Мариано Грондона. В дискуссии приняли участие Татьяна Ворожейкина - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Математические модели в исторических исследованиях 2 408.18kb.
Семинар «Экономическая политика в условиях переходного периода» 3 388.26kb.
Вкл и речь посполитая сегодня что было бы, если бы не состоялись... 1 154.42kb.
7 марта 2013 года в Вологде состоялось правительственное совещание... 1 34.96kb.
«Количество спортивных соревнований, в которых приняли участие спортсмены... 12 834.76kb.
Праздник проводился по инициативе постпредства Республик Саха (Якутия) 1 10.8kb.
Март, 2003 год. Участие в конкурсе приняли: Елена Вишневская (Енисейск) 1 30.75kb.
Участие представителей общественных организаций и объединений в мероприятиях... 1 99.82kb.
Конкурс рисунков Пусть всегда будет Мир!, в котором приняли участие... 1 29.4kb.
Конкурс на лучшую компьютерную презентацию предприятий Украины. 1 9.58kb.
Приняли участие 82. 20% 1 144.1kb.
Обзор источников 1 182.52kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Мариано Грондона. В дискуссии приняли участие Татьяна Ворожейкина - страница №1/3

Будущее Латинской Америки

В рамках научного семинара под руководством Евгения Ясина с докладом выступил профессор Национального Университета Буэнос-Айреса и Гарварда, доктор права Мариано Грондона. В дискуссии приняли участие Татьяна Ворожейкина, независимый эксперт; Игорь Яковенко, доктор философских наук, профессор РГГУ и другие.



Евгений Ясин:

Я хочу выразить признательность нашему гостю, Мариано Грондоне. Это очень известный аргентинский журналист. Нас познакомил Лоуренс Харрисон, который пропагандировал схему, разработанную Мариано для объяснения того, что такое культурный капитал и в чем преимущество стран с положительным культурным капиталом, в отличие от стран, где этот капитал отрицательный. Поэтому, и не только поэтому я пригласил Мариано Грондону к нам на семинар, и вот он здесь. Тема обозначена: «Будущее Латинской Америки». Это особенно интересно, потому что Латинская Америка – место, очень похожее на Россию. То, что вы услышите про Латинскую Америку, можно постоянно сравнивать с тем, что происходит в нашей стране. Вопрос в том, какая стадия развития. У меня лично такое ощущение, что есть страны, которые уже прошли этот период, а есть те, которые немного недоразвиты. Они попадаются в разных частях мира. Китайцы говорят, что у них древняя цивилизация, и поэтому она лучше. У нас на симпозиуме выступал господин Ду Вей Минг, очень симпатичный человек, но в его выступлении звучали такие нотки, дескать, мы более цивилизованные. На самом деле получается, что нет. Мы, конечно, отстали, но так же, как Латинская Америка. Китайцы и индийцы, не все, а какая-то часть, на мой взгляд, отстали еще больше. Это должно вас успокаивать.


Мариано Грондона:

Я благодарен за то, что приглашен сюда. Может быть, я несколько тщеславен, но на этом этапе моей жизни я могу говорить и тридцать секунд, и тридцать часов, как хотите. У меня есть ощущение, я провел некоторое время в Москве. Несколько лет назад я был в Петербурге и чувствовал какую-то похожесть нашего стиля жизни и вашего. Стиль личности латиноамериканцев и россиян похож. Мы очень эмоциональны, может быть, слишком эмоциональны, но когда вы эмоциональны, вы чувствуете себя ближе, симпатизируете такому же как вы, эмоциональному человеку. Я встречался с самыми разными людьми и, как ни странно, я чувствовал себя очень близким с россиянами, с латиноамериканцами, с итальянцами, с немцами, но не с американцами, потому что американцы как личности запрограммированы. С нашей ментальностью вы рискуете больше, потому что выплескиваете эмоции, а они могут быть негативными, могут быть последствия. Но, в то же время, вы ближе к тому, с кем общаетесь.

Я постараюсь обрисовать пейзаж, ландшафт Латинской Америки. Развитые страны, европейцы, канадцы, американцы не говорят постоянно о развитии, они уже развитые, они не так поглощены идеей развития. В то же время, у стран, развитых не в такой степени, таких, как латиноамериканские, эта тема звучит постоянно. Развитие можно определить как перспективу, которая у вас есть, если вы смотрите на мир с точки зрения развивающейся страны. Это как гора, которую вы обозреваете с равнины. Латиноамериканцы смотрят на пример развитых стран как на некоторую цель, перспективы, вызов, который им брошен и к которому надо двигаться.

Что мы видим в этом ландшафте развития? Я иногда определяю развитие как некий треугольник. Можно изобразить его графически треугольником, у него три стороны. Одна сторона – которая сейчас получает больше внимания – это экономическое развитие. Ее можно определить рядом переменных: подушевой доход, ВВП и все остальное. Вторая сторона треугольника – политическое развитие. И есть третья сторона, которую мы называем культурной модернизацией. Развитые страны, так или иначе, достигли этапа, когда каждая из сторон треугольника позитивно влияет на две другие. Получается баланс, если говорить о развитых странах. В 60-70-е годы ХХ века латиноамериканцы были увлечены идеей развития, но, в основном, в экономической интерпретации. Мы были на низком уровне экономического развития. И склонны были думать, что если мы должны преодолеть путь от низкого развития к более высокому, то этот путь предполагает, прежде всего, экономическое развитие, успех в этом направлении. Эта идея была наивной. Считалось, что как только экономическое развитие выйдет на определенный уровень, все остальное очень легко сложится само собой. Прошло 20-30 лет преобладания этой догмы, и мы видим, что некоторые страны с экономической точки зрения продвинулись – Бразилия, Аргентина. Их президенты заявляли, что нужны инвестиции, нужен экономический рост, а все остальное вторично. Мы усвоили тяжелый урок, что, на самом деле, это не так. Если экономическое развитие будет абсолютным приоритетом, две остальные стороны треугольника будут отставать. Не будет политической системы, которая обеспечит постоянство и последовательность наших усилий. Будет 4-5 лет процветания, а потом грянет кризис. И если в стране не будет происходить изменения целей, сохраняющиеся реакционные ценности, относящиеся к этапу до развития, будут мешать экономическим решениям, которые должны принимать и государство, и частный сектор. Если делать слишком большой упор на экономическое развитие, несколько лет вы будете жить хорошо. Но развитие не измеряется годами, оно измеряется десятилетиями.



Упор на экономическое развитие можно проиллюстрировать двумя-тремя примерами из Юго-Восточной Азии. Там были диктаторы, но, в то же время, они были благодетелями, они исходили из доброй воли в экономическом смысле. В Тайване, в Южной Корее они придали хороший импульс экономическому развитию, и после этого смогли на этой волне превратиться в демократические режимы. Вот эту идею мы подхватили в Латинской Америке. Потом, по мере того, как проходило время, мы стали понимать, что культурные преобразования тоже очень важны для того, чтобы поддерживать, обеспечивать экономические и социальные реформы. Но именно политические реформы задают структуру, задают рамки. Когда есть эти рамки, экономическое развитие идет естественно. Если все, что вы делаете с экономической точки зрения, не поддерживается, не находит отражения в политической системе, не обеспечивается политической стабильностью, то ваши усилия носят краткосрочный характер. Истина в том, что сегодня в Латинской Америке есть целый ряд стран, которые пытаются идти вперед по-новому, поменять местами телегу и лошадь, то есть, сначала установить политический режим, а потом уже в рамках этого режима преобразовывать образование, ценности, добиваться инвестиций.

Что для нас в Латинской Америке хорошие новости? Есть, по крайней мере, пять стран, играющих важную роль в регионе, которые уже начали движение по этому новому пути. Один из примеров – это Чили. Мы помним, что с 1973-го по 1990-й год в Чили был диктатор. В последние 5-6 лет своего правления Пиночет пошел на экономические преобразования. Он смоделировал систему экономического роста, ориентированную на экспорт. Чили – маленькая страна, она не может опираться только на свой внутренний рынок. Когда Пиночет ушел, в Чили к власти пришел демократически избранный президент. В каком-то смысле он сохранил экономическую стратегию Пиночета и создал то, что с моей точки зрения, представляет основу развития с точки зрения политической. Он ограничен возможностью переизбрания. Все американские страны – это не парламентские, а президентские системы. В парламентской системе премьер-министр может быть переизбран, и в этом нет ничего страшного, он все равно находится под контролем парламента. Если же система президентская (за исключением Канады), это скорее европейская страна в этом смысле. Но если брать Северную Америку, Южную Америку – единственное, что может остановить, удержать естественную жажду власти у президента – это ограничение срока его пребывания у власти. Мы это знаем по опыту. Если постоянно переизбирать одного и того же человека, будет беда. Жизнь, в том числе и политическая, циклична. Нельзя упускать из виду циклы. Даже если вы хороший президент, люди от вас устают, и это факт. Почему президентские республики установили сроки президентских полномочий? Потому что это было рассчитано: 4-6-8 лет, и население устает. Лучше не допускать этого и создать систему ротации, чтобы избегать кризиса, конфликта. Все люди хотят быть бессмертными, но люди смертны и в биологическом, и в политическом смысле. Поэтому система и обеспечивает преемственность политики. Человек находится у власти несколько лет. Может быть, это парадоксально, но только демократии бессмертны. Почему? В мире есть несколько демократий, история которых насчитывает века, потому что установлены короткие сроки президентских полномочий. Было много президентов, которые следовали друг за другом. У некоторых было уже до ста президентов. Если вы вместо этого будете полагаться на личность, на личное политическое бессмертие человека, будет неудачный результат, потому что такая политическая система не допускает изменений, а изменения должны происходить. Что произошло в Чили? Удивительная вещь! Первый демократический президент, который был у чилийцев после Пиночета, Патрисио Эйлвин, когда закончились положенные ему по конституционной поправке четыре года, и многие хотели, чтобы он изменил конституцию, чтобы быть переизбранным на этот пост, сказал: «Вы меня не очень хорошо знаете. Я давал клятву на четыре года, и мои слова – это мой контракт». Он отказался от переизбрания, и это было примером. Ни один из последующих президентов Чили даже не пытался переизбираться. Эта система – традиция. Первым президентом США и конституцией была заложена возможность переизбираться бесконечно каждые четыре года. Когда же он пошел на второй срок, он от этого отказался и это положение убрал. С тех пор у них такая традиция. С тех пор можно избираться на четыре года, потом еще раз на четыре года – и все. В Латинской Америке есть варианты ограничения на переизбрание. Что сделали мексиканцы? В конце XIX века там был диктатор Порфирио Диас. Он считал себя бессмертным, он почти бессмертным и был, но, в конце концов, это прекратилось, и президентов стали переизбирать. В конституцию ввели норму шесть лет срока, и не более. И у них каждые шесть лет меняется президент. Есть другие варианты. В Бразилии президент Энрике Кордозо, который был предшественником Луиса Лула да Силва, ввел в конституцию положение – четыре года плюс четыре года, и не более. Он сам выполнял это правило, и сейчас Лула идет на второй срок, но не будет переизбираться, хотя его популярность 80%. В Колумбии есть еще один вариант: президент Хуан Мануэль Сантос пытался вновь и вновь переизбираться. Он уже отбыл два срока и хотел пойти на третий. Конституционный суд сказал – нет, нельзя, и сейчас ему придется уйти с должности. В Колумбии тоже возникает система, не допускающая переизбрания. Уругвай – еще одна своеобразная система: переизбираться можно, но только когда пройдет период отдыха, вы не можете переизбираться подряд. Все эти страны движутся сейчас к этому полю, к этому этапу политического развития. Эти страны сейчас попадают в категорию политически развитых стран. Это то, что происходит в Латинской Америке и, с моей точки зрения, представляет собой принципиальное новшество в регионе. Есть в Латинской Америке и целый ряд стран, которые в каком-то смысле сохраняют традиционную точку зрения, что есть не система, а личность. Политическая система идентифицируется с биографией некоего человека. Чавес, например, в Венесуэле, Моралес в Боливии, Ортега в Никарагуа, Корреа в Эквадоре, и Аргентина – это промежуточный случай, потому что у нас не президент, а пара, довольно оригинальное решение. Президент передал власть своей супруге, которая снова пытается передать власть ему. Можно избежать этого ограничения 4+4 (потому что 4 года муж, 4 года жена), но в октябре следующего года в Аргентине будут выборы, и это очень серьезная проблема. Оппозиция протестует: президент потерял популярность, раньше было 50%, сейчас только 25%, народ говорит, что достаточно уже.

Что же мы сейчас видим в Латинской Америке? Это возможность переизбрания президента, и некоторые значимые страны уже идут по этому пути политического развития. И другое важное условие заключается в том, чтобы две преобладающие в системе партии в каком-то смысле терпели друг друга. Если выигрывают ваши оппоненты, это не должно быть для вас трагедией, нужно принять некоторые принципы, которые должны объединять обе партии. Тогда ротация, смена власти, переход власти от одной партии к другой приобретает мирный характер, и можно как-то рассчитывать на долгосрочный политический ландшафт, потому что, даже если к власти приходит новое правительство, не меняется долгосрочная политика государства, как мы видим в Бразилии и Чили. Это страны, которые исходят из того, что не столь существенно, кто выиграет, правительство или оппозиция, потому что есть некоторые существенные принципы, которые их объединяют. Как это происходит в развитых странах, демократических, республиканских, где либералы, демократы и так далее. Это уже происходит и в нашем регионе.

Как я вижу будущее Латинской Америки? В некоторых странах обозначается горизонт политического развития, который в долгосрочной перспективе обеспечит преемственность, долгосрочность и экономического роста. Другие страны продолжают придерживаться старого мышления, которое доверяет лидерам-мессиям, вождям, для которых правила не писаны, потому что они – особые, для них делается исключение. Например, Чавес. Кстати, парадокс в том, что у него много денег, полученных за счет эксплуатации нефтяных месторождений. Но венесуэльскую нефть покупают, в основном, американцы. По сути, Чавеса субсидируют американцы, ненавидя его при этом. Был прецедент, когда Латинская Америка (не Бразилия, а испаноговорящая Америка) восприняла идеи Боливара, который был каудильо либерализации, освобождения. Его идеи заключались в том, что для замены испанской империи чем-то другим нужен каудильо, который будет предвидеть будущее, нужно заполнить вакуум власти. Чавес, который, как и Боливар, родом из Венесуэлы, решил, что нужно заполнить вакуум ценностей, вакуум норм своей выдающейся личностью.

Я бы хотел немного поговорить о Бразилии. Когда я составлял эту схему латиноамериканского ландшафта, я вспомнил, что у римлян был бог Янус. Особенность его в том, что он имел два лица: одно смотрело туда, а другое – в противоположном направлении. Янус был богом дверей, потому что двери могут открываться и закрываться, такая амбивалентность была символизирована этим Янусом. Латинская Америка – своего рода Янус. Одно лицо смотрит в будущее, в сторону экономического развития, и я давал такие примеры. А другое лицо по-прежнему обращено в прошлое, к каудильо, которые заменяли собой империи, монархии еще двести лет назад. Но Бразилия – это Янус особого рода. С одной стороны, Бразилия стоит в ряду стран, идущих по пути политического развития. Но Бразилия претендует на лидирующую роль в регионе. Мы говорим о странах БРИК, то есть, у Бразилии есть основания чувствовать себя крупной страной, и Бразилия пытается взять на себя роль лидера, чтобы вести за собой весь регион. Но невозможно мириться с персонализмом ряда стран, поэтому Бразилия тоже движется к демократии вместе с рядом этих стран. С другой стороны, Бразилия очень терпимо и с симпатией относится к Чавесу и другим каудильо, которые еще правят в регионе. То есть, у нас есть парочка Янусов. Большой Янус, который отражает амбивалентность Латинской Америки и разделенность между каудилизмом и демократией. И другой Янус, тоже не маленький, Бразилия, которая сделала выбор в пользу демократии, но, в то же время, терпимо относится, дружит со странами, которые пока еще находятся на этапе каудилизма. Мы находимся в такой точке, и я думаю, что в последующие 5-6 лет у нас будет более ясная картина. Возможно, демократическая волна проявит себя, но пока это не факт.


Евгений Ясин:

Лоуренс Харрисон написал, что латиноамериканский мужчина считает, что единственное, чего стоит добиваться в жизни – это власть. Если он добился власти, то старается собрать богатство, как можно больше. Но будет лучше, если он эту власть потеряет. А для того, чтобы продлить удовольствие, он как бы отгоняет всех тех, кто хочет его от власти отстранить. Я так понимаю, что это относится к странам, где каудильо еще преобладает. Я Бразилию воспринимал тоже в большей степени таким образом, что она периодически была то с каудильо, то старалась выдержать демократическое правление. Но в это время там начинался кризис, и опять появлялись каудильо, и так далее. Это свойство вызывает определенные ассоциации с Россией, потому что у нас каждый раз что-то подобное тоже появляется, правда, практически без перерывов, которые были в Бразилии. Как вы прокомментируете, вы согласны с Харрисоном?


Мариано Грондона:

Да, я согласен с ним полностью. Велика роль культурной составляющей в этих вопросах, потому что страсть к власти огромна, власть – это почти демоническая сила. А вопрос демократии касается людей, сводится к ним. Когда люди усваивают уроки в отношении культурных ценностей, то есть, в поле демократического развития этих ценностей, они всегда расправляются со страстью в пользу каудильо. Но в какой-то точке они должны остановиться. И всякий раз становится все хуже. Однажды я выступал по телевиденью, брал интервью у президента Кордозы. В то время, это было где-то в 1999-м году, он уже второй срок был президентом, а Менем, аргентинский президент, уже шел на третий срок. Я сказал ему иронично: «Так же, как Менем, поступишь? Ты же хочешь расслабиться». «Нет-нет, я на второй срок иду, а он на третий, а три срока – это уже монархизм». Я думаю, это было мудро сказано. Если вы побеждаете на выборах и останавливаетесь, это еще республика, но если вы идете на третий срок, то вы вольно-невольно становитесь монархом. Кордоза думал, что граница между республикой и монархией – идешь или не идешь на третий срок. И, по сути, это происходило, Бразилия отказалась от третьего срока. Даже в Колумбии третий срок был отменен. Этому учатся на практическом опыте, из книг этого не узнаешь. Люди начинают узнавать, в чем опасности третьего срока, и останавливаются. Я беспокоюсь об Аргентине. У нас будут выборы в следующем году, и Кристина Киршнер, конечно, пытается идти на третий срок, но что получат люди? 75% не хотят этого больше, это уже предел. Это вопрос культурного познания через практический опыт. Мексика пошла только на один срок в шесть лет, а до этого в течение десятилетий были диктатуры. Мы учимся на ошибках, и мы выздоравливаем от них в результате экспериментирования. Я думаю, что таким образом Харрисон смотрел вперед. Он понимал, что все предпосылки – в сознании, в менталитете, это не экономический или политический вопрос. Важно понимать, каковы ценности у людей, как люди их понимают и принимают. И люди медленно и постепенно меняют свои представления и свою шкалу ценностей в результате практического опыта, и демократия имеет свою добродетель в этом смысле. Все мы живем в рамках одного практического опыта и приходим к одним и тем же выводам, даже в результате ошибок. Ошибки – это часть политического опыта. В моей стране, в Аргентине, я всегда говорю: «Мы сделали столько ошибок, и ошибки учат нас. Мы не должны совершать новых ошибок, мы должны учиться». Надо думать, что все возможные ошибки мы уже совершили. И становимся полноценными людьми в результате ошибок, которые мы правильно усвоили. Я думаю, что это основной элемент, что Харрисон очень мудро смотрел на этот предмет. Ценности меняются в результате практического опыта постепенно, невозможно ускорить изменение шкалы ценностей.


В. Калашников:

Если я не ошибаюсь, к сходствам между нашей страной и Латинской Америкой, относится, кроме культурологических параллелей, о которых вы говорили, определенное сходство социальных структур, грубо говоря, преуспевающая элита и остальной народ. Я, конечно, генерализирую, есть различия, но у нас бытует такое представление о вашем континенте. Одно время говорилось, что Россия перенимает некую олигархическую структуру, классический вариант которой имеется в Латинской Америке. И мой вопрос вытекает из напоминания, которое, возможно, знакомо многим в этом зале – почему СССР в свое время не смог построить коммунистическое общество? Я жил в то время, и напоминаю, что коммунизм – царство модернизации, благоденствия и так далее. Элита или номенклатура, как в то время ее называли, жила примерно в параметрах такого общества, имела все, что ей требуется, и было достаточно иметь эффективный репрессивный аппарат, достаточное количество ресурсов, и жить так дальше. И сегодня в нашей стране, я как журналист это отчетливо вижу, регенерируются примерно такие же качества. Есть преуспевающая, весьма богатая элита, интегрированная в Европу, в мировое хозяйство, с миллионами и миллиардами долларов. И есть остальной народ. Достаточно иметь репрессивный аппарат, необходимое количество ресурсов, контроль над СМИ, и так можно жить долго. Не совсем понятно, с точки зрения элиты, зачем нужно менять эту ситуацию. И если параллель между нашей страной и вашим континентом действительно имеет место, то преодолевается ли эта ситуация у вас, ради развития, о котором вы говорили, и какими способами? Может быть, путем формирования гражданского общества, реального, а не только в конституции, на бумаге? Может быть, через какие-то кризисы, которые не всегда нам отсюда заметны? Олигархические структуры, которые могут долго существовать при определенных условиях, но являются барьерами на пути реального развития, как они преодолеваются в настоящее время?


Мариано Грондона:

Я нахожу некоторую параллель между перонизмом в Аргентине и социализмом, коммунизмом. Но и тут есть парадоксы. Перон был военным, и в 40-е гг. он был очень антикоммунистически настроен. Чтобы избежать коммунизма как проблемы, он сделал Аргентину практически коммунистической страной. Проблемы с перонистским или коммунистическим режимом заключаются в том, что очень сложно с теми, кто против него, с оппозицией, с проведением дискуссий, с обеспечением плюрализма. Но, с другой стороны, эта система оказывается очень патерналистической в отношении масс, массы получают своего рода безопасность в жизни. Прогресса нет, но безопасность есть. Что происходит с рыночной экономикой в этом случае? В рыночной экономике гораздо больше риска для жизни, но и больше трофеев вы имеете при этом. Свобода – не обязательно счастье, в сущности. Момент максимальной точки ощущения счастья для человека, для женщины – когда рядом мама, которая обеспечивает, защищает. Когда-то не хотите уходить от своей матери, пока вы ребенок. Но рано или поздно надо уходить. Взрослый человек видит все наказания жизни и высокие цели, и так далее. Перон был очень ироничным человеком. Восемнадцать лет он был в ссылке, потом он вернулся к власти. Американцы читают все, но не всегда понимают, а, может быть, ничего не понимают. Если вы не понимаете дух народа, то не поймете. Американский журналист спросил его, как разделяются партии в Аргентине. Есть социалистические, есть центр, есть консервативные, но мы все перонисты, при этом. Это очень культурологический момент, он присутствовал, и до сих пор он есть. Не так-то просто от него избавиться. Если у кого-то есть политические и идеологические амбиции, у него будут проблемы с и с перонистами, и с коммунистами. Но обычный человек предпочитает быть защищенным. Аргентина также была в этой ситуации. Большая часть населения – перонисты. Они не видят возможностей, которые утрачивают в результате этого выбора. То есть, они остаются в некотором смысле подростками, а все остальное – прекрасно. Как только появляются собственные мысли, цели в жизни, тогда возникают проблемы. Патернализм – это, по сути, культура. Некоторые демократы настолько идеалистичны, что думали, что если вы избавляетесь от патернализма, то люди становятся либералами. Нет, должна возникнуть привычка так жить, поэтому могут быть только постепенные изменения, не сразу. Я думаю, что перонистский опыт показывает, что у нас есть некоторые ощущения, понимание того, что существуют разные системы ценностей. Если вы предпочитаете счастье свободе, то, возможно, вы будете счастливы, но при этом оставаясь ребенком. А для того, чтобы стать взрослым, взять на себя риски жизни, нужны серьезные усилия. Что происходит с демократией? Вы учитесь на опыте, а опыт демократии выражается в голосовании, люди идут и голосуют. Процедуры голосования могут меняться, и ценности людей также могут меняться, поэтому надо быть терпеливым. Я всегда был нетерпеливым. В Латинской Америке в 60-е гг. было много военных переворотов. Они происходили потому, что все поколение было нетерпеливым. Но люди зрели, приобретали диктаторов, и по опыту поняли, что генералы – это еще хуже, чем то, что было до них. После того, как был приобретен такой опыт, мы решили подождать, остановиться на время. Глубокое изменение ценностей – это серьезный процесс.

следующая страница >>



Образование — верный путь к благосостоянию. Но мало какой школьный учитель служит тому доказательством.
ещё >>