Митя Романов. 1-й курс з/о Этюд о книге - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Дом с видом на кладбище Митя, я боюсь 1 147.46kb.
Эмиль Дюркгейм. Самоубийство: социологический этюд 19 5015.78kb.
Ф. И. О. (полностью): Курс: Группа 1 46.61kb.
Д. А. Данилов, член-корреспондент рао, д п. н., профессор Романов... 5 1235.49kb.
Романов Василий Михайлович директор филиала фгбу "фкп росреестра"... 1 45.82kb.
Ю. А. Богоявленский, к т. н., зав каф., руководители проекта 1 34.25kb.
Сью Таунсенд благодаря серии романов об Адриане Моуле («я, конечно... 1 117.79kb.
Дэвид Майерс Изучаем социальную психологию 13 3009.83kb.
Дэвид Майерс Изучаем социальную психологию 27 5825.39kb.
Конкурсная работа «Я расскажу тебе о книге «Колдовской Квест» 1 38.79kb.
Репрезентация темы любви в финалах романов в. Набокова «лолита» и... 1 154.96kb.
Информационно библиографический 1 261.13kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Митя Романов. 1-й курс з/о Этюд о книге - страница №1/1


Митя Романов. 1-й курс з/о Этюд о книге

Этюд о книге.
Этот силуэт в беззащитной мгле автострады. Рюкзак за спиной и красные глаза – ещё одна бессонная ночь. И, казалось бы, есть, где остановиться, есть, где пустить корни, кинуть кости на квартире у друга хотя бы на время. Веселье и новые слова, новые чувства, крепкие руки и всемирные ночи. Но это остановка, а остановка – прекращение дороги, схождение с пути. И вот, в слёзах откровения ли, в винных парах и сизой табачной дымке. В прочных ботинках - ещё с флота. Под дождём и светом фонарей. Под сенью деревьев у костра. Пляшешь, что бы согреться, пляшешь, потому что пьян, пляшешь, потому что хорошо, и ты уверен, что в тебе есть великое начало.

И вновь в дороге. Как радиоволна, за своим фронтом ничего не оставляющая без внимания, но не меняющая ничего, кроме собственной координаты. И ещё в этой волне закодирована идея. Идея самая светлая и несомненная. Это идея – любовь, спасающая, любовь умиротворяющая, воздающая за бег и отчаяние, но не позволяющая бегу прекратиться. И когда бег по лужам, когда под чёрным небом ты один на обочине жизни, смотришь на дорогу и опускаешь голову, приходит оно. И выводит тебя из уныния, заставляет смеяться, дурачиться, учиться у дураков, падать с гор и играть с детьми, самозабвенно…

И может быть то, что напишут в газетах завтра, будет правдой, может – нет. Судишь – впрягайся. Только, пожалуйста, не превращайся в болото. А можно ведь своими глазами увидеть всё как оно есть на местах. Вдохнуть росы на хлопковом поле, ощутить вкус пятого бумажного стаканчика кофе, джаз, свет и полумеры улиц, комнат, теней фонарных столбов и скверов. Женщин, как богинь, женщин, как искусство матерей и сестёр. Как любовниц, в которых живёт вечность. Через призму бутылки абсента и чего-нибудь повеселее. В мотеле с музыкой и светом фар. Приятель, вернувшийся с войны на одном с тобой поезде, которого с тех пор не видел. И вот, через четыре года встреча. Тут! В прекрасной клоаке Нью-Арка.

Блюзовый квадрат. Трезвучие. О, да, эти ребята из дельты Миссисипи знали, что для тебя сейчас нужно. Тут. Почему ты тут, в этом баре, в свитере и с рюкзаком под столом. Заказываешь ещё. И рядом с тобой те, ради которых ты живёшь. А ещё гитара и топот каблука. И негр, который знает, что со всем этим делать. Блюз порхающей ночи. Только не зазнавайся и будь бодр, даже умирая у барной стойки. Будь открыт и не танцуй один. Только с дамой. И уж если танцуешь, то люби её. И вот ещё: уезжай ты куда-нибудь с ней. Туда, где поля до горизонта, а от горизонта в бесконечность лес и воды океана. И вы вдвоём. Как было бы чудно, не так ли?


И ещё, силуэт в беззащитной мгле автострады… Укромнее всего в своём рюкзаке спрятал он рулон бумаги, исписанный неверными закорючками. Исписанный неистово, всюду, потому что по-другому никак. Потому что писать и жить надо уметь одновременно. Как? С вечным надрывом, смеясь над порванными жилами? Или любя свет за то, что он светит, а ночь за темноту в окне и пустыню на зимнем пляже? Опыт, провозглашённый первоосновой всяческого познания. Будда сказал перед смертью: «Не верьте ни единому моему слову, как оно есть, но проверяйте на опыте каждое, как ювелир проверяет золото».

И поэтому в дороге, поэтому постоянно влюблён и вечно потерян. И выход один – кинуть вызов. Крикнуть с холма встающему солнцу: «Кидаю вызов!». А потом приклонить колени перед золотым светилом, утопая в молчании утра. А потом писать и писать, и ехать, и ночами, ожидая поезд пить вино с бродягами, пить, чтобы не замёрзнуть, чтобы улыбаться их шуткам и беззаботно прошастать всю ночь в «здесь-и-сейчас». А потом автостопом по стране, в которую влюблён, но от того и больно, и обидно, и легко.

И вот Джек Керуак и его роман «В дороге» («On the road»). Тридцать шесть метров текста. Восторженность, боль, радость, дуракаваляние, поиск, страх и капли дождя, капли кофе и алкоголя – и страница. Страница клеилась скотчем к другой странице. Быстро, пока светло внутри, и видишь всё, как оно есть! Быстрее, пиши, фиксируй, вбирай смелее. Запись на заднем сидении бьюика или в открытом кузове пикапа, а может в товарном вагоне поезда. Без знаков препинания (это потом, а пока – бросок), без формы и фиксированной идеи. Акт восторга от творения, от запчетления событий, воздаяние хвалы всем людям, всем тем гениям, которые окружают. Жить этими людьми, уметь дышать их воздухом, позволяя расходовать свой собственный без лишних церемоний. И писать, писать, писать. Ради людей, во имя поколения, во имя всех живых существ.

Джека называли отцом «бит-поколения», «разбитого поколения». Оно представлялось обществом всевозможных безумцев, писателей, поэтов и художников, совершивших в послевоенной Америке кардинальную переоценку ценностей. Керуак отказывался от роли «отца». Просто можно было увидеть новое, увидеть человека и его сознание, его мир в нервный период истории. И его мир перекликался с послевоенным «миром», диссонируя, освобождая от шелухи для личного восприятия. Но, по сути, Керуаку было всё равно, что там за очередной ярлык, который навешивает на него общество. Всё что хотел, он сказал. Он кричал своим особым, «тихим» криком, и был услышан миром. И он писал честно. Писал собою. Всем собою – от головы до пят, от души до костей.

И это проза без границ. Преисполненная великим восхищением перед каждым существом, перед каждым актом жизни. Самое простое становится самым ценным, а незаметное – важнейшим. И теперь я знаю, я готов поклясться, что каждый человек достоин романа. Спасибо Джеку Керуаку за то, что дал мне это понять. И больше не надо слов… разве что (ну ещё бы так не сделать) привести цитату из его дорожного откровения:

«Они приплясывали на улицах как заведённые, а я плёлся сзади, как всю жизнь плетусь за теми, кто мне интересен, потому что интересны мне одни безумцы, те, кто без ума от жизни, от разговоров, от желания быть спасённым, кто жаждет всего сразу, кто никогда не скучает и не говорит банальностей, кто лишь горит, горит, горит, как фантастические желтые римские свечи, которые пауками распускаются в звёздном небе, а в центре возникает голубая вспышка, и тогда все кричат: 'Ого-о-о!'»











Стоит ли ученику перерастать учителя, если теория неверна? Уршула Зыбура
ещё >>