Модернизация: Зарубежный опыт и уроки для России В. А. Красильщиков содержание I. Модернизации в истории: общий обзор - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Исторический опыт и уроки военного реформирования в россии военные... 1 200.67kb.
Догоняющая модернизация: отечественный и зарубежный опыт 1 139.79kb.
Системная модернизация и социоинновационное развитие страны 1 177.73kb.
Зарубежный опыт Государство и бизнес в инновационной экономике: зарубежный... 1 147.85kb.
Опыт китая: уроки для россии в XXI веке 1 199.81kb.
Зарубежный опыт формирования антикоррупционного правосознания военнослужащих 1 170.36kb.
Политическая модернизация в России: поиск альтернативы. Теории политической... 1 186.57kb.
Зарубежный и отечественный опыт образовательных инноваций зарубежный... 1 181.25kb.
Нанотехнологии: сегодня и завтра (зарубежный опыт, обзор) 1 182.65kb.
Рабочей учебной программы по дисциплине «Модернизация в странах Востока... 1 25.29kb.
Инакомыслие как технология прорыва 1 36.99kb.
Монография Москва 2012 (3) ббк 63. 3 (0) 4 16 3530.12kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Модернизация: Зарубежный опыт и уроки для России В. А. Красильщиков содержание I. - страница №1/6

Модернизация: Зарубежный опыт и уроки для России
В.А. Красильщиков
СОДЕРЖАНИЕ
I. Модернизации в истории: общий обзор

1. Этапы модернизации: какой этап важен для России?

2. Исторические эшелоны модернизации: чей опыт интересен для России?

3. Некоторые общие черты догоняющих модернизаций
II. Опыт догоняющих модернизаций индустриальной эпохи

1. Импортозамещающая индустриализация в странах Латинской Америки

2. Новая модернизация под эгидой авторитаризма: опыт Бразилии

3. Феномен азиатских «тигров»
III. Объективные пределы догоняющей модернизации

1. Латинская Америка: от «потерянного десятилетия» к «левому повороту».

2. Восточные «чудеса» и реальности глобализации, или Достижения как преграда развитию
I. Модернизации в истории: общий обзор

Говоря об опыте модернизации зарубежных стран и его проекции на российские реалии, стоит привести слова одного из видных в прошлом политиков Сингапура Го Кенг Сы: «модернизация – это как слон; трудно дать ей определение, но легко признать, когда видишь это животное».1 Действительно, сформулировать точное определение модернизации нелегко, ибо она представляет собой многогранный процесс и не сводится только к преобразованиям в экономике или совершенствованию производственных технологий, как порой принято считать. И все же, судя лишь по внешним признакам и самым общим данным статистики, всегда можно с уверенностью сказать, пришел ли «слон», т.е. осуществилась ли в стране модернизация или нет. В целом модернизацию можно определить как совокупность общественных и технологических перемен, направленных на продвижение общества к тому состоянию и уровню развития, которое было достигнуто ведущими странами Западной Европы и Северной Америки, а также Австралией и Новой Зеландией в начале второй половины минувшего столетия. Другими словами, модернизация – это качественный скачок в развитии капитализма, когда он приобретает те свойства и формы, которые были присущи ему в названных регионах в указанное время.2

Рассматривая зарубежный опыт модернизации и его уроки для России начала XXI столетия, следует прежде всего понять, опыт каких стран и в каких временных пределах может иметь значение для России. Для этого нужно, в свою очередь, во-первых, выявить исторические (социально-технологические) типы модернизаций. Во-вторых, нужно определить, какие мотивы побуждали к модернизации. Существовали ли для нее внутренние причины, порожденные самой эволюцией общества, или модернизация начиналась под давлением внешних обстоятельств, когда страна была вынуждена приспосабливаться к ним, отвечая на внешние вызовы ее положению в мире? В-третьих, необходимо кратко рассмотреть некоторые общие черты модернизаций, осуществлявшихся на протяжении большей части XX века.
1. Этапы модернизации: какой этап важен для России?

Исторически модернизация начинается с переходом от традиционного, аграрного общества, для которого характерны отношения личной зависимости между людьми, к индустриальному (капиталистическому) обществу.

В истории можно выделить три крупных этапа, или стадии, модернизации: доиндустриальную модернизацию – становление буржуазных общественных отношений (ключевые этапы – Ренессанс, Реформация и Просвещение), раннеиндустриальную (промышленный переворот) и позднеиндустриальную. Причем каждая из этих стадий неотделима от культуры «модернити» – западноевропейской рационалистической культуры с присущим ей и только ей видением мира, человека и его места в мире, сформировавшимся в своей основе в результате синтеза античности и христианства.3

Очевидно, для нынешней России интерес представляет именно позднеиндустриальная модернизация, развернувшаяся в XX столетии сначала в США, а затем охватившая в середине века ведущие западноевропейские страны и в его последней трети – ряд незападных стран. Эта модернизация подготовила непосредственные предпосылки для постиндустриальных сдвигов, для становления «общества знаний» и инновационной экономики, которая в последнее время стала идеей фикс в российских правящих кругах.

Позднеиндустриальная модернизация явилась ответом на противоречия капиталистического общества конца XIX – начала XX вв., когда возможности дальнейшего развития капитала и расширения рынков на прежней материально-технической основе, сложившейся в результате промышленного переворота, были исчерпаны, а социально-классовые конфликты стали угрожать самим основам капитализма.

В технико-технологическом плане исходным пунктом раннеиндустриальной модернизации явилось появление машины, т.е. преобразование орудия труда из ручного в механическое.4 Исходный пункт позднеиндустриальной модернизации – преобразование процесса труда на основе его научной, инженерной организации (Ф. Тейлор, Г. Форд, Л. Рено). Организация и управление становятся важными факторами производства, колоссально возрастает роль менеджеров («революция управляющих»)5, а роль собственников и финансистов, наоборот, падает. Предпринимательская и организационно-управленческая функция капитала начинает доминировать над капиталом-собственностью. Можно сказать, что позднеиндустриальный капитализм середины XX века – это функциональный, менеджериальный капитализм, который может, при определенных условиях, работать и без частных капиталистов как таковых.

Благодаря позднеиндустриальной модернизации, которую было бы справедливо назвать также фордистско-кейнсианской, сложилась система массового поточно-конвейерного производства для массового потребления, ставшая основой государства благосостояния (the welfare-state, lÉtat-providence). Оно позволило смягчить старые социальные конфликты и способствовало росту среднего класса.6

С учетом этого обстоятельства нужно отмести все разговоры о расширении среднего класса в сегодняшней России как о «благостном настоящем» и «светлом будущем» российского общества. На самом деле, в России нет реальной экономической основы для произрастания современного среднего класса, по крайней мере, в том виде, в каком он существовал в высокоразвитых странах Запада в 1950-70-х гг., накануне постиндустриальных трансформаций. В России речь может идти лишь об эрзаце среднего класса либо о его старых слоях, существовавших и при раннеиндустриальном капитализме: торговцах, мелких предпринимателях, чиновниках и всякого рода писателях, обслуживающих интересы правящих групп. Но давно уже выяснено, что такой средний класс не может быть субъектом даже самой ограниченной модернизации.

Адекватное понимание характера позднеиндустриального капитализма XX века является одним из условий успеха возможной российской модернизации. Ведь Россия нуждается именно в позднеиндустриальной модернизации, хотя для стран Запада в целом, а также Японии и азиатских промышленных «тигров» первого поколения (Гонконг, Корея, провинция Тайвань, Сингапур) это уже пройденный этап. В частности, России необходимо новое издание «революции управляющих», существенно улучшенное и исправленное по сравнению с его первым, советско-большевистским, вариантом и ограничивающее роль торговли и финансовой сферы.


2. Исторические эшелоны модернизации: чей опыт интересен для России?

С точки зрения процесса модернизации всю мировую систему капитализма можно подразделить на три исторических эшелона.7 Страны Западной Европы и Северная Америка (США и Канада), а также Австралия и Новая Зеландия составили его первый эшелон, от которого импульсы модернизации распространились по всему миру. В этих странах модернизация была органичной, или – в терминах теории модернизации – эндогенной. Она имела внутренние предпосылки и проистекала из всего предшествующего развития общества в этих странах, а темпы и размах преобразований в разных сферах общественной жизни – в экономике, политике, культуре, общественных отношениях, социальной структуре и т.д. – в общем и целом соответствовали друг другу. Таким образом, каждая модернизация в странах первого эшелона капитализма представляла собой «перерыв постепенности» (Г.В.Ф. Гегель)8, своего рода революцию, подготовленную ходом эволюции. Можно даже сказать, что в этих странах движение по пути модернизации было постоянным, хотя скорость этого движения, естественно, была неодинаковой на разных отрезках времени, а сами перемены иногда сопровождались острыми социальными конфликтами и даже гражданскими войнами, как, например, война между Севером и Югом в США в 1861-65 гг.

Ко второму эшелону модернизации исторически принадлежали страны Восточной и Юго-Восточной Европы, Турция, юг Италии, Португалия и отчасти Испания, некоторые наиболее развитые страны Латинской Америки (Аргентина, Бразилия, Уругвай, Чили), а также Япония и Россия. По своему положению в системе мировой торговли, международном разделении труда такие страны занимали промежуточное место между центром и периферией мир-экономики, составляя ее полупериферию. В них складывались некоторые внутренние предпосылки капиталистического развития, но они все же были недостаточными, чтобы эти страны смогли встать вровень с мировыми лидерами. Реакция правящих кругов или тех, кто приходил им на смену в результате революций и войн, на внешние угрозы и обстоятельства играла куда более важную роль в модернизации этих стран, чем внутренние импульсы к социально-экономическим и политическим преобразованиям. Таким образом, их модернизация носила неорганичный (экзогенный) характер и оказывалась возможной благодаря форсированному заимствованию готовых форм организации производства и социальной жизни у более развитых стран. Причем одной из стран второго эшелона, Японии, во второй половине XX в. удалось войти в группу стран первого эшелона, а кое-в-чем и превзойти их.

В то же время, ускоренное развитие стран второго эшелона, как правило, было неравномерным. Одни сферы общества приближались по своему уровню к тому, который существовал в центре мировой системы, а другие очень сильно и надолго отставали. Порой это порождало еще более острые общественные конфликты, чем те, что имели место в развитых странах.

Сегодня для России больше всего важен опыт модернизации стран, которые, как и она, исторически принадлежали ко второму эшелону мирового капитализма, имеет наибольшее значение. Причем за 70-летний период советской модернизации так и не удалось преодолеть черты этой принадлежности к полупериферии.9 За годы же так называемых «либеральных» реформ эта принадлежность даже усугубилась и стала превращаться в самую настоящую периферийность. Россия пережила катастрофическую деиндустриализацию и сегодня нуждается в реиндустриализации, что, конечно, ни в коем случае не означает восстановления старой советской промышленности со всеми ее структурными диспропорциями и изъянами. Таким образом, актуальнее всего для России опыт ускоренного развития стран Латинской Америки (ЛА), для сравнения с которыми имеются не только формально-экономические, но и цивилизационные, исторические, основания.10

Конечно, нельзя игнорировать полностью и опыт промышленно развитых стран. В частности, можно почерпнуть немало полезного из практики государственного регулирования монополизма в экономике ФРГ, особенно в первые послевоенные десятилетия. Для России, где остро стоит проблема оптимальных форм взаимодействия между частным бизнесом и государством, представляется весьма поучительным опыт реализации «больших проектов» во Франции в 1960-70-е гг. – таких, как создание современной авиастроительной индустрии или организация скоростного движения по железным дорогам.11 Интересен для России и опыт промышленной политики, как, впрочем, и массового жилищного строительства, в Испании, где таковая проводилась еще во времена диктатуры Франко и далее – в условиях перехода к демократии.12 Однако в целом опыт модернизационных преобразований в высокоразвитых странах имеет лишь ограниченное значение для России, потому что в России нет ни предпринимательского класса, который в этих странах формировался веками, нет или почти нет класса свободных наемных промышленных рабочих, нет и многих социокультурных предпосылок для перемен в направлении модернизации.13

В то же время нельзя игнорировать и опыт некоторых стран, исторически принадлежавших к третьему эшелону капитализма, – стран, где изначально не было условий для модернизации, а развитие капиталистических отношений стало результатом их колонизации и вовлечения, нередко насильственного, в мировую торговлю под давлением европейских колониальных держав. В данном случае речь идет, в частности, о новых индустриальных странах (НИСах) – промышленных «тиграх» Восточной и Юго-Восточной Азии (ВА/ЮВА). Эти страны, следуя по пути, проложенному Японией, сумели в большой степени, хотя и не полностью, преодолеть свою периферийность, осуществив догоняющую индустриальную модернизацию. О значении же опыта модернизации Китая не приходится и говорить, хотя всегда необходимо помнить о пределах применимости этого опыта в российских условиях.
3. Некоторые общие черты догоняющих модернизаций

Каждая страна, осуществившая хотя бы частичную модернизацию, проводила ее по-своему. Однако, учитывая специфику «национальных моделей» модернизации, можно выделить ряд общих черт, которые были присущи всем модернизационным преобразованиям в разных странах. Это, в первую очередь, активная роль государства, которое своей модернизаторской политикой компенсировало слабость или даже почти полное отсутствие предпринимательского класса, становясь, таким образом, государством развития. И чем слабее была национальная буржуазия, чем ниже – стартовый уровень, с которого страна должна была начинать модернизацию, тем выше была роль государства. Таков закон всех догоняющих модернизаций.14

Как правило, усиление роли государства в процессе модернизации сопровождалось установлением откровенно авторитарных режимов («авторитаризмов развития»).15 Такие режимы обеспечивали – как экономическими, так и административными методами – существенное увеличение доли капиталовложений в ВВП, в том числе и за счет богатых слоев общества. Они проводили политику, направленную и на технологическую модернизацию существующей промышленности, и на создание принципиально новых для страны отраслей хозяйства, обеспечивали условия для подготовки соответствующей рабочей силы, создавали национальные системы образования и научных исследований. (Последнее, как правило, делалось не на начальных этапах модернизации, а после достижения некоего уровня промышленного развития.) При этом «авторитаризмы развития» использовали не только репрессии, осуществляя «принуждение к прогрессу». Они опирались также на общественный консенсус: общество, или, по крайней мере, его наиболее активная часть, соглашалось обменять политические свободы на рост материального благосостояния и расширение возможностей вертикальной социальной мобильности. Другими словами, «авторитаризм развития», с одной стороны, отбраковывал несправлявшихся с работой людей, а с другой стороны, – открывал перспективы, в том числе и для выходцев из социальных низов, сделать карьеру честным трудом, благодаря способностям и усердию. Это наглядно проявилось в ходе ускоренных модернизаций в НИСах Азии, а сегодня наблюдается в Китае и Вьетнаме, где принцип меритократии восходит к конфуцианской традиции.

Проводя догоняющую модернизацию, государство развития обеспечивало защиту прав собственности всех без исключения субъектов экономической деятельности. Оно выстраивало эффективную судебную систему, стоявшую на страже закона. Законы могли быть суровыми, но это были именно законы, а не пресловутое «телефонное право» или чьи-то устные «рекомендации», которые в нынешней России оказываются важнее писаных законов.

Наконец, следует отметить, что в ходе догоняющих модернизаций, особенно на начальном этапе, огромную роль играли личности политического лидера и его ближайших сподвижников.16 Конечно, нередко лица, которые выполняли эту роль, были, мягко говоря, неоднозначными фигурами. Среди них были и диктаторы, и персоны, лично обогатившиеся за годы своего правления, пусть даже и успешного с точки зрения модернизации, и интриганы, не гнушавшиеся использовать любые средства для достижения своих целей. Но среди них не было бездарностей, которые сознательно стремились сделать вокруг себя все, что их окружало, таким же посредственным, как и они сами. Они начинали свою деятельность на поприще преобразований с открытого признания отсталости страны, а не с фанфаронских претензий на великодержавность, с острой самокритики, а не с потакания сиюминутным похотям отсталых слоев населения. Так, например, Махатхир бин Мохамад, ставший потом на 22 года премьер-министром Малайзии, в своей книге «Малайская дилемма» весьма критично оценил человеческие качества малайцев. Он писал об их лени, инертности, привычке полагаться на судьбу, замкнутости и нежелании учиться – обо всем, что мешает им стать современными. Отсюда следовал вывод: малайцы должны изменить себя.17. Фактически готовность инициаторов модернизации идти наперекор течению составляет одно из важнейших условий успешной модернизации.

Любая модернизация, а догоняющая в особенности, всегда имела свою цену, которая заключалась не только в экономических издержках ускоренного роста: форсированное «достижение счастья» стоит дорого. Дело в том, что даже самая успешная модернизация, разрешая старые социальные конфликты и проблемы, часто порождала новые, связанные со слишком быстрым темпом перемен. А такие конфликты несли в себе угрозу самой модернизации. В частности, успехи модернизации Китая порождают там растущее социальное напряжение, что может иметь печальные последствия и для реформ, и для страны в целом.

Более того, по мере продвижения страны по пути догоняющей модернизации, цена успеха может возрастать, поскольку быстро изменяются социальная структура общества, образ жизни, ценностные ориентации людей. Все это ведет к усилению социальной неоднородности общества. Возникает новое «поле напряженности», прежде всего – по линии «модернисты – традиционалисты», которое перевешивает по своей значимости социально-классовые конфликты, присущие всем капиталистическим обществам и разделяющие идейно-политическую сферу на левых и правых.18 При этом в среде самих модернистов могут возникать разные течения, конфликтующие друг с другом. Сегодня такую сегментированность общества, во многом – как результат быстрой и неравномерной модернизации, можно наблюдать, например, в Таиланде, где она уже в течение многих лет порождает хроническую политическую нестабильность, влияющую не лучшим образом и на ход самой модернизации. Соответственно нужно иметь в виду, что и российская модернизация, если, конечно, она вообще состоится, даже в случае успеха создаст новые линии конфликтов и расколов в обществе.

Но что же, в свою очередь, может считаться успехом модернизации? Это соответствие не только количественным показателям экономики и уровня жизни мировых лидеров, но и ряду качественных критериев, присущих странам центра мир-системы. Речь идет о способности национальных предприятий и банков заместить транснациональные корпорации (ТНК) в качестве источников инвестиций и новых технологий и об относительная независимости от экспорта продукции, производимой на иностранных предприятиях в стране. Это также и диверсифицированность экономики, и встроенность среднего и малого бизнеса в основные сектора экономики и технологические цепочки внутри страны, и самостоятельность в области НИОКР (научно-исследовательских и опытно-конструкторских разработок). Сюда же можно отнести и совокупность показателей качества жизни, будь то состояние окружающей среды, качество массового образования или доступность современных форм досуга.19

Наконец, успехом догоняющей модернизации следует считать создание механизмов самоподдерживающегося экономического роста: переход от неорганичного, экзогенного развития, которое должно подстегиваться государством, к эндогенному развитию, когда назревшие в обществе перемены инициируются самим обществом, как это имеет место в странах центра мировой системы.20

Однако именно такой переход является очень трудным делом. Причем в тот момент, когда, казалось, для него уже созрели основные предпосылки, даже преуспевшие в модернизации страны оказывались в модернизационной ловушке. Это такая ситуация, когда сами былые достижения, а вместе с ними –государственные, общественные, коммерческие организации и институты, которые их обеспечили, со временем оказываются препятствиями для дальнейшего развития. А инерция прежней социально-экономической политики, позволившей вырваться из тисков отсталости, мешает перейти к новым моделям развития, порождает иллюзию, будто и в новых условиях можно добиться успеха теми же методами и на тех же путях, что и в недавнем прошлом.21 Ситуация модернизационной ловушки усугубляется и субъективным фактором. Ведь сама модернизация, ее направленность и темп во многом определяются не только интересами ее субъектов, но и тем, как эти субъекты понимают свои интересы, что во многом зависит от меры их «испорченности»: их общей культуры, привычек и традиций, включая традиции интеллектуальные. По мере изменения общества в процессе модернизации должны меняться и сами ее субъекты, иначе процесс перемен может превратиться в процесс консервации достигнутого, т.е. в застой.

Наконец, политика, направленная на модернизацию страны, должна быть реалистичной. Каждая догоняющая модернизация должна рассматриваться в определенном мировом контексте, с учетом как возможностей страны, так и глобальных мировых трендов. При этом одним из условий успеха политики модернизации является осознание ее инициаторами не только возможностей страны, но и пределов этих возможностей, о чем говорил известный ученый-социолог, президент Бразилии в 1995-2002 гг. Фернанду Энрике Кардозу.22
II. Опыт догоняющих модернизаций индустриальной эпохи

Поскольку сейчас перед Россией реально стоит задача реиндустриализации – хотя бы потому, что без индустриальной основы бессмысленно говорить о переходе к постиндустриальному обществу, экономике инноваций и т.п. «красивых перспективах», – необходимо рассмотреть опыт некоторых догоняющих модернизаций, соответствовавших индустриальной эпохе. Это в основном опыт стран Латинской Америки и Восточной/Юго-Восточной Азии.


1. Импортозамещающая индустриализация в странах Латинской Америки

Сегодня в России часто можно услышать призывы к максимально возможному отгораживанию от внешнего рынка, к замещению импортных товаров товарами отечественного производства и даже чуть ли не к полной автаркии, в лучшем случае – к интеграции с некоторыми странами СНГ (Белоруссией, Казахстаном, Узбекистаном), а также с Китаем, Индией, Венесуэлой и Ираном. Очевидно, по мере углубления финансового кризиса, подобные призывы будут звучать все громче и громче. В связи с этим стоит обратить внимание на практику импортозамещающей индустриализации середины прошлого века в латиноамериканских странах.



Изначально модернизация латиноамериканских стран была обусловлена их местом в системе мировой торговли в качестве поставщика «колониального товара»: сахара, кофе, какао, хлопка, и подчинялась одной цели – повысить эффективность аграрно-сырьевого экспорта. В частности, увеличение экспорта кофе из долины Параиба (Бразилия) потребовало создать новую торговую и транспортную инфраструктуру, стимулировало строительство железных дорог.23 К концу XIX столетия становившаяся на ноги бразильская индустрия начала выпускать собственную одежду и обувь, стали возникать предприятия по переработке сельскохозяйственного сырья и выработке продуктов питания. Появились также предприятия зарождавшейся национальной металлургии и металлообработки, однако они могли выжить, только если их прибирали к рукам иностранные компании.24

В годы Первой мировой войны спрос на кофе, хлопок и другие подобные товары в воюющих странах Европы резко упал. Соответственно сократился импорт в Бразилию, Аргентину и другие страны ЛА, что стимулировало развитие их национальной индустрии.



Интересно, что благодаря экспорту зерна и мяса в Европу и Северную Америку Аргентина по уровню жизни уверенно входила в первую десятку стран мира, однако в ней почти не было многих отраслей индустрии, которые тогда развивались в странах центра, – электротехнической промышленности, машиностроения, химической промышленности.

Мощным толчком к индустриализации латиноамериканских стран послужил кризис 1929-1933 гг.. Он, как и Первая мировая война, вызвал резкое падение спроса на товары, которые экспортировали эти страны в Европу и Северную Америку. Не на что стало закупать по импорту необходимые промышленные изделия. Кризис вызвал широкое массовое недовольство политикой правивших олигархий. В некоторых странах, в том числе в Бразилии, оно обернулось народными выступлениями и государственными переворотами. Из сложившегося положения можно было выйти, лишь сменив модель социально-экономического развития и систему политической власти, оттеснив от руля правления старую торгово-землевладельческую олигархию. Такая смена и произошла в течение 1930-40-х гг., когда по существу началась вторая, на сей раз уже форсированная, а не стихийная модернизация в ЛА в форме импортозамещающей индустриализации, которая несла в себе черты одновременно и ранне- и позднеиндустриальной модернизации. Ее социально-политической формой стал популизм, который опирался на разноликую коалицию рабочего класса, городских средних слоев, национальной промышленной буржуазии. На первых порах это обеспечивало национальное согласие, столь необходимое для модернизации.25 Одновременно колоссально возросла роль государства, которое не только создавало условия для развития индустрии, устанавливая, прежде всего, высокие таможенные тарифы для импорта, но и взращивало находившиеся в государственной собственности целые отрасли индустрии и инфраструктуру. Позже, во время Второй мировой войны в Бразилии и некоторых других странах ЛА в практику было введено государственное планирование, которое затем распространилось на частный сектор экономики, вобрав в себя целую систему мер по регулированию налогов, цен, субсидий, кредитов и т.д.26

Импортозамещающая индустриализация уменьшила зависимость стран ЛА от колебаний мировой конъюнктуры, ослабила позиции иностранного капитала, позволила повысить уровень жизни значительной части населения, особенно городского. Например, в Бразилии объем импорта только с 1929 по 1937 г. уменьшился на 23 %; собственное же промышленное производство возросло на 50 %. С 1949 по 1964 г. доля импорта на внутреннем рынке предметов потребления недлительного пользования сократилась в стране с 40 до 6%, а промышленное производство выросло в несколько раз.27 В целом страны ЛА за время импортозамещающей индустриализации демонстрировали высокие темпы роста промышленного производства. Так, с 1955 по 1975 г. продукция промышленности на континенте возрастала в среднем на 6,9 % в год, тогда как в США ее рост составлял в среднем лишь 2,8 %, в странах Западной Европы – 4,8 %. Континентальный же рекорд по темпам промышленного развития принадлежал Бразилии, где объем продукции индустрии в течение почти трех десятилетий, с 1950 по 1978 год увеличивался в среднем на 8,5% в год.28

В то же время огромный шаг по пути индустриальной модернизации сделала и Мексика (реформы президента Лáзаро Кáрденаса, 1934-1940 гг.), где государство создало или реконструировало ключевые отрасли индустрии (железнодорожный транспорт, электроэнергетику, нефтедобывающую и нефтеперерабатывающую промышленность). Оно учредило государственные банки и другие финансовые институты, призванные аккумулировать инвестиционные средства в целях развития, стимулировало частные капиталовложения в индустрию, ввело трудовое и социальное законодательство, содействуя тем самым и увеличению платежеспособного спроса. При Кáрденасе в Мексике сложилась система доступного массового образования, была создана сеть специализированных учебных заведений, где готовили кадры квалифицированных рабочих и техников. В 1937 году был открыт Национальный политехнический институт – страна стала готовить своих инженеров и управляющих.

В Аргентине, несмотря на затянувшийся после краха старой аграрно-олигархической системы период социально-политической нестабильности («позорное десятилетие», 1930-1943 гг.), также началась диверсификация промышленности, сопровождавшаяся ее ростом. Дальнейший толчок модернизационным преобразованиям был дан в годы первого правления Хуана Доминго Перона (1946-1955), когда в стране быстро развивалась тяжелая индустрия, сложилась система социального обеспечения и страхования, существенно выросла покупательская способность большей части населения.

В целом импортозамещающая индустриализация ЛА прошла три фазы.

Во время первой фазы – с начала 1930-х гг. до 1949-1950 гг. – развивались главным образом отрасли легкой промышленности, а также некоторые отрасли, производившие продукцию для промежуточного потребления и несложное оборудование (стройматериалы, продукция деревообрабатывающей промышленности, сельскохозяйственный инвентарь, станки для легкой промышленности). Успеху этой фазы способствовало резкое сокращение импорта предметов потребления благодаря протекционистским мерам правительств самих латиноамериканских стран, а также вследствие застоя в экономике Запада из-за «великой депрессии» и войны.

Вторая фаза была непродолжительной и охватила 1950-е годы. Для нее характерно быстрое развитие тяжелой промышленности (металлургия, химическая промышленность, металлообработка, машиностроение). Тогда же в наиболее развитых странах Латинской Америки (Аргентине, Бразилии, Мексике) стало развиваться производство технически сложных предметов потребления длительного пользования (автомобилей, бытовых холодильников и т.д.). Выросла доля обрабатывающей промышленности в ВВП латиноамериканских стран. В среднем по континенту она составила в 1960 г. 21,3% (в 1965 г. – 22,6%), а в таких странах как Аргентина – 26,3%, Мексика – 19,2%, Бразилия – 25,8%,29 что в общем приближалось тогда к соответствующим показателям в промышленно развитых странах Запада. В Бразилии промышленное производство с 1950 по 1960 год выросло в 2,5 раза.30

Однако, несмотря на успехи второй фазы импортозамещающей индустриализации, завершение этой фазы отмечено кризисом накопления и заметным увеличением иностранных инвестиций и займов, которые привлекались, чтобы быстрее справиться с возникшими трудностями. Именно в этот период выявилась относительная узость внутреннего рынка из-за отсталости аграрного сектора и остро стала сказываться нехватка квалифицированной рабочей силы. Одновременно начал раскручиваться маховик инфляции.



Таким образом, даже успешное, на первый взгляд, импортозамещение чревато появлением новых проблем. Это необходимо иметь в виду тем, кто сегодня ратует за новое издание импортозамещающей индустриализации в России.

Своего рода предупреждением России может служить и опыт Аргентины, где популистское правительство Х.Д. Перона в середине прошлого века форсировало создание национальной промышленности, используя ренту от экспорта продукции сельского хозяйства и пищевой индустрии. Это правительство перераспределяло доходы от традиционного для страны экспорта, получаемые старой торгово-аграрной олигархией (оттесненной от власти, но сохранившейся как социальная группа) в пользу широких слоев трудящихся и национальной буржуазии, использовало их для инвестиций в инфраструктуру и тяжелую индустрию (госсектор). Однако очень быстро Аргентина оказалась в буквальном смысле жертвой процессов, протекавших в странах центра мировой системы. Дело в том, что благодаря позднеиндустриальной, фордистско-кейнсианской модернизации там резко возросла производительность сельского хозяйства, которое использовало достижения промышленности для своего обновления. Это обесценило аргентинский сельскохозяйственный экспорт, и рента начала сокращаться. Аргентина столкнулась с экономическими трудностями, которыми не замедлила воспользоваться старая олигархия. Результатом стало смещение Перона в результате военного переворота 1955 г.

Таким образом надежды на использование ренты, будь то от экспорта сельскохозяйственных продуктов или нефти и газа, по меньшей мере, недальновидны, ибо размер ренты зависит главным образом не от собственных усилий ее получателя, а от конъюнктуры на мировом рынке. Оно может быть лишь мерой кратковременного характера, полезной для «запуска» ускоренной индустриализации, как это и было, между прочим, в НИСах Азии второго поколения (Малайзии, Таиланде, Индонезии). Но оно не может быть постоянным, как и не может быть постоянным существование тепличных условий для предпринимателей, которых «заботливое» государство отгораживает от конкуренции таможенными тарифами, импортными квотами и т.д.

Кроме того, использование ренты в качестве одного из главных источников инвестиций для промышленности, как и государственный протекционизм, имеет не только экономическое, но и социокультурное измерение. В частности, оно формирует привычку мало инвестировать за счет сбережений, не думая о совершенствовании технологий и управления, в связи с чем складываются и определенные типы предпринимателей, весьма далекие от требований, которые объективно выдвигаются модернизацией.31

Ускоренная модернизация в латиноамериканских странах не смогла разрушить старую, существовавшую с колониальных времен систему ценностей и стереотипов общественного сознания и сформировать новую, отвечавшую задачам быстрого развития.32 В частности, в бразильском обществе со времен португальского владычества сохранялась страсть к быстрому обогащению, которая ориентировала людей не на интенсивный труд и кропотливое приращение своего богатства, а на сиюминутный успех: удачу в лотерее, успешное «дело», провернутое нередко вопреки закону, получение какой-нибудь государственной синекуры и прочую «благодать».33 Это, безусловно, препятствовало процессам модернизации, порождая, к тому же, завышенные ожидания у большого слоя людей и, соответственно, дополнительную социальную напряженность.

Одним из изъянов импортозамещающей индустриализации в ЛА было недостаточное развитие общего и профессионального образования широких масс. Конечно, за годы индустриализации в этом плане было сделано много, но все-таки не настолько много, чтобы качество рабочей силы соответствовало требованиям дальнейшего развития латиноамериканских стран. Об этом нужно помнить тем российским политикам, которые наивно полагают, что достаточно осуществить необходимые капиталовложения, как в экономике начнутся прогрессивные структурные сдвиги.



На фоне быстрой индустриализации и урбанизации в большинстве стран региона оставались практически нетронутыми архаичная структура аграрного производства и общественные отношения в деревне (латифундии, с одной стороны, и масса безземельных крестьян-батраков, – с другой). Примечательно, что все бразильские правительства с 1930-х до начала 1960-х гг. уделяли первостепенное внимание индустриальному развитию, не слишком беспокоясь о сельском хозяйстве.34 Несмотря на сравнительно быстрый количественный рост сельскохозяйственного производства,35 оно в целом оставалось отсталой отраслью экономики. Это в немалой степени обусловило незавершенность и самой индустриальной модернизации на континенте. Во-первых, отсталость и бедность деревни являлись препятствием для расширения внутреннего рынка. Во-вторых, деревня была своего рода резервуаром, который обеспечивал растущую промышленность и сферу услуг в городах дешевой рабочей силой, что, конечно же, не способствовало технологическому обновлению предприятий и внедрению новых принципов управления.

Более того, сама импортозамещающая индустриализация по-своему увековечивала отсталость аграрного сектора. Ведь для индустриализации требовалось закупать за границей в возрастающих объемах машины и оборудование, т.е. требовалось увеличивать… импорт (!). Для этого нужно было, естественно, что-то экспортировать. Этим что-то и были в основном сырье и продукция сельского хозяйства: кофе и хлопок, зерно и мясо, сахарный тростник и тропические фрукты. Самым же простым способом увеличить аграрный экспорт, да еще при сохраняющейся архаичной социальной структуре, было усиление эксплуатации батраков и малоземельных крестьян. Тем самым воспроизводилась бедность и отсталость латиноамериканской деревни, на которую не распространялись блага ускоренной индустриализации и социальных программ.



Форсированная индустриализация, не решая полностью старых проблем континента, одновременно вела к появлению новых трудностей и диспропорций в экономике и обществе. Так, ускоренное развитие тяжелой промышленности на второй фазе индустриализации означало, что быстрый экономический рост, особенно в Бразилии и Мексике, которые были лидерами по его темпам на континенте, носил капиталоемкий характер. Занятость в промышленности росла медленнее, чем увеличивались капиталовложения и выпуск готовой продукции индустрии, что обостряло проблему безработицы при быстром увеличении свободных рабочих рук. Частично эта проблема смягчалась благодаря разраставшемуся «неформальному сектору» экономики, особенно в больших городах.36

Необходимость импортировать оборудование для индустриализации не лучшим образом влияла на торговый и платежный баланс. К тому же за годы импортозамещения, с 1928-29 по 1960 г., реальная цена условной единицы латиноамериканского экспорта упала более чем на 50 %, хотя среднедушевые доходы (и не только у самых богатых!) на континенте за это время возросли на 60 %.37 Фактически экспорт из стран ЛА, оставаясь традиционным, за время первых двух фаз импортозамещающей индустриализации обесценился; тем самым ее продолжение становилось для латиноамериканских стран все дороже и дороже. В то же время импорт оборудования требовал поддерживать завышенный курс национальных валют по отношению к валютам стран центра, где оно и закупалось. Но это же снижало эффективность экспорта и конкурентоспособность товаров из ЛА, что, в свою очередь, ограничивало возможность увеличить импорт оборудования.38

В то время как постепенно нарастали экономические трудности, политика импортозамещающей индустриализации и перераспределения доходов в пользу городских средних слоев и промышленного рабочего класса стала вызывать все большее раздражение со стороны старых классов. А популистский альянс, обеспечивавший вначале широкую поддержку политике модернизации, по мере формирования классов в ходе индустриализации, размывался, так как обнаруживалась все большая противоположность интересов его участников.39 Становилось все труднее поддерживать социально-классовый компромисс как одно из условий индустриализации. Как писал французский социолог Ален Турен, возникла ситуация «углубляющегося расхождения» между возможностями экономического роста и растущими социальными притязаниями.40 Это не могло не привести к усилению левых политических сил, что стимулировалось примером кубинской революции и блоковой конфронтацией в мировом масштабе. Так, крупнейшая страна континента, Бразилия, в начале 1960-х гг. переживала своего рода «молчаливую революцию», грозившую выйти за рамки обычных реформ. В частности, происходила конфискация земель латифундий в штате Пернамбуку и экспроприация иностранной собственности в Риу-Гранде-ду-Сул, активизировались левые политики в новой столице Бразилиа.41 А усиливавшаяся инфляция обесценивала сбережения средних слоев, ухудшала положение промышленных рабочих и служащих, что влекло за собой рост их недовольства.

Таким образом, в конце 1950-х – начале 1960-х гг. возникла необходимость сменить модель развития ЛА. На практике это означало переход к третьей фазе импортозамещающей индустриализации, который превратил Латинскую Америку в «пылающий континент» и центр мирового революционного движения.


2. Новая модернизация под эгидой авторитаризма: опыт Бразилии

Переход к новой фазе индустриализации в ЛА начался с Бразилии. Этому способствовали и внутренне, и внешние факторы. Так, в условиях холодной войны ни правящие классы страны, ни Соединенные Штаты Америки не хотели и не могли допустить появления «новой Кубы», на сей раз в крупнейшем государстве континента. Избежать этого можно было, по их мнению, лишь проведя новую модернизацию и создав в Бразилии общество массового потребления по типу высокоразвитых стран Запада.

Чтобы подавить левые силы и обеспечить условия такой модернизации, в ночь с 31 марта на 1 апреля 1964 г. военные осуществили в стране государственный переворот. Президент Жоао Гуларт был смещен, а его место занял генерал Умберту де Аленкар Кастелу Бранку, произведенный в маршалы. Руководители переворота провозгласили своей целью безопасность и развитие страны. Они не только заявили об отказе от прежней экономической политики популизма, но и взяли курс на социокультурную модернизацию общества, призывая во всем следовать принципам рациональной организации, ответственности и эффективности управления.

Установившийся в результате переворота авторитарный режим был названный впоследствии военно-бюрократическим авторитаризмом.42 В социально-политическом плане его ядром был союз армейской верхушки, гражданских технократов и космополитически ориентированной буржуазии, которая стремилась к укреплению позиций страны на континенте и в мире. Все эти социальные группы происходили главным образом из старой олигархии. Однако они прекрасно понимали, что ни о каком возврате к временам до 1930 г. не могло быть и речи. В известном смысле их целью был социальный реванш по отношению к рабочему классу и городским средним слоям, но на новой, модернизированной основе.

В экономическом же плане режим опирался на союз мощного, созданного за годы импортозамещения государственного сектора и ТНК. Местный национальный капитал примыкал к этому альянсу в роли «приглашенного третьего», которому иногда и кое-где дозволялось занять свободные ниши. Во многом благодаря такому союзу авторитарная модернизация Бразилии явилась первым в истории примером индустриального ассоциированно-зависимого развития, что означало ускорение промышленного роста не вопреки, а благодаря усилившейся внешней зависимости от тех процессов, которые протекали в центре мир-экономики.43 Это была другая, не такая, как раньше, до 1930 года, зависимость Бразилии от мировых лидеров и иностранного капитала в лице ТНК и ТНБ (транснациональных банков), которые были заинтересованы в индустриализации страны, хотя и в соответствии со своими интересами. ТНК начали переносить в Бразилию или даже создавать там заново часть своих технически сложных производств, которые почему-либо оказывались неэффективными в странах центра. Одновременно ТНК расширяли свои рынки в Бразилии и других странах ЛА.

Экономические задачи, за решение которых на первых порах взялся новый режим, состояли в следующем:

- а) переориентировать накопление и использование доходов таким образом, чтобы расширить производство и внутренний рынок предметов потребления длительного пользования;

- б) привести заработную плату основной массы трудящихся в соответствие с производительностью труда (!), изыскав, наряду с привлечением иностранных инвестиций, новые внутренние резервы для накопления;



- в) стимулировать экспорт готовой промышленной продукции.44

Чтобы справиться с этими задачами, правительство Кастелу Бранку (1964-1967) провело финансовую и социально-политическую стабилизацию.

Во-первых, пойдя на частичную либерализацию кредитования для частного сектора, правительство в то же время заморозило рост заработной платы (для чего вскоре понадобилось запретить забастовки, ограничить деятельность профсоюзов и левых партий), сократило финансирование некоторых социальных программ, а также ввело контроль над ценами. Одновременно повысились федеральные налоги. К тем, кто уклонялся от уплаты налогов, власти применили всю силу авторитарного режима. Это помогло снизить дефицит федерального бюджета и темпы инфляции.

Во-вторых, для связывания избыточной денежной массы изыскивались небанковские источники финансирования путем создания различных фондов. Например, были созданы Финансовая система жилищного строительства (Sistema Financeiro de Habitação), Фонд Гарантии Услуг (Fundo de Garantia do Tempo de Serviço), а расширение потребительского кредитования сопровождалось усилением контроля над ним.

В-третьих, для поощрения экспорта правительство ввело целый набор стимулирующих таможенных, налоговых и кредитных инструментов.

В-четвертых, военные правители Бразилии стали уделять внимание сельскому хозяйству страны. Благодаря кредитам, регулированию цен на сельскохозяйственную технику и удобрения, стимулированию механизации и применения удобрений началась быстрая модернизация аграрного сектора страны.



Наконец, военное правительство постоянно вело диалог с частными предпринимателями, учитывая, с одной стороны, их позицию, разъясняя, с другой, – свою.45

Принятые военным режимом меры дали результаты не сразу. «Слон модернизации» пришел в Бразилию, когда министром финансов стал Антониу Дельфин Нету, молодой экономист из университета Сан-Паулу, сумевший снизить инфляцию до невиданной для Бразилии величины 15-20 % в год. Он пробыл на своем посту с 1967 по 1974 г. при двух генералах-президентах – А. Коста э Силва (1967-1969) и Э. Медиси (1969-1974), умело сочетая монетаристские и кейнсианские методы регулирования экономики.



Ужесточение фискальных мер и обновление структуры хозяйства в период правления Коста э Силва сопровождались усилением репрессий против противников режима. В декабре 1968 г. президент получил неограниченные полномочия по защите «национальной безопасности». Власти ужесточили цензуру, подвергли гонениям многих демократически настроенных интеллектуалов, закрыли ряд оппозиционных, в том числе даже научных, изданий, ликвидировали некоторые отделения в университетах, считавшиеся рассадниками вольномыслия. Аресты, смещения, полицейский надзор и цензура царили и в течение первых трех лет президентства Медиси.46 Такая политическая практика в целом соответствовала этапу глубокой структурной перестройки экономики, когда изменяются старые общественные институты и социальные связи и требуется поддержание жесткой дисциплины и порядка.

В то же время, сдерживая инфляцию, военное правительство поощряло спрос на товары длительного пользования со стороны верхнего и верхнего среднего класса, который считало своей главной опорой и социальным субъектом модернизации. Оно же индексировало с учетом инфляции банковские вклады, ценные бумаги, страховые суммы, взносы в фонды социального страхования, которыми владели преимущественно эти социальные слои.47

Модернизаторы Бразилии в военных мундирах и их единомышленники в гражданских костюмах активно использовали в ходе преобразований мощь государственных предприятий. В 1971 г., в разгар бразильского экономического «чуда», из 20 крупнейших предприятий страны 11 были государственными, 7 принадлежали иностранному капиталу или контролировались им, и только 2 находились в руках частного национального капитала.48 Государство контролировало производство электроэнергии, добычу, переработку и экспорт нефти, металлургию. Была проведена реструктуризация государственного сектора, который стал динамичной сферой экономики.49

В ходе авторитарной модернизации Бразилии государство принимало долгосрочные программы развития разных отраслей и инфраструктуры. Причем смена конкретных лиц у руля власти не отменяла преемственности в выполнении этих программ. В частности, принятый при Коста э Силва «Десятилетний План экономического и социального развития (1967-1976)» сохранял свое значение и при Медиси.50 В принятом в октябре 1970 г. документе «Цели и основы деятельности правительства» конкретизировались приоритеты этого плана: революция в области образования и развитие здравоохранения; сельское хозяйство; ускорение научно-технического прогресса; повышение конкурентоспособности национальной индустрии. Интересно, что, обращаясь к опыту развития Германии, Японии и Советского Союза, лидеры и идеологи антикоммунистического режима нисколько не принижали достижения СССР, связывая их с развитием образования. «Коммунистическая революция в Советском Союзе, – писал министр М.Э. Симонсен, – имела заслугу в понимании того, что бином "неграмотность-отсталость" образует порочный круг, который нужно разорвать путем атаки на первый из его членов». При военном режиме в Бразилии, несмотря на борьбу с инфляцией, стала возрастать доля затрат ВВП на нужды образования: с 2,2 в 1964 г. до 3,2% в 1965 и 3,8% в 1969-70 гг.51 Тысячи студентов были отправлены на учебу за границу. Государство осуществляло широкомасштабное финансирование университетов и научных институтов. Предоставлялись кредиты для получения образования. Своим декретом Коста э Силва провозгласил создание Бразильского движения за грамотность, которому вменялось обучение и просвещение взрослых. Оно финансировалось как за счет государства, так и за счет частных взносов в специальный фонд, а затем – проведения специальных лотерей. В результате этой политики возросла общая грамотность населения страны за годы авторитарного режима, хотя Бразилия продолжала отставать по этому показателю от некоторых других латиноамериканских стран, но прежде всего – от требований самого индустриального развития (таблица 1).

Таблица 1. Грамотность населения (в возрасте от 15 лет и старше) некоторых стран Латинской Америки (в %% ко всему населению), 1950-1985 гг.

Страна

Г о д ы


1950

1960

1970

1980

1985

Аргентина

86,4

91,4

92,6

93,9

95,5

Бразилия

49,5

60,6

66,4

74,5

77,7

Венесуэла

53,3

65,2

75,9

84,7

86,9

Колумбия

62,3

72,9

80,9

87,8а)

82,3б)

Мексика

57,5

65,4

74,2

84,0

90,3

Уругвай

нет данных

90,5

89,8

нет данных

95,4

Чили

80,3

83,6

89,0

91,1

94,4

следующая страница >>



Громче всего требуют тишины.
ещё >>