Монография Москва 2010 Щеглова Л. В. Щ образ благородного всадника: культурные модели : монография - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Монография Москва 2012 ббк 67. 042+67. 721-91 16 4111.25kb.
А. В. Кирилина гендер: лингвистические аспекты (монография) 12 2491.91kb.
Книга (монография) в зеркале малой прозы. Изд-во "аксиос", Шумен... 1 55.82kb.
Монография / В. В. Кукушкина. М.: Инфра-м, 2013. 328 с.: 60x90 1/16. 1 95.64kb.
Монография / А. Х. Курбанов, В. А. Плотников. М.: Инфра-м, 2013. 1 27.17kb.
Л. Д. Зубаирова Москва: гэотар-медиа, 2009. 168с. Рецензент докт... 1 75.42kb.
Монография известного российского психиатра Виктора Хрисанфовича... 14 2664.19kb.
Э. А. Планетарная эволюция: прошлое, настоящее, будущее. Изд-во Ростовского... 1 103.15kb.
Монография русь и степь москва, 2010 9 1621.72kb.
Монография Издание четвёртое Москва 2007 ббк 65. 050. 2 11 2546.05kb.
Монография из серии «Аналитика наукам о Земле» 1 108.63kb.
Пояснительная записка Организация увп учебный план Реализуемые умк 6 1525.96kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Монография Москва 2010 Щеглова Л. В. Щ образ благородного всадника: культурные модели - страница №1/12



Л. В. Щеглова, Н. Р. Саенко

Образ благородного всадника: культурные модели


Монография

Москва – 2010


Щеглова Л. В.

Щ Образ благородного всадника: культурные модели : монография /

Л. В. Щеглова, Н. Р. Саенко. – М. : Издательство МГОУ, 2010. – 184 с.

В книге на примере феномена рыцарства и образов рыцаря рассматриваются трансформации смыслов в устойчивых культурных образцах. Раскрыта проблема уникальных и универсальных культурных черт западноевропейского рыцарства.









Рецензенты:
Профессор кафедры литературы Волгоградского государственного

педагогического университета,

доктор филологических наук, профессор Н. Е. Тропкина
Доцент кафедры социологии и культурологии

Московского государственного технического

университета им. Н. Э. Баумана,

кандидат философских наук, доцент Г. В. Панина

При оформлении обложки использована репродукция картины

Джорджа Фредерика Уоттса «Рыцарь Галахед».







© Щеглова Л. В., 2010

© Саенко Н. Р., 2010

© Издательство МГОУ, 2010

ОГЛАВЛЕНИЕ




Предисловие …………………………………………………………
I. Феномен западноевропейского рыцарства

в его истории ………………………………………………………

«Конный воин» – «защитник веры» – «придворный» ……….

«Человек благородный» и его добродетели …………………

Игровые аспекты рыцарской культуры ………………………..
II. Неевропейские воинские культуры средневековья …….

Витязь – дружинник – христолюбивый воин ………………….

Средневековые всадники восточных культур ………………..
III. Образ рыцаря в литературе и искусстве ………………….

Становление идеального образа в рыцарской

литературе ………………………………………………………

Романтизация рыцаря в конце XVIII – начале XIX вв. ………

Популяризация рыцарственности в культуре

XX столетия ..........................................................................


IV. Рыцарственность в культуре постмодерна ………………

Рыцарство как культурная инсценировка ……………………..

Воспитательный потенциал игры в рыцарей …………………

Рыцарский сюжет в практике современных субкультур ……


Заключение ……………………………………………………………
Библиографический список ………………………………………

4

6

6



18

37
50

50

66
87


87

106
122


133

133


147

153
168


171



Предисловие
«У меня есть друг в Праге, каменный рыцарь, очень похожий на меня лицом. Он стоит на мосту и стережет реку: клятвы, кольца, волны, тела. Ему около пятисот лет и он очень молод: каменный мальчик. Когда Вы будете думать обо мне, видьте меня с ним». Это слова из письма, написанного в 1923 году М. И. Цветаевой. Как так произошло, что человек XX столетия, русский человек, женщина, ощущает своё совпадение с рыцарским символом (её покорило изображение зимородка в венце), устремление к рыцарскому духу («Для меня он – символ верности (себе! не другим)»), ищет свою идентичность в средневековой воинской культуре?1 Тем не менее, такое совсем не кажется удивительным, ведь рыцарство – это прежде всего исторический жизненный идеал, как определил его голландский культуролог XX столетия Йохан Хейзинга. И если в XV в. рыцарство – «форма жизни сильного и реально существующего сословия»2, то позже в Европе «все высшие формы бюргерской жизни нового времени фактически основываются на подражании стилю жизни средневекового дворянства»3.

Идеал рыцарственности в том виде, котором он понятен и востребован современным человеком, является результатом облагораживания, мистификации и эстетизации, которые с ним проделывали искусство и общественная мысль в Новом времени. Поэтому на мировоззрение современного европейца повлияла не столько история рыцарства средних веков, сколько образ рыцаря, созданный романтиками XIX в. и визуализированный в фэнтези ХХ в. В иг­рах, литературных текстах, кинематографе изображается «ложное средневековье», его стереотипизированный портрет. В надежде если не разрушения, то хотя бы обнажения, стереотипов мы в нашей книге создаём тройную культурологическую интроспекцию: взгляд от средневековой европейской военной элиты через романтическое искусство XIX в. на современную эстетику «игры в рыцарство». Нам важно увидеть и показать, с одной стороны, почему романтиков в ряду таких концептов, как мистика, смерть, экзотика, заинтересовал рыцарь, а с другой – каким потребностям современной личности может отвечать романтизированная рыцарственность.

Рыцарский идеал оказался ценностным феноменом, востребованным многими следующими за средневековьем эпохами, которые вычленяли в его структуре какие-либо черты, фактически создавая автопортрет. Таким образом, описывая культуру средневекового конного воина и специфику рыцарского идеала, мы отвечаем на вопросы об особенностях бытия современного человека.

I. Феномен западноевропейского рыцарства

в его истории
«Конный воин» – «защитник веры» – «придворный»
Элитные военные сословия можно обнаружить в разных обществах, расположенных на значительном территориальном и временном пространстве. Однако только в средневековой Европе сложилась особая рыцарская культура, обладающая уникальной способностью интегрирования духовного, социального и эстетического и несущая значительный ценностный потенциал. Отрицать влияние рыцарственности на поведенческие стереотипы правящего класса, по большей части являвшегося военной элитой, означает совершенно упустить самую суть средневековой жизни и европейского мировосприятия вообще.

Культурная предыстория рыцарства включает несколько элементов, среди которых – языческий варварский разбой, скандинавские легенды, образы древнегреческих героев, спартанские военные традиции, тексты о завоевателях-македонцах. Смешение в культурной памяти исторических реалий и мифологем обеспечивало суггестивную силу рыцарского идеала. Наряду с христианскими верованиями ментальность рыцарей содержала более древний пласт дружинного этоса, который определял их поведение. Так, Ф. Кардини справедливо утверждает, что «ветер степи шумит в древе европейского рыцарства»4.

Социальное рождение рыцарства относится ко времени после 1000 г.5 Оно связано с разрушением раннесредневековой публичной государственности, приватизацией и реструктуризацией отношений власти и собственности6. В X–XI вв., в условиях роста военной агрессии знати, церковь предпринимает настойчивые попытки возложить исполнение прежних королевских обязательств на представителей аристократии. В контексте движения за Божий мир и обширных церковных преобразований, оказавших влияние на самые разные сферы общественной жизни, эти усилия дали свои плоды7.

Первоначальный уровень складывания европейской рыцарской культуры, таким образом, тесно связан с процессом раздела власти и земли. Награждение вассалов короля землёй наделяло их свободой (и без того превосходящий многих конный воин становится «сам себе господином»). Многие социально-этические нормы, которые позднее войдут в рыцарский этос, культивируются именно в это время и функционируют исключительно в среде высшей аристократии.

Отличительная черта аристократа феодальной культуры – прежде всего сила и мужество воина. Поэтому и в рыцарской среде сила начинает рассматриваться как качество, позволяющее его обладателю рассчитывать на соответствующее социальное повышение. На следующих этапах формирования рыцарского идеала физическая сила не только сохраняется как воинская добродетель, но актуализируется, развивается и аристократизируется, воспринимается как элитарное качество и превращается в доблесть – атрибут высокого социального статуса.

Принято исходить из аксиоматичности того факта, что средневековое общество было прежде всего обществом военным, структурированным применительно к потребностям войны: английский исследователь Д. Билер вводит даже соответствующее понятие – «военный феодализм». Рыцарство – это социальный слой, жизнеспособный только в таких политических и экономических условиях. Рыцари были профессиональными воинами, вся жизнь которых была связана с военной «профессией»: именно к этому их готовили с детства. Вполне обоснованным является утверждение, что именно рыцарство, т. е. сообщество профессиональных воинов-всадников, наряду с духовенством, выступало в качестве социальной элиты8. Так, к числу рыцарских привилегий относятся, прежде всего, разнообразные фискальные льготы, а также привилегированные нормы судебной ответственности.

Если в начале XII в. рыцарь скорее профессиональный воин, то к концу XII в. это «социальная и юридическая элита со своими этикой, идеологией, ритуалами и обычаями»9. Большую роль в этой социально-политической перестройке сыграл ритуал посвящения в рыцарство, который начиная с XII в. все чаще упоминается в героическом эпосе и других источниках в связи с рыцарством. Обряд посвящения является ясным знаком приближенности рыцарства к власти, элитарности и аристократизму. Как и в позднеримской империи, в европейском средневековом обществе военная функция играла главную роль в осуществлении власти, и ее поначалу отправляли короли, государи. Именно им были адресованы церковью литургические обряды вручения оружия. Опоясывание мечом (которое было частью посвящения в рыцари), как правило, символизировало передаваемую государю публичную власть, и нередко входило в качестве элемента в ритуал коронации. Церковь как бы говорит: «Есть избранные, особые, кому разрешается карать, владея мечом».

Из этого видно, что немалую роль и в символическом, и в нравственном оформлении аристократичности и благородства рыцарей сыграла церковь, которая наделила обряд посвящения духовно-религиозным смыслом, а также передала рыцарству этическую миссию, ранее предназначавшуюся для королевской власти.

Средние века – это эпоха, когда не проводили четкого разграничения между личными и общественными ролями, в которых люди были призваны действовать. Те качества, которые способствовали правильному поведению в личной жизни, были соответственно неотделимы от тех, которые подошли бы для выполнения общественных обязанностей. Поэтому от человека, чей долг заключался в том, чтобы защищать общество и объединиться с другими в исполнении этого долга, естественно ожидали проявления военной доблести (этот термин обычно обозначал не только воинское умение, но и степень безрассудства) и преданности своему феодальному лорду или своему брату по оружию. На втором этапе формирования рыцарского идеала он также должен был демонстрировать милосердие и сострадание. Данные добродетели могли быть проявлены целиком в личных взаимоотношениях, в которые рыцарь попадал время от времени. Их также можно было применить к более широкой общественной сфере.

Рыцарство явилось результатом столкновения двух абсолютно противоположных принципов, которые в дальнейшем оно же постарается примирить: милосердие христианина и силы воина. В таком контексте мы встречаем у некоторых медиевистов прямое определение рыцарства как «братства христианских воинов»10.

По мнению историка-культуролога Марка Блока, до 1000 г. знати вообще не существовало, и в обществе доминировали лишь горизонтальные связи, основанные на квазидружеских отношениях и прочих альянсах. Согласно этой точке зрения, лишь в XI в. образование рыцарства и дальнейшее распространение ритуала посвящения под контролем власти привели к возникновению новых отношений, строившихся по вертикали, и военной аристократии11. Наряду с элитарными самоощущениями и самоопределениями в рыцарской культуре формируется корпоративность. Но и она связана с избранностью рыцарей, так как ощущение коллективного рыцарского единства поддерживалась привилегиями со стороны высшей власти и церкви. Папские и императорские привилегии способствовали формированию у рыцарей определенного ордена чувства общности и отмежевания от всех, кто не принадлежал к ордену, генерировали в их среде тот «корпоративный дух», который стал средством самоидентификации рыцарского братства (иоаннитов, тамплиеров, Ливонского ордена и др.). Исключительное качество рыцарю в Ливонии, например, сообщала причастность к административным структурам орденского государства, принадлежность к рыцарской корпорации, которая вследствие этого вскоре превратилась в замкнутую элитарную группировку.

В середине XIII в. философ с острова Майорка Раймон Луллий излагает на каталонском языке первый подлинный «рыцарский трактат». Он черпает свое вдохновение из «Ланселота» и «Ордена рыцарства», но продвигается в том же направлении значительно дальше своих предшественников. Согласно Раймону Луллию, рыцарство и дворянство теснейшим образом связаны между собой: высокий род обязывает быть мужественным, дворянин обязан быть рыцарем. С другой стороны, необходимо давать себе ясный отчет в том, что рыцарство элитарно по своей сути. Повторив вслед за Исидором Севильским (но без ссылки на него) фантастическую этимологию слова «рыцарь» – miles, выведя это слово из «тысячи» (mille), Раймон Луллий утверждает, что изначально «рыцарь есть избранный из тысячи ради выполнения благороднейшей из миссий». И разъясняет: в ту эпоху, когда презрение к закону превзошло всякие пределы, народ делился на тысячи; из каждой тысячи было тогда избрано для восстановления законности по одному мужчине, который был выше всех прочих по своей силе, храбрости, верности и другим моральным качествам. Самому благородному из тысячи вручили оружие и боевого коня, самое благородное из всех животных.

В рыцарскую этическую модель включены такие принципы, как щедрость, честь, знатность. В этих элементах этос рыцарства и знати тесно смыкаются. Щедрость, как известно, качество, которое должен был проявлять феодальный сеньор. В демонстративных акциях – в тех, о которых писал М. Блок, упоминая рыцаря, засеявшего распаханное поле золотыми слитками, или рыцаря, сжигавшего благородных коней12, – часто ищут архаическое содержание. Но рыцарская щедрость совсем иного рода. В ней почти нет ничего архаического. Вообще щедрость – это не столько рыцарская, сколько аристократическая добродетель13. Необходимая щедрость по отношению к бедным рыцарям – общее место средневековой литературы. Эта добродетель имела в действительности политический смысл: крупным вассалам и королевской власти она была нужна для того, чтобы привязать к себе рыцарей, обеспечить их верность. Образец сеньора, одаряющего своих рыцарей и тем самым привязывающего их к себе, дан уже в «Романе об Александре» XII в. Король Артур также изображен собирающим вокруг себя лучших рыцарей и щедро их одаряющим, но в «Персевале» они покидают его, как только он забывает об этой рыцарской добродетели, и вскоре отправляются искать счастья в других краях. Щедрый сеньор – та модель поведения, которая была спущена сверху и стала рыцарской в тот момент, когда рыцарство сомкнулось со знатью и начало копировать образ жизни аристократии.

Аксиоматичной характеристикой европейского средневековья является тотальное внедрение во все сферы христианства – аскетической религии, требующей от верующего презрения к миру и его суетным красотам. С одной стороны, легко представить глубокую набожность аристократа – его воинственность и победоносность становятся от этого лишь более мощными. Но с другой, рыцарские правила куртуазности, выросшие на третьем этапе формирования рыцарского идеала, вызвавшие «среди глубочайшего средневековья отблеск древнего эллинства» (Ф. Энгельс), наоборот, нацеливали на внешний мир и прославляли мирские и «земные» добродетели: власть, молодость, славу, красоту, поэзию и радость. Нужно было быть весёлым, щедрым, приветливым, нужно задавать пиры, любить и знать литературу, чествовать поэтов и отдавать свои помыслы любви, которая является стимулом всех светских добродетелей. С точки зрения Ф. Ницше, такая мораль преимущественна и изначальна, «естественна», самодостаточна, произрастает из торжествующего самоутверждения человека как необузданной силы природы. «Предпосылкой рыцарски-аристократических суждений ценности, – пишет Ф. Ницше, выступает мощная телесность, цветущее, богатое, даже бьющее через край здоровье, включая и то, что обусловливает его сохранность, – войну, авантюру, охоту, танец, турниры и вообще всё, что содержит в себе сильную, свободную, радостную активность»14. Изначально как «хорошее» воспринимали себя и свои деяния знатные и могущественные в противоположность всему пошлому и плебейскому. «Из этого пафоса дистанции, – пишет Ницше, – они впервые заняли себе право творить ценности, выбирать наименования ценностей, что им было за дело до пользы!»15. Справедливо акцентированное Ф. Ницше дистанцирование является имманентной чертой аристократичности. Более того, мы согласны с философом в том, что пафос дистанции продуктивен: поступки «аристократа в морали» не реакция, не ресентимент, но акция, творение.

Когда рыцарская идея начала отрываться от своего носителя и превращаться в культурный идеал, который утверждался не только в среде аристократии, но и распространялся на более широкие круги общества, тогда понятия «рыцарский», «придворный» становятся общими ценностными представлениями. Подражание аристократам в этикете, формах досуга и т. п., стремление к соответствующей статусности было весьма высоким. Многовековая культура аристократии (особенно досуговая) показала свою высокую репрезентативность, и впоследствии в Новом времени буржуазии пришлось многому научиться у аристократических слоев.

Разумеется, далеко не все нормы рыцарского этоса восходят к аристократическим. Мы не встретим, например, ничего подобного куртуазности в ХII–ХIII вв. Служение даме, прославление ее не только доблестью оружия, но и блеском поэтического дарования, могли появиться лишь в существенно иной, обновленной, культурной среде.

В период, который традиционно уже называется «осенью средневековья», начинает широко применяться на практике постулат, что для того чтобы править, недостаточно родиться знатным или благородным, необходимо им стать. Данный «практический кодекс поведения» живуч потому, что он давал необходимый базис для самоидентификации, позволявший чувствовать себя членом определенной статус-группы в условиях социальной нестабильности позднего средневековья. Рыцарственность стала тем руководством к обучению, в котором нуждались молодые джентльмены и сквайры.

Идеальная личность куртуазного века – рыцарь-христианин, устремляющийся душой к божественному в своём земном, но очищающем назначении – в любви. При феодальных дворах рыцарю предъявляются требования, согласно которым он, как представитель благородного сословия, должен обладать рядом высоких качеств, поднимающих его над вульгарной толпой всех не приобщенных к куртуазной элите. «Древний богатырский идеал, превозносивший преимущественно физическую силу, уже не соответствовал новым придворным понятиям, оставаясь доблестным воином, совершенный рыцарь наделен куртуазным вежеством. Он хорошо воспитан, приобщен к искусству, далеко отойдя от варварской необузданности, он во всем соблюдает «меру». И, конечно, его благородное сердце открыто любви, без которой вряд ли возможно самое его существование. Так куртуазия стала знаменем новой рыцарской культуры, пережившей в XII и в начале XIII столетия свой золотой век»16. Одновременно с распространением куртуазности военное ремесло перестало являться единственной возможностью вступить в привилегированный класс, то есть в дворянство.

Уже с конца XIII в. фаблио (самым известным из которых является «Роман о лисе») охотно высмеивают тупую силу и тугодумие рыцарей, противопоставляя им хитрость и ловкость буржуа или судейских. Идея национальных государств и патриотизма перевесила идею рыцарственности. В XV в. интеллектуально развитый европеец не мог принимать рыцарские ценности как систему, достаточную для светских нужд правящего класса.

Новый набор ценностей джентльмена-правителя, не являясь по определению антирыцарским, был настолько шире, чем рыцарский идеал, что вытеснил его ради более практических целей. Рыцарство, все еще в большей степени влиявшее на поведение отдельных личностей, все еще служившее приемлемым инструментом для выражения чувства славы и личного идеализма, связанного с понятием знатности, потеряло всякую необходимую связь с жизнью джентльмена.

Уже средневековая историческая судьба феномена рыцарственности ставит вопрос об уникальности или универсальности рыцарства. Культурные универсалии порождены антропологическими и социальными потребностями и интересами людей17 и связаны с единством их физических и психических характеристик, со всеобщей необходимостью и потребностью. Формирование и возвышение военного сословия в феодализме универсально, так как обусловлено характерным для данной культуры земельным правом, типом центральной и местной властей и многими другими факторами. Тем более, если воспользоваться авторской концепцией «эволюционных универсалий» Т. Парсонса, то явление кодификации, формирования сословно-рыцарских эстетических и нравственных обязательных качеств вписывается в универсалию «социальная стратификация».

Сам феномен западноевропейского средневекового рыцарства являлся носителем универсальных и уникальных черт одновременно. Так, вполне оправданны, с нашей точки зрения, попытки определять историческое европейское рыцарство как субкультуру18. В автономности и закрытости рыцарского этоса, а также в его символическом комплексе вырастает характер европейского аристократизма и элитарности.

Мы понимаем уникальность европейского средневекового рыцарства, вооружаясь приёмом анализа социокультурного процесса А. Вебера, с одной стороны, и концепцией псевдоморфозы О. Шпен­глера, с другой.

По мнению А. Вебера, культура не связана с формированием целостной системы общезначимых и необходимых знаний. Она замкнута в том историческом теле, в котором возникает, и представляет собой «душевно обусловленную рядоположенность символов»19 – символов души. Так мы видим рыцарство в живом культурном бытии лишь единожды – в европейском средневековье, где «встречается мир и духовная личность»20 – варварская неуёмная природа воина и аскеза христианства. Культурное творчество, по А. Веберу, объективируется в двух формах – либо в художественном произведении, либо в идее. Средневековый рыцарский идеал объективируется не столько социально, сколько текстуально (в романах и балладах) и идеологически (в аристократическом этосе). Культура в понимании А. Вебера – это смыслообразующая функция исторических тел, она обнаруживает себя в различных эманациях, в различных выражениях своей души – символах и всегда направлена на создание нового. Даже культурные заимствования трактуются А. Вебером как совершенно новое создание по своему содержанию. Так, древние воинские принципы на почве европейского христианства породили уникальный рыцарский этос, который в свою очередь, будучи воспроизводимым в различных более поздних эпохах, не возрождался, но оказывал влияние на возникновение джентльменства, «христолюбивого воинства», романтизации странничества, игр в рыцарство и других культурных форм.

Применяя феноменологический и универсалистский подход, который направлен на выявление уникальных и неповторимых событий культуры и одновременно на осмысление универсальных законов движения цивилизации в многообразных исторических формах, мы приходим к выводу, что европейское средневековое рыцарство является неповторимым историческим явлением, а феномен рыцарственности культурной универсалией.

Очевидно, для того, чтобы понимать рыцарственность как культурную универсалию, необходимо соотнести её с аналогичными феноменами в других этносах, а также искать её черты в воинах всех времен и народов. Этот подход применён в известной работе М. Оссовской «Рыцарский этос и его разновидности», представляющей собой исследование по истории морали, начиная с античности и кончая новейшей историей. Если читать её исследование глазами историка культуры, то очевидно, что М. Оссовская видит в рыцарственности именно культурную универсалию, причем выделяет её экзистенциально. Кроме этого, она рассматривает воина не только как ролевую модель, не только как личностный образец, но и показывает, что границы его как культурного типа определяются совокупностью социальных связей между людьми, а значит являются культурно-историческими. Взгляд на историю культуры сквозь призму истории нравов закономерно привел к построению концепции личностного образца, то есть «образа личности, который считается достойным подражания, является объектом притязаний, принят в данном социальном слое, обществе в качестве идеала»21.

Историческое становление рыцарства как культурного института включало три этапа. Каждый из периодов наполнен собственным набором нравственных черт, признаваемых характеристиками рыцаря: «конный воин»; «религиозный член ордена»; «придворный». Некоторые черты, вполне естественные на определенном этапе, были бы совершенно неуместны на последующих или предыдущих стадиях развития.

Рыцарь как тяжеловооруженный всадник, представитель воинского сословия, являлся носителем культурно-нравственных качеств воинской силы и мужества (впоследствии превратившиеся в воинскую доблесть), набожности, славы, чести и верности. Европейское рыцарство как культурный институт имеет внутреннюю структуру и самоидентификацию, нацеленную на совокупность правил, связанных с понятиями «рыцарское поведение», «рыцарская честь» и т. д.

В эпоху раннего средневековья рыцарь являлся независимым конным воином. Его трудно было отличить от разбойника и захватчика. У него преобладали анархические, разрушительные и даже криминальные наклонности. В дальнейшем главными чертами рыцаря становятся милосердие, христианская забота о слабых и обижаемых. Возникает культурная функция рыцаря-защитника, которая является и светской, и этико-религиозной. Следующей ступенью эволюции рыцарского идеала является кодекс благородных манер и идеология любви, возвышающая рыцаря не за воинские победы и героизм, а за его внутренние достоинства, «прекрасную душу» и стиль поведения. Слова «достойный» и «достоинство» постепенно оттесняют слова «герой» и «героическое». Появление, а затем и быстрое развитие куртуазности явилось свидетельством перелома в рыцарской культуре, связанного со стремительным подъёмом светской культуры в XIV–XV вв.

Рыцарство аристократично по той причине, что несло и до сих пор (как идеальный образ, символ) несет в себе комплекс моральных ценностей и поведенческих норм, которые служат для него главным средством самоидентификации. Но в случае с рыцарством эти ценности существовали не только «для внутреннего пользования», поскольку не просто выявляли тех, кто принадлежал к рыцарству, но и предоставили этические и эстетические ориентиры всему обществу позднего средневековья, чтобы потом перейти в последующие эпохи.

Большую роль в укоренении благоговейного рыцарского отношения к идее служения сыграла католическая церковь, которая пыталась «христианизовать» средневековое рыцарство и поставить его себе на службу, проводя в X в. клюнийскую реформу, организуя движение Божьего мира, ограничивавшего войну, привнося элементы христианской символики и ритуала в вассальные отношения, благословляя оружие и военные предприятия, развивая культ святых воинов и военную литургию, создавая военно-монашеские ордена и сублимируя рыцарскую воинственность в достоинство крестового похода.

Так, разносторонние факторы укоренили западноевропейскую ментальную привычку тесно связывать воинские добродетели и гражданские качества, характеризовать ими один и тот же класс людей, а также проводить воспитание благородной личности по модели воинского служения.

Рыцарская самоидентификация усложняется в ХI– ХIII вв.: создается новая перфекционистская модель поведения, мирской кодекс хороших манер и идеальных норм, или куртуазии. Здесь эксплицирован своеобразный «социокультурный оксюморон»: образно-эстетическая оболочка объединяет в рыцарском характере, во-первых, мужественную брутальность воина, во-вторых, глубокую веру, в-третьих, сентиментальную слезливость влюбленного. Таким образом, выделяются три этапа становления рыцарского этоса, на каждом из которых формируется собственные ценности: а) вооруженный всадник; б) член ордена; в) куртуазный влюбленный.

Большую роль в символическом оформлении аристократического дистанцирования рыцарей сыграла церковь, которая пыталась передать рыцарству этическую миссию, ранее предназначавшуюся только для высшей королевской власти. Христианский менталитет средневековья жестко разделял мир на добро и зло, божественное и дьявольское – и не менее жестко приводил все явления в соответствие со взглядами церкви. Воины в их обычном виде не вписывались в христианскую концепцию добра, любви, прощения и милосердия. Рыцарство возвысилось, и заняло промежуточное положение между духовной и светской сторонами жизни. То есть вооруженные всадники постепенно превратились в привилегированный класс не просто воинов, но воинов, несущих значительную меру духовной ответственности.

Наряду с идеалом совершенной личности, святого, живущего согласно евангельской или апостольской морали, феодальная эпоха выдвинула идеал «доблестного рыцаря», а затем и «благородного человека». Это индивидуалистический, облеченный в сознательно эстетизированные формы, имеющий антропологическое значение культурный идеал.

Система ценностей высших слоёв общества в европейской культуре задаёт специфическую модель моральной рациональности – перфекционизм. Духовное отношение к абсолютному придаёт мистический характер аристократическому идеалу: ориентирует его на преодоление сущего и победу над настоящим.



следующая страница >>



Слон — огромное животное, но этого недостаточно, чтобы назначить его профессором зоологии. Роман Якобсон (выступая прот
ещё >>