Многоликие шахматисты - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
«лирический пейзаж» в творчестве к. Моне и к. Дебюсси 1 98.25kb.
1. b4 Дебют орангутанга. Как же любят шахматисты играть нестандартные... 1 15.05kb.
Ноу сош «росинка» Взаимодействие русского и английского языков 1 316.57kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Многоликие шахматисты - страница №1/11

МНОГОЛИКИЕ ШАХМАТИСТЫ

Миллионы людей увлека­ются шахматами. Среди по­клонников Каиссы — как лю­ди всесторонних интересов, так и увлекающиеся лишь шахматами. Молчаливых и разговорчивых, смелых и трусливых, скупых и щедрых, совсем юных и глубоких старцев объединяет древ­няя и мудрая игра.

Шахматисты отличаются по уровню притязаний. Одни просто играют, ни на что не претендуя, другие стараются обыграть свое ближайшее окружение, третьи пытаются получить или повысить раз­ряд, четвертые мечтают стать мастерами. А еще есть категория шахматистов, ко­торые ставят перед собой самую высокую цель — за­воевать титул чемпиона ми­ра. С 1886 года официально разыгрывается это почетное звание. Более чем вековой период ожесточенных сра­жений дал имена тринадцати обладателей шахматной ко­роны: Вильгельм Стейниц (США), Эммануил Лас­кер (Германия), Хосе-Рауль Капабланка (Куба), Алек­сандр Алехин (Франция), Макс Эйве (Голландия), Ми­хаил Ботвинник, Василий Смыслов, Михаил Таль, Тиг­ран Петросян, Борис Спас­ский (все — СССР), Роберт Фишер (США), Анатолий Карпов, Гарри Каспаров (оба — СССР).

Неодинаковым по про­должительности было время владения званием чемпиона мира. Если Смыслов и Таль были шахматными королями по одному году, то Ласкер удерживал чемпионское зва­ние 27 лет.

Самый активный чемпион мира — Анатолий Карпов. В этом ранге он сыграл более шестисот партий, а вот Ро­берт Фишер, владея коро­ной, не играл ни разу.

Есть люди беспредельно преданные шахматам. Им они готовы посвятить все свободное время. Другим же вполне достаточно сыграть, скажем, одну партию в год.

Бывают шахматисты не­улыбчивые, однако боль­шинство рыцарей Каиссы наделены чувством юмора.
Фамильная путаница
Фехтовальщик — Кровопусков, спринтер — Борзов, шахматист — Смыслов. Не­редко фамилия спортсменов соответствует их склонности к определенному виду дея­тельности.

Однако бывает и наоборот. В одном из зарубежных тур­ниров шахматист по фамилии Чемпион занял... последнее место.


В другом турнире, 25-м командном чемпионате Польши, проводившемся в 1971 году, среди множества других встреч, состоялся по­единок Барон — Маршал. Несмотря на то что в своих командах участники занима­ли одну из последних досок, внимание к партии благодаря фамилиям соперников было повышенным. Все ждали зах­ватывающей борьбы, а глав­ное, ответа на вопрос: «Кто же все-таки победит?».

Однако, когда после сла­бой игры партия завершилась бесцветной ничьей, шутники мгновенно подметили, что в нашей древней и мудрой игре ни высший чин армей­ский, ни аристократическое происхождение не гарантируют хорошего понимания шахмат.

А вот мастеру из Минска Сергею Бегуну было не до шуток, когда однажды из-за своей фамилии он чуть было не оказался за бортом со­ревнования.

В Белорусском совете спортивного общества «Ди­намо» получили телеграмму: «КОМАНДИРУЙТЕ МАСТЕРА СПОРТА БЕГУНА НА ПОЛУ­ФИНАЛ ВСЕСОЮЗНОГО ПЕРВЕНСТВА ДФСО ДИНА­МО ПО ШАХМАТАМ».

Так как в телеграмме все буквы заглавные, то содер­жание ее истолковали по-своему и выслали в Москву ответную телеграмму: «СРЕ­ДИ БЕГУНОВ ШАХМА­ТИСТОВ НЕТ МОЖЕМ ПРИ­СЛАТЬ ПРЫГУНА».

Быть однофамильцем вы­дающейся личности всегда приятно, но когда при этом еще и сам становишься из­вестным, то без путаницы обойтись нелегко.



В 1975 году москвич Ва­лерий Чехов стал чемпионом мира среди юношей. Шах­матная периодика подробно рассказала о соревнованиях и 19-летнем победителе. Ва­лерий стал кумиром для многих ребят.

Вскоре после этого на од­ной из тренировок в район­ном центре Брестчины тре­нером был рассказан «досто­верный» эпизод из жизни Чехова: когда Антон Пав­лович написал сыну-школьнику сочинение, то учитель­ница оценила эту работу не­удовлетворительно.

Знатока-тренера тут же взволнованно дополнила от­личница-старшеклассница:

— Не может быть, чтобы сын Чехова уже был школь­ником.

Истину нашли не сразу.

Международный мастер Алла Чайковская однажды приняла участие в одном из массовых мужских турниров в Тбилиси. Около ста участ­ников собрало соревнование, проведенное по швейцарской системе. Жеребьевка проводилась перед каждым туром, поэтому нередко слу­чалось так, что соперники знакомились только, тогда, когда садились друг против друга за доску.



Перед началом очередного тура один из судей ука­зал Чайковской столик, за которым ей предстояло играть, но не назвал фами­лию соперника, полагая, что она его знает. Алла заняла свое место и принялась за­полнять бланк. В это время к столику подошел про­тивник и протянул руку.

— Чайковская, — первой представилась шахматистка.

— Рахманинов, — был от­вет.

«Издевается,— подумала Алла услышав фамилию вы­дающегося композитора, но промолчала. Однако, когда она незаметно взглянула на бланк соперника, то увидела аккуратно выведенные фа­милии Чайковская и Рахма­нинов.

— Так вы правда Рах­манинов? — не выдержав, спросила Алла.

— Конечно, а почему вы сомневаетесь?

— Да нет, просто сразу не поверилось в такое сов­падение!

Все-таки чаще других объ­ясняться из-за своей фами­лии приходилось международному мастеру Илье Абрамовичу Кану. Редко ка­кое его выступление перед сеансом одновременной иг­ры обходилось без тради­ционного вопроса:

— Не ваша ли это защита Каро-Канн?

Приходилось рассказы­вать, что дебют получил та­кое название в честь австрий­ского шахматного аналитика Канна и немецкого мастера Каро.

Однако всем не объя­снишь, и однажды группа лю­бителей прислала Илье Абра­мовичу поздравительную от­крытку, начинающуюся сло­вами: «Уважаемый товарищ Каро-Канн!».

Гроссмейстер Юрий Авер­бах, молодым мастером за­воевал большую популяр­ность у московских болель­щиков тем, что комменти­ровал партии одного из мат­чей на первенство мира меж­ду Михаилом Ботвинником и Василием Смысловым.

Несколько лет спустя к Авербаху подошел незнако­мый гражданин и торжеству­юще заявил:

— Я вас знаю. Вы играете в шахматы.

— Да, играю, — ответил Авербах.

— Вы, вы — с большим трудом стараясь что-то при­помнить, наконец, болель­щик сказал, — вы... Феербах.


Бывало, что фамилия уча­стника создавала большие трудности судьям. Организа­торы шахматного чемпиона­та Малайзии (1986 год) об­ратились к участнику Моникавазагамэегатхезану с «по­корнейшей просьбой про­явить акт великодушия и пе­ременить фамилию».

Кажется, что в простой русской фамилии Иванов не­возможно запутаться. Что это не так, мог бы подтвердить гроссмейстер Ласло Сабо. В составе сильной команды одного из венгерских клубов он готовился к матчевой встрече с шахматистами Мо­сковского государственного университета (Будапешт, 1975 год). За несколько дней до начала матча капитаны сообщили составы команд. Сабо предстояло играть со студентом второго курса экономического факультета Ивановым.



Венгерский гроссмейстер полистал имевшиеся у него советские шахматные изда­ния и неожиданно стал в тупик: «игровой почерк» Ива­нова менялся почти в каж­дой партии, да и дебютный репертуар был слишком раз­нообразным...

Только после матча Сабо понял, что его ввело в за­блуждение: Иванов — самая распространенная в Совет­ском Союзе фамилия. Запутаться было не грех, ведь в то время трое Ивановых носили звание мастера.


На одно лицо
У заслуженного тренера СССР Вахтанга Ильича Карселадзе была прекрасная па­мять. Занятия он никогда не вел с книгой в руках — это ему казалось постыдным. Единственное, чего Карселадзе никак не мог запомнить, кто же из занимавшихся у него братьев-близнецов Леван Габуния, а кто Арчил. Вахтанг Ильич мог различить их только за дос­кой и лишь по стилю: Леван играл острее.

Перед одним из туров XXIX чемпионата СССР (Баку, 1961 год) Михаил Таль прогуливался по на­бережной. К нему подошел пожилой мужчина и сказал:

— Молодой человек, вы удивительно похожи на грос­смейстера Таля. Правда, Таль выглядит солиднее. Я его видел вчера по телевизору.

— Да, я знаю, — ответил Таль, — мне это уже не раз говорили.


Два пожилых джентльмена встретились после долгого перерыва:

— Простите, но мне ка­жется, что мы с вами игра­ли в одном школьном турнире?

— Не может быть. В на­шем турнире не было ни­кого с бородой.


В конце 1964 года грос­смейстер Андре Лилиенталь играл на турнире в Баку с мастером из Польши Андре­ем Адамским. Смелая и изо­бретательная игра польского шахматиста понравилась Ли­лиенталю.

Через несколько лет, уви­дев своего «знакомого» на турнире дружественных ар­мий (Москва, 1968 год), Лилиенталь искренне уди­вился:

— О, как вы помолодели!

— Гроссмейстер, в Баку вы играли с моим старшим братом! — последовал не­ожиданный ответ... Яна Адамского.

Ведущие немецкие шах­матисты 30-х годов прошло­го столетия объединились в группу, которую назвали «Плеяда». В составе группы были два художника Карл Шорн и Бернгард Горвиц, отличавшиеся поразитель­ным внешним сходством. Одна из газет того времени писала: «Отличить Шорна от Горвица можно по двум признакам первый лучше рисует, зато второй сильнее играет в шахматы».


Один из участников Бер­линского международного турнира 1897 года русский мастер Эммануил Шифферс неожиданно для себя стал объектом восторженного поклонения местных феми­нисток. Они буквально не давали ему прохода: одни требовали автограф, другие пытались взять у него ин­тервью.

Позднее выяснилось, что во время турнира в Берлине с успехом шла пьеса Ген­рика Ибсена «Кукольный дом», проникнутая пафосом борьбы за права женщин. Темпераментные дамы при­няли Шифферса, в силу его поразительного сходства с великим норвежским дра­матургом, за автора пьесы.
Диалоги иностранцев
Встречаясь на между­народных турнирах, спорт­смены разных стран стре­мятся к общению. Хорошо, если находится общий из­вестный язык. А если нет, то в разговорах их нередко подстерегают курьезы.

Весной 1960 года в Москве проходил матч на пер­венство мира между Миха­илом Ботвинником и Михаи­лом Талем. Давид Бронштейн в это время участвовал в международном турнире в городе Мар-дель - Плата. Многие аргентинцы, встреча­ясь с советским гроссмей­стером, свой разговор начи­нали с вопроса:

~ Ке таль?

Бронштейн думал, что речь идет о матче.

— Таль — хорошо, Бот­винник — плохо! — так нев­попад отвечал до тех пор, пока ему наконец не разъ­яснили, что «ке таль» по- испански «как дела».

Хорошее настроение было у Сало Флора после удачно завершенного им традицион­ного международного турни­ра (Гастингс, 1934 год). Вместе с друзьями он воз­вращался в отель.

— Вич флор (Какой этаж?) — спросил его по- английски лифтер.

— Первый, второй и тре­тий! — ответил на удивление всем и особенно лифтеру Флор, а потом пояснил: — вместе с Эйве и Томасом.

Друзья залились веселым смехом.

Хорошее знание многих иностранных языков не убе­регло однажды Флора, и он попал в неловкое положение.

Первая половина матча Ботвинник — Флор (1933 год) проходила в Колонном зале Дома Союзов. Жили оба участника в гостинице «Националь», их счет в ресто­ране был открытым. Бот­винник обычно питался эко­номно, однако, когда в один из дней участников матча пришли приветствовать пио­неры, он подписал счет на сравнительно большую сум­му. Флор всему этому удивлялся и решил, что со­ветские шахматисты всегда так роскошно живут.

— У вас красный живот! — сказал он однажды к ужасу одной своей собеседницы (по-чешски «красный жи­вот» — красивая жизнь!).


Немецкое слово «патцер» означает «плохой работник», «халтурщик». В конце 30-х годов эмигрировавший из гитлеровской Германии Якоб Мизес, давал сеанс одновременной игры в Лондоне Один из участников решил, что его король запатован Вопрошающе взглянув на сеансера, он спросил:

— Пат, сер?

Сами вы «патцер», мо­лодой человек! — досадливо заметил Мизес и указал на два поля, имевшихся в рас­поряжении черного ко­роля.

С тех пор слово «патцер» стало применяться в англий­ском языке в специфическом значении — «шахматный пи­жон».

На одном из международ­ных турниров партия между испанской и английской шах­матистками пришла к явно ничейной позиции. Сделав очередной ход, испанка роб­ко произнесла:

— Таблас? (Ничья?)

Англичанка не поняла, но и для нее создавшаяся на доске ситуация никакого ин­тереса не представляла. Не видя возможностей для игры на выигрыш, она резко бросила:

— Дроо? (Ничья?)

Тон ответа несколько сму­тил испанку, и она вопроша­юще взглянула на стоящую возле их столика францу­женку.

— Нюль (Ничья!)! — отве­тила та.

После чего партия.. про­должалась.


Во время шахматной Олимпиады (Гамбург, 1930 год) участники питались в ресторане, где на весь пе­риод соревнования каждому было отведено определен­ное место. Иностранец, со­сед польского мастера Ка­зимира Макарчика, придя на завтрак в первый раз, обра­тился к нему с приветствием на немецком языке:

— Мальцайт! (Приятного аппетита!)

Макарчик не знал немец­кого языка и решил, что сосед назвал свою фами­лию.

— Макарчик! — громко и выразительно ответил поль­ский шахматист.

Сцена повторилась в обед и ужин. Удивленный Макар­чик рассказал руководи­телю польской делегации Давиду Пшепюрке о стран­ном соседе. Пшепюрка, узнав из уст коллеги, что фа­милия его соседа «Маль­цайт», сначала разразился смехом, а потом разъяснил Макарчику все недоразуме­ние.

На следующий день, перед завтраком, решив как-то сгладить неприятную ситуа­цию, Макарчик подождал, когда иностранец займет свое место, подошел к сто­лику, и, садясь в свое кресло, промолвил непонят­ное до сих пор и таинствен­ное слово «мальцайт».

Реакция иностранца была неожиданной. Будучи пол­ностью убежденным, что ответ его на польском языке означает «благодарю» или «взаимною, улыбаясь, он громко произнес:

— Макарчик!
Полиглоты
По прибытии в Швейца­рию на турнир претенден­тов (Нейхаузен —Цюрих, 1953 год), едва делегация совет­ских шахматистов сошла на перрон, как корреспондент какой-то швейцарской газеты попросил всех сфотографироваться.

На следующий день поя­вился снимок, а под ним под­пись: «Гости с востока го­ворят только на их родном языке, и единственное, что можно от них услышать, это немецкое «ауфвидерзеен».

Не думал корреспондент, что делая свои поспешные выводы, попадет впросак. Ведь почти все члены со­ветской делегации, что вско­ре они и доказали, владели одним-двумя, а то и многими иностранными язы­ками.

— Правда, есть у нас одно исключение,— сказал кто-то из шахматистов, пос­меиваясь над нелепой вы­думкой корреспондента.— Это Петросян. Но, строго го­воря, он тоже хорошо знает три языка: русский, армян­ский и грузинский. При­менить свои знания Пет­росяну в Швейцарии не до­велось, однако...

В 1954 году сборная коман­да советских шахматистов ле­тела на матч в Аргентину. По пути самолет сделал по­садку в столице Уругвая городе Монтевидео.

Как только наши шах­матисты сошли с самолета, их обступили корреспонден­ты. Многочисленные вопро­сы следовали один за другим. Переводчик едва успевал помогать в беседе.

Вдруг кто-то заметил, что в нескольких шагах от основ­ной группы легко и не­принужденно беседует с уругвайцем... Тигран Пет­росян. Изучению испанского языка перед полетом в Ла­тинскую Америку было уде­лено некоторое время, но трудно представить, что кто-либо смог так преуспеть в области лингвистики.

Все были приятно удивле­ны успехам Петросяна, так быстро освоившего испан­ский язык, пока не выясни­ли, что беседовал он с уруг­вайцем... по-армянски.


Хорошее знание многих языков не раз помогало грос­смейстеру Сало Флору, од­нако однажды и он оказался бессильнь. Летом 1968 года экс-чемпион мира Макс Эйве и Сало Флор находились в Грузии. В один из дней их пригласили посетить чемпи­онат республики среди жен­щин, проходивший в не­большом городке Душети.

Сразу по приезде Флор попросил Александрию:

— Нана, дорогая, расска­жи что-либо о турнире, в я переведу гостю.

Юная грузинка улыбнулась и сама заговорила по-английски. От удивления Сало Ми­хайлович не сразу сообразил, что ему делать, а потом по­шутил :

— Значит, Нана, ты оста­вила меня без работы!

Макс Эйве остался дово­лен беседой, понравилось ему и все остальное: здеш­няя природа, гордые горы и особенно гостеприимные хо­зяева. А вот Флору срочно надо было ехать в Тби­лиси, и Сало Михайлович насколько мог деликатно на­помнил Максу Эйве об этом. Видя, что экс-чемпион не обращает внимания на его просьбы, Флор решил сде­лать своему другу выговор. Сначала он попытался за­говорить по-английски, но вспомнив, что Нана прекрас­но все понимает и пе­реведет всем, перешел на немецкий. Но не успел Флор завершить и первого пред­ложения, как тбилисский шахматный журналист Гиви Гамракели перевел все ска­занное, а затем обратился к Эйзе:

— Многоуважаемый док­тор, все просят вас остаться!

— Конечно останусь. Сало спешит, но все же подождет меня.

Флор не смог сдержать улыбки:

— Грузинское гостепри­имство всех обгораживает. Меня оно сегодня замато­вало дважды, и я теперь не знаю такого языка, чтобы тайно сказать что-нибудь Максу Эйве. Вы победили! Мы остаемся!

Лишь поздно вечером, ког­да кругом была уже мгла и не стало видно гор, гость из Голландии попрощался с душетцами и уехал в Тби­лиси.

Большинство бразильцев разговаривают на португальском языке. Если иностран­цы во время межзонального турнира (Петрополис, 1973 год) пытались заговорить с тренером-секундантом Льва Полугаевского Владимиром Багировым на незнакомом ему языке, то он всегда спрашивал собеседника:



— Ю спик инглиш?

Однажды к Багирову по­дошел вице-президент Аме­риканской шахматной феде­рации Эд Эдмонсон и заговорил с ним. Багиров не по­нял его английского с аме­риканским акцентом и спро­сил:

— Ю спик инглиш?

На что Эдмонсон находчи­во ответил по-русски:

— Да, я немного говорю по-английски.

Редактору одного фран­цузского журнала известный американский составитель шахматных задач Сэмюэль Лойд написал письмо на французском языке. Этим он рассчитывал на быстрое по­лучение ответа.

Ответ пришлось ждать довольно долго. Наконец он пришел. Очень любезное письмо редактора заканчива­лось припиской: «Если вы когда-нибудь еще будете мне писать, то, пожалуйста, пишите по-английски. Не­которые французы пони­мают этот язык. А то мне только с большим трудом удалось найти переводчика с вашего... французского языка».

Целый день шахматисты одного из подмосковных го­родов искали среди местных жителей человека, который знает венгерский язык. Ве­чером перед ними должен был выступить гроссмейстер Ласло Сабо из Будапешта, участвовавший в московском международном турнире 1963 года. Традиционный сеанс одновременной игры и лекцию «Все о шахматах и шахматистах» ждали с не­терпением.

В конце концов поиски переводчика завершились успехом, и он вместе с грос­смейстером вышел на сцену.

— Благодарю вас за теп­лую встречу,— сказал Сабо по-русски и прочитал лек­цию на русском языке, что явилось приятным сюрпри­зом для всех собравшихся.


Молчаливые
Своего крупнейшего успе­ха Исаак Болеславский до­бился на турнире претенден­тов (Белград, 1950 год): раз­делил с Давидом Бронштей­ном первое-второе места. В это время тренером-секундантом гроссмейстера был мастер Алексей Соколь­ский, характером напомина­ющий своего коллегу. Оба были скромны, молчаливы, немного замкнуты.

Вечером после игры они любили побродить по ти­хим аллеям будапештского парка Маргит-Сигета. не го­воря друг другу ни слова. Иногда к ним подходили другие участники турнира и ради шутки вызывали Со­кольского на какой-нибудь разговор. Видя, как его тре­нер «непривычно много» го­ворит, Болеславский отвора­чивался и, махнув рукой, сердито ворчал:

— Болтун!

Все мысли Болеславского в то время были настолько подчинены интересам тур­нира, что несколько слов, сказанных в течение часа, казались ему лишними.


Под стать Болеславскому был знаменитый художник Ганс Макарт. Он с удо­вольствием играл в шахматы, но терпеть не мог, если его партнер во время игры про­износил хотя бы слово.

Одному господину, ко­торый желал познакомиться с Макартом, посоветовали достичь этой цели посред­ством шахмат. Его предупре­дили о странности художни­ка, и партия протекала при глубоком молчании. Вместо слова «шах» партнеры дотра­гивались рукой до короля противника.

Партия приближалась к за­вершению. Делая последний ход, партнер Макарта воз­вестил о своей победе обыч­ным: «шах и мат». Макарт поднялся со стула, недоволь­но смешал фигуры и резко сказал противнику:

— Болтун!

Знакомство не состоялось.

Пауль Керес однажды по­шутил, что женщины играют в шахматы хуже мужчин, по тому что не могут вы­держать пятичасового молчания за доской. Однако это утверждение задолго до того, как его высказал Ке­рес, начисто опроверг Мигуэль Найдорф. Почти после каждого сделанного хода он вскакивал со стула, и гуляя по турнирному залу, непре­менно отыскивал себе со­беседника. Это не помешало ему длительное время быть одним из сильнейших гроссмейстеров мира.



Джон Гроссер, президент шахматного клуба в аме­риканском городе Хартфор­де (штат Коннектикут), категорически отказывался вы­давать женщинам членские билеты. Когда в 1982 году его спросили, почему он так поступает, Гроссер ответил:

— Шахматы требуют мол­чаливой сосредоточенности. Между тем, по последним статистическим данным, женщины произносят в сред­нем 12620 слов в день. Даже коммивояжеры, расх­валивающие свой товар, го­ворят меньше — они обхо­дятся 11800 словами, поли­цейские произносят 10860, священники —- 3423, а мо­нахи — 860 слов в день.

Этот выпад не остался без ответа. Местное отделение общества защиты прав жен­щин опубликовало заявле­ние, в котором говорилось: «Если бы мистер Гроссер встретился за доской с лю­бой из участниц женского шахматного чемпионата СССР, то, даже оставаясь немым как рыба, все-таки получил бы мат уже на пер­вом часу игры. Поэтому пусть не выдает себя за шах­матного титана, а лучше идет в монахи. Тогда он обретет достойных собеседников и будет избавлен от столь не­навистного ему женского общества».


Во время матча между сборными командами Со­ветского Союза и избранных шахматистов мира (Белград, 1970 год) к французскому мастеру и шахматному жур­налисту Анри Каттози по­дошел как-то американский гроссмейстер Ларри Эванс и сказал:

— Знаете, вы очень пон­равились Бобби Фишеру. Он меня спросил, что это за симпатичный репортер, ко­торый никогда не пристает ко мне с идиотскими воп­росами.

Каттози улыбнулся и от­ветил:

— Передайте мою благо­дарность мсье Фишеру за столь лестное мнение... Что касается «идиотских» вопро­сов, то я не смог бы ему их задать, даже если бы за­хотел, потому что не знаю английского языка.
Плененные шахматами
Страстным поклонником шахмат был Александр Але­хин. Одна молодая жур­налистка, совершенно не умеющая играть в шахматы, была убеждена, что сможет о них что-либо написать, если побеседует с чемпионом мира.

— Маэстро, вы посвятили всю жизнь шахматам! — об­ратилась она к Алехину. — Говорят, что если бы у вас был выбор между шахматной королевой и живой, вы бы выбрали... шахматную. Так ли на самом деле?

— О, мадам, это зависело бы от позиции! — ответил Алехин.

Есть шахматисты, которые, несмотря ни на что, готовы играть всегда и с кем угодно. Близился к завершению меж­зональный турнир (Порто­рож, 1958 год). Организато­ры соревнования перед пос­ледним туром в свободный от игры день пригласили участников и тренеров по­сетить город Блед. Интерес к экскурсии был вызван не столько достопримечатель­ностями курорта, сколько тем, что там проводилась часть будущего турнира пре­тендентов.

Советскому гроссмейсте­ру Давиду Бронштейну пред­стояло в последнем туре сыграть очень ответственную партию, исход которой ре­шал вопрос о выходе его в число претендентов. Имен­но поэтому, чтобы набраться сил и лучше настроиться на борьбу, опытный Бронштейн остался в Портороже. Не поехал в Блед и Михаил Таль, который, правда, уже обеспечил себе путевку на турнир претендентов, но устал и решил отдохнуть. Вернувшись из Бледа, все увидели в холле гостиницы увлеченно блицевавших Таля и Бронштейна. Югославский гроссмейстер Бора Костич, единственный, кто наблюдал за их игрой, восхищенно встретил приехавших.

— Вот это я понимаю! Вот что значит любить шахаматы! — восторгался он.— Знаете, они играют без пе­рерыва с самого утра! Даже о еде забыли.

Бронштейн проиграл пар­тию последнего тура одно­му из аутсайдеров соревно­вания международному мас­теру из Филиппин Родольфо Кардосо, выбыл из дальней­шей борьбы за звание чем­пиона мира и, как выясни­лось впоследствии, навсегда.

Бывает, что шахматная игра настолько обворажи­вает своих поклонников, что некоторые из них в даль­нейшем не мыслят себя без шахмат.

В одной из английских школ на уроке богословия приходской священник рас­сказывал, какие прелести ожидают тех, кто попадет в рай. Было названо множе­ство изысканных яств, божественных напитков, а также самых разнообразных развлечений. При этом, од­нако, не была упомянута шахматная игра, что не пон­равилось девятилетнему Джонатану Спилмэну, бу­дущему гроссмейстеру, и он тут же сделал шокировав­шее священника заявление:

— Если в раю нет шахмат, то сливовым пудингом меня туда не замените!


Американский гроссмей­стер Роберт Фишер до того как стал чемпионом мира в 1972 году, был беспредельно предан шахматам, от ко­торых его чрезвычайно труд­но было отвлечь. Но однаж­ды Фишера уговорили по­сетить один из крупнейших музеев живописи и скульп­туры. На выходе у него бы­ло прекрасное настроение — свидетельство того, что му­зей очень понравился.

На просьбу одного из соп­ровождавших прокомментировать увиденное, Фишер, на удивление всем, кратко ответил:

— Это, конечно, хорошо, но шахматы все же лучше!


следующая страница >>



У бедных просить легче, чем у богатых. Антон Чехов
ещё >>