискуссий, получил огромный резонанс в русском обществе. Но привлекало русских не огромное здание из стекла и металла, расположенное в Лондоне, а тот Хрустальный дворец, который поднимался перед ними со страниц отечественной прессы.

Тот факт, что русский музейный век начался в Британии, кажется вполне обоснованным, если учитывать общую парадигму поисков Россией жизнеспособных путей самоидентификации. Еще со времен Петра I и его попыток «открыть окно в Европу» западная точка зрения всегда присутствовала в дискуссиях о культурной идентичности России. Русский музейный век также был ответом на полученный страной в 1851 г. вызов: найти собственный стиль саморепрезентации, стиль, по которому страну могли бы узнать и запомнить, и проложить свою дорогу к модернизации. Произошедшая в Хрустальном дворце встреча «лицом к лицу» с Европой, дала внешний стимул процессу секулярного культурного строительства, который уже, хотя и медленно, шел в России.

В контексте международной выставки каждый предмет экспозиции, будь то произведение искусства, техники или сельского хозяйства, имел тенденцию к приобретению символического значения. В 1851 г. несколько экспонатов русского отдела были призваны выступать в роли носителей национального начала: два бронзовых канделябра внушительных размеров, малахитовые двери, вазы, стулья и столики, яшмовые и фарфоровые вазы, шкатулка из черного дерева, украшенная фруктами из полудрагоценных камней, и серебряный канделябр, выполненный в московской мастерской серебряных дел мастера Игнатия Сазикова15. Именно этот канделябр, украшенный изображением князя Дмитрия Донского, стал самым популярным русским предметом на выставке и получил ее высшую награду, медаль совета. На родине, соотечественники обратили внимание на «печать национальности», которой было отмечено творение И. Сазикова, и которая заключалась, главным образом, в тематической и стилистической ориентации на национальное прошлое16. Позже канделябр послужит прототипом для скульптурных групп Фаберже17. К 1900 г., когда на Всемирной выставке в Париже Русская деревня будет пользоваться феноменальным успехом, этот недавно открытый язык саморепрезентации уже будет иметь и знакомое нам имя: русский стиль. Прославленный на Всемирных выставках этот экспортный образец национального стиля будет популярен на западе еще и спустя много лет после того, как выйдет из моды в самой России.

Как предмет дискуссий Хрустальный дворец в России вскоре приобрел славу вполне самостоятельную от Всемирной выставки. В воображении широких кругов он стал символом нескольких важных идей: кризиса саморепрезентации, который выявился в Лондоне, модернизации, которая шла где-то совсем не здесь, призрачности Санкт-Петербурга и великой литературной традиции, которую он породил. Как красноречиво заметил М. Берман: «Для русских в середине XIX в. Хрустальный дворец был одним из самых навязчивых и неотразимых видений современности. То удивительное психологическое воздействие, которое он имел на русских, – а он играл гораздо более важную роль в русских литературе и сознании, чем в английских, – вытекало из его роли как призрака модернизации, преследующего нацию, которая как никогда мучительно билась в судорогах отсталости»18.

Значительная роль Хрустального дворца в России объяснялась еще и тем, что символически он присутствовал в творчестве многих русских писателей, например, Н. Г. Чернышевского и Ф. М. Достоевского. Но «Что делать?» и «Записки из подполья» были лишь небольшой частью гораздо более широкой, и менее художественной, дискуссии, развернувшейся на страницах популярной печати. Прежде чем Хрустальный дворец стал литературным фактом и символом прогресса западной цивилизации, он циркулировал в русском обществе как тема многочисленных публикаций. В большинстве своем образованные современники узнавали об этом чуде европейской архитектуры и индустрии из статей в газетах и журналах, – как правило, это были переводы материалов, опубликованных в европейской печати, хотя нашлось немало русских авторов, мыслителей, журналистов, фельетонистов и самоуверенных любителей, которые были не прочь высказаться по поводу тем, ставших столь актуальными в десятилетия, последовавшие вслед за Всемирной лондонской выставкой.

Дискуссии вокруг Хрустального дворца чрезвычайно ярко показали, что русский отдел на выставке не принес желаемого результата: не только из-за того, что Россия, еще не вставшая на путь индустриализации, определенно не могла соперничать с более технологически развитыми европейскими государствами, но и потому, что сама эстетика русской экспозиции оказалась ошибочной19. Образ России, представленный в Лондоне, был окутан, как емко выразился один из иностранных комментаторов, «каким-то духом великолепия и грубой роскоши». Другой журналист заметил, что российская экспозиция была «составлена из предметов, предназначенных для тех, чье богатство позволяет не задумываться о пределах хорошего вкуса». Если эти «грубая роскошь» и «дорогостоящий шик» подразумевали образ русской национальной культуры, – а пресса, и иностранная и российская, в один голос предполагали именно это, – хотела ли Россия, чтобы запад видел ее именно такой?20 1851 г. сделал явным кризис секулярной культуры и ознаменовал начало широкой публичной дискуссии о том, как этот кризис можно преодолеть.

В то время как музеи и выставки имеют дело с материальными предметами, разворачивающийся вокруг них дискурс связан с репрезентацией этих элементов объективной реальности в свете национальной идеологии и общественного мнения. Будучи дважды отделены от тех объектов, которые они представляют, эти дискурсивные конструкты в высшей степени податливы. Отсюда и вечное изменение смысла «постоянных», в иных отношениях, культурных институтов: хотя здание музея, а зачастую и его собрание, может оставаться неприкосновенным на протяжении долгого времени, та роль, которую он играет в данном конкретном обществе, со временем изменяется.

Поиски жизнеспособной национальной идентичности лежали в основе русского музейного движения. Кризис саморепрезентации, проявившийся в Лондоне, еще больше усилился после поражения в Крымской войне, показавшего, что даже традиционный образ России как сильного военного соперника больше не может считаться адекватным. Одной из стратегий, призванных направить Россию на путь цивилизованной модернизации, стал комплекс государственных мер, известных под названием «Великих реформ»21. Социальные перемены, вызванные инициированной Александром II «революцией сверху», стимулировали расширение публичной сферы, особенно в городских центрах. Если в кругах «образованного общества» дискуссии, связанные с национальным началом, циркулировали еще с XVIII в., то теперь рост грамотности среди новых категорий населения сделал возможным нечто вроде общенациональной дискуссии для широкой публики, которая включала в себя все больше и больше представителей различных групп населения: женщин, купцов, чиновников, кустарей, прислугу, грамотных рабочих и крестьян. Открытый диалог о русской саморепрезентации в изящных искусствах был одной из составляющих дискуссий о национальном начале, получивших широкое распространение в прессе 1860-х гг.

Другой стратегией был культурный национализм. Культура занимала центральное место в процессе русского национального строительства, на протяжении всего XIX в.22 Понятие современной русской нации было, по преимуществу, художественным и дискурсивным конструктом, который формировался сначала в литературе, а затем в популярной прессе и искусстве. Именно в сфере культуры приобретала форму русская идея, – «этот идеализированный образ самой себя, который возникает у нации, та часть национальной культуры, которая может быть востребована; наследие, реальное или воображаемое, которым можно гордиться и которому можно подражать»23. Следом за литературой, которая была основным локусом идентичности в начале XIX в., национальная идея распространилась на архитектуру, прикладное искусство, живопись, скульптуру, театральные декорации, музыку, оперу, балет и книжные иллюстрации. К концу века установлен был и пантеон «основателей», включавший национального поэта А. Пушкина, композитора М. Глинку, художника К. Брюллова, скульптора М. Микешина и архитектора В. Шервуда, проектировавшего московский Исторический музей, который сам выдвинул свою кандидатуру24.

Музейный бум отметил позитивный культурный поворот на извилистом пути, которым Россия шла к модернизации. Как заметил М. Берман: «вплоть до драматических событий промышленного подъема 1890-х гг. русские переживали модернизацию, как что-то, что не происходило»25. Если же говорить о том, что происходило, следует отметить подъем современной национальной культуры с ее общественными институтами, дискуссиями и символическими репрезентациями. Музей стал одной из важнейших граней модернизации, которая помогла зафиксировать в материальной форме современную русскую идею.

И по форме и по содержанию музеи и выставки, появившиеся во второй половине XIX в., были реализацией нарочито русской культурной традиции. В определенном смысле в это время русская идея собиралась в современных музеях, выставлявших в первую очередь все свое, родное: будь то искусство, история, науки, этнография, народные ремесла и промыслы, или военная история. Вместо стекла и железа в русских выставочных павильонах использовалось традиционное дерево, а музеи украшали орнаменты, подобные тем, что можно было найти в старых церквах и крестьянских избах. В конечном счете, России нужна была не копия Хрустального дворца (хотя на Политехнической выставке военно-морской павильон, выполненный полностью из стекла и металла, и был достойной копией), а свой собственный оригинальный стиль оформления. Музейный век способствовал тому, что национальное самоопределение в России оказалось сформулировано не в терминах индустриального прогресса, а с оглядкой на традиционную (на самом деле, открытую вновь совсем недавно), народную (на самом деле крайне стилизованную) культуру: возвращение к народному началу и отказ от западных влияний последних двух веков стали сутью новосозданной традиции, которая опиралась в основном на эстетику допетровской Руси и была не чужда определенной самоэкзотизации. Однако и зарубежные и отечественные наблюдатели оценивали русский стиль высоко, т.к. он давал то, что так необходимо было России в эпоху всемирных выставок: полумифический, подчеркнуто старомодный национальный романтический стиль компенсировал утраченную в ходе вестернизации традицию и помогал преодолеть модерный кризис идентичности.


следующая страница >>



Женщины не любят смешливых мужчин, а мужчины — остроумных женщин. Хуго Штейнхаус
ещё >>