М. Н. Афанасьев клиентелизм и российская государственность исследование - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Программа работы Всероссийской научно-общественной конференции «Российская... 1 24.67kb.
Общее растениеводство (Земледелие. Агротехника) Афанасьев, Р. 1 26.57kb.
Программа международной научной конференции «Российская государственность... 1 147.88kb.
Программа международной научной конференции «Российская государственность... 1 143.46kb.
Русская государственность в период правления династии Романовых Приступая... 1 76.12kb.
«российская государственность: истоки, традиции и перспективы развития» 1 16.87kb.
Программа международной научной конференции российская государственность... 1 155.89kb.
Программа международной научной конференции Российская государственность... 1 173.03kb.
Российская государственность в истории ямбургской земли 1 75.7kb.
2. Афанасьев Иван Иванович 1 51.96kb.
Об эффективности электронного документооборота и государственном... 1 109.13kb.
«российская государственность: истоки, традиции и перспективы развития» 1 16.87kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

М. Н. Афанасьев клиентелизм и российская государственность исследование - страница №1/16


Московский Общественный НауЧный Фонд

М.Н.Афанасьев

КЛИЕНТЕЛИЗМ
И
РОССИЙСКАЯ
ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ

Исследование клиентарных отношений,


их роли в эволюции и упадке прошлых
форм российской государственности,
их влияния на политические институты
и деятельность властвующих групп
в современной России

Издание второе, дополненное


Москва 2000

УДК 316.334(470)

ББК 60.5(2Рос)

А 94

Публикуется в рамках Издательской Программы


Московского общественного научного фонда

Редакционный совет


Центра конституционных исследований МОНФ:

к.ю.н. Е.Б.Абросимова, д.ю.н. Г.А.Гаджиев,


к.ю.н. Л.О.Иванов, к.и.н. А.В.Кортунов,
д.ю.н. И.Б.Михайловская, к.ю.н. В.А.Четвернин

Афанасьев М.Н.

А 94 Клиентелизм и российская государственность: Исследование клиентарных отношений, их роли в эволюции и упадке прошлых форм российской государственности, их влияния на политические институты и деятельность властвующих групп в современной России. – 2-е изд., доп. – М.: Московский общественный научный фонд, 2000. – 318 с. – (Серия «Монографии», выпуск 9.)

ISBN 5-89554-005-8 (1-е изд.)

ISBN 5-89554-172-0 (2-е изд.)

Монографическое исследование доктора социологических наук Михаила Николаевича Афанасьева посвящено очень актуальной и при этом мало изученной в российском обществоведении проблеме. Личные отно­шения господства и покровительства - отношения «патронов» и «клиентов» - рассматриваются как устойчиво воспроизводимый образец поведения управляющих и управляемых, своего рода «код» их взаимодействия, во многом определяющий политическую историю и ближайшее политическое будущее России. На широком фактическом материале обосновывается по­нимание сегодняшнего российского властвующего слоя как постномен­клатурного патроната.

Книга представляет интерес не только для политологов, социологов, юристов, но и для широкого круга читателей.



Издание осуществлено при поддержке
Фонда Форда


Мнения и выводы, выраженные в работе, отражают личные
взгляды автора и не обязательно совпадают с точкой зрения
Московского общественного научного фонда

© М.Н.Афанасьев, 1997, 2000

© Центр конституционных исследований
Московского общественного научного фонда, 1997

© Московский общественный научный фонд, 2000

ISBN 5-89554-005-8 (1-е изд.)

ISBN 5-89554-172-0 (2-е изд.)


Содержание

От автора. ИТОГИ ПЕРЕХОДНОГО ПЕРИОДА 8

Содержание 4

От автора 8

ИТОГИ ПЕРЕХОДНОГО ПЕРИОДА 8

Русский порядок 8

Почва и связи 11

Патронат 17

С чего начинается общество? 21

Введение 28

Проблема 28

Разработанность проблемного поля 30

Исследовательские ориентиры 44

Методологическое обоснование исследования 46

Раздел I 53

КЛИЕНТАРНЫЕ ОТНОШЕНИЯ:
МНОГООБРАЗИЕ ФОРМ И
ВАРИАТИВНОСТЬ РОЛЕЙ 53

Глава 1. Роли в традиционном контексте 53

Глава 2. Патронат и гражданство 67

Глава 3. Социальные механизмы против личного господства 79

Глава 4. Клиентарные связи против отчуждения 90

Раздел II 103

СТАРЫЙ ПОРЯДОК В РОССИИ:
КЛИЕНТАРНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ 103

Глава 1. Патронат и служилое государство 103

Глава 2. Клиентелизм и бюрократия 124

Глава 3. Клиентелизм и общество 142



Раздел III 155

ТОТАЛИТАРНАЯ НОМЕНКЛАТУРА
И КЛИЕНТЕЛИЗМ 155

Глава 1. Социология тоталитаризма 155

Глава 2. Тоталитаризм и государство 163

Глава 3. Номенклатура и массовая клиентела 179

Глава 4. Превращенные формы патрон-клиентных отношений 192

Приложение №1 208

Неофициальные отношения
на советском предприятии 208

1. Интересы, формы их реализации, зависимости 208

2. Пути карьеры 209

3. Ментальность 210



Приложение №2 212

Обращения советских граждан к руководителям 212

Раздел IV 216

ДЕМОКРАТИЯ В РОССИИ:
ПОЛИТИЧЕСКИЕ ИНСТИТУТЫ,
КЛИЕНТАРНЫЕ ОТНОШЕНИЯ 216

Глава 1. Феноменология посттоталитарной власти 216



Лидерство в демократическом движении 217

Администрация Президента 218

Правительство 226

Реформа государственной службы 229

Военная реформа 230

Реформирование органов государственной безопасности 232

Представители Президента 234

Конституция 236

Глава 2. Власть в российских регионах 248



Отношения с Федеральным центром 248

Административное предпринимательство 254

Разделение властей 259

Местное самоуправление 264

Глава 3. Выборы: анализ электорального поведения 269

Глава 4. Российское чиновничество: государев двор или гражданская служба? 284

Бюрократия как гражданская служба 285

Российская бюрократия: правила или связи? 289

299

Рис.3 299

Таблица 1 301

Задачи административной реформы 303

Приложение 1 312

Приложение 2 312

Раздел V 314

ВЛАСТВУЮЩИЕ ГРУППЫ:
ОБРАЗ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ 314

Глава 1. Социальный состав и структура властвующего слоя 314



Таблица 1 315

Таблица 2 315

Таблица 3 316

Таблица 4 319

Глава 2. Трудность концептуализации 327

Глава 3. Идеальнотипическое определение 339

Глава 4. Государственничество - тест на годность властвующих 361



Республиканизм против феодализма 366

Государство и работник 369

Государственный контроль 371

Административный аппарат 378


От автора

ИТОГИ ПЕРЕХОДНОГО ПЕРИОДА

Русский порядок

Третьи парламентские выборы и смена Президента в постсоветской России, о необходимости которых так много говорили специалисты по демократическому транзиту, свершились. При желании можно описывать сегодняшнюю общественно-политическую ситуацию как окончательное снятие угрозы коммунистической реставрации, либо как крах демократизации России, либо как возрождение российской (не советской) государственности. Соответствующие оценки озвучены соответствующими политиками и политическими обозревателями. Первые два софизма, точнее их равноверность, демонстрируют лишь то, что социальное содержание уже явно не соответствует «переходно-возвратной» парадигме анализа. Не помогают делу и многочисленные рассуждения о «гибридном режиме», так как они скорее штопают негодную схему, чем раскрывают действительную логику национального развития. Сам факт и способ переживания россиянами так называемого «дефолта» и смены верховной государственной власти показывают, что в стране произошла консолидация не только властного режима, но и определенного социального порядка.

Новый порядок, сложившийся за годы «переходного периода», является узнаваемо российским, куда более традиционным, чем можно было предположить. Но традиционным не в смысле следования «лучшим» или «худшим» традициям, вообще не в смысле какого-либо конкретного институционального наследства. Тут скорее нужно вести речь об этнических константах, адаптационно-деятель­ностных стереотипах, которые переносятся на новые институты и воспроизводятся в изменившихся социальных обстоятельствах.1

Мне уже приходилось отмечать (год назад, когда Государственная Дума едва не начала процедуру импичмента, Совет Федерации открыто фрондировал, а разговоры о выборе Ельциным политического наследника мало кто принимал всерьез), что «сильный», всенародно избранный Президент стал важнейшим институтом новой России, скрепляя расколотый на принципиально несхожие субкультуры, атомизированный социум.2 В естественном и быстром утверждении института президента легко угадывается свойственный русским и россиянам «государьственный» адаптационно-деятель­ностный стереотип. Не менее важно, однако, понять, что речь идет не о механическом переносе и простом воспроизведении старого, но об акте исторического синтеза, который доказывает способность россиян к государственному творчеству. Политическая проблема России не в том, что, сообразно этническому адаптационно-дея­тельностному стереотипу большинства ее населения, государственная интеграция, идентификация и коммуникация осуществляются посредством института «сильного президента», а в том, что иные институциональные скрепы общества крайне слабы.

Указывая на важнейшую социетальную функцию образа царя для русских, Светлана Лурье верно связывает ее с постоянным конфликтом мирского и государственного начал в отечественной истории: именно образ государя, общий обоим началам, обеспечивал прямую коммуникацию народа и государства.3 Важно чувствовать глубокую противоречивость и драматизм этой этнической константы. Важно понимать и творчески, продуктивно связывать всю необходимость и всю недостаточность идеи «сильного (народного) государя» для национального развития. Ее оборотной стороной является восприятие государства как «дела государева», а не как своего и общего, то есть гражданского дела.

Общим делом российское государство становится лишь в те моменты, когда нужно спасать Отечество. В обыденное время народ сосредоточен на своих сугубо частных делах (раньше было много мирских, общинных дел, но то было до коллективизации и индустриализации), применяясь к установленным свыше правилам и обстоятельствам. Преодоление обстоятельств и правил составляет ядро российского образа жизни. Неудивительно, что российские власти, устанавливающие правила, и российский народ, обходящий правила, всегда мечтают о «государственном порядке». Обнаруживая всякий раз отсутствие «настоящего» государственного порядка, власти и народ обвиняют друг друга. Только мечта и надежда дают ту страсть, с которой россияне взывают к государственному порядку. Это наша навязчивая идея, обретшая силу практической иллюзии, ставшая настоящим Мифом. Все убеждены, что русский порядок - это прежде всего и главным образом государственный порядок. Между тем это всего лишь миф. Чтобы понимать, как реально функционирует такой социальный порядок, достаточно в нем жить, не обращая внимания на мифы. Подобное совпадение с обстоятель­ствами, однако, вызывает тоску. Поэтому у русских метафизика и цинизм предполагают друг друга. Метафизика и цинизм - «инь» и «янь» русского порядка. Если оставить метафизику, но ставить себе целью точное описание данного порядка, то нужно перейти от «макросоциологии» к анализу обычных практик социального взаимодействия.

Почва и связи

Социологические опросы и результаты выборов показывают, что россияне постепенно привыкают и довольно быстро обучаются действовать в новой институциональной среде.4 Большинство россиян совсем не стремятся к устранению частной собственности или свободы слова и выборов - недовольны они не природой новых институтов, а практикой их функционирования. Однако в терпимости населения к новым учреждениям слишком много отчуждения и безразличия, чтобы принимать это привыкание за действительную социальную укорененность. Слабость же общественного участия и контроля извращает саму сущность демократических институтов и неизбежно ведет к их порче.

Ход и результаты институциональных преобразований в значительной мере зависят от предыдущего социального опыта, закрепленного в традициях, обычаях, привычных практиках социального взаимодействия. Отечественные социологи вполне убедительно показали, что человек постсоветской эпохи отнюдь не является носителем традиционного общинного сознания или социалистического коллективизма. Преимущественно это рассчитывающий только на себя и своих ближних индивидуалист, не свободный при этом от государственно-патерналистского комплекса.5 Автор проекта по сравнительному изучению правовой социализации в ряде европейских стран Шанталь Курильски-Ожвэн пришла к схожему выводу: «Именно от государства и от закона россияне ожидают «освящения» прав, на которых они так настаивают (будь то права человека, такие как право на жизнь, или материальные права, такие как право на частную собственность). Однако на этом, а также на гарантиях определенной физической безопасности роль государства для российских подростков заканчивается. В их системе представлений ни государство ни гражданин не принимают на себя ответственность, а делает это лишь индивид в сфере своей частной жизни. Для россиян семья является главной, если не единственной сферой, где можно найти подобные ценности, как ответственность, равенство и солидарность»6. Подчеркну, что речь идет об отношении к государству старшеклассников, чья социализация проходила уже в постсоветский период, - в конце 90-х эти ребята стали полноправными гражданами Российской Федерации. Таким образом, никакого существенного разрыва между принадлежащими к разным эпохам российскими поколениями в политийных представлениях и навыках (в отличие от демонстрируемых на выборах политических предпочтений) не наблюдается.

Теперь зададимся вопросом: каким образом россияне, не имея привычки и стремления к общественной деятельности, достигают желаемых социальных результатов? Судя по опросам, абсолютное большинство наших соотечественников полагает, что лучший способ добиться чего-либо в жизни - это личные связи. По данным РОМИР, в 90-х годах число респондентов, ориентированных главным образом на личные связи, выросло с 74% до 84%.7 Здесь важен как порядок цифр, так и тенденция. Обычно в подобных социологических данных усматривают наглядное подтверждение слабости официальных общественных институтов. Но обратим все-таки внимание и на позитивное содержание получаемых ответов - не в смысле его оценки, а в смысле обнаружения существующей социальной нормы. Пользуясь выражением М.Мосса, можно сказать, что мы имеем дело с тотальным социальным фактом. Речь идет о глубоко укорененном, устойчиво воспроизводимом в массовых практиках неофициальном институте, который индивиды рассматривают как значительно более эффективный, нежели институты официальные.

Из сказанного следует, что адекватное толкование нашей со­циальной действительности вообще невозможно без анализа неформальных, персонально ориентированных связей. Это относится практически ко всем социологическим обобщениям среднего уровня, будь то исследования бедности, трудовых отношений, бюрократии или предпринимательства. Так, в среде российского чиновничества связи личной преданности и покровительства являются главным фактором успешной карьеры, а неформальные согласования участников теневых альянсов определяют деятельность официальных организаций.8 Деловые сети в российском бизнесе также носят преимущественно неформальный характер и во многом строятся на личных связях.9 Даже в крупнейших национальных корпорациях, вроде таких флагманов российского капитализма, как РАО ЕЭС, «Газпром» или «ЛУКойл», внутренняя жизнь идет по квазифеодальным правилам и определяется противоборством кланов, стоящих за членами правления.10

Расширенное воспроизводство частных связей защиты, солидарности и обмена деятельностью в эпохи институциональных кризисов и переходов - явление закономерное, хорошо описанное в исторической, антропологической, социологической и политологической литературе. По этим описаниям мы знаем, что в известных условиях такие связи могут подминать и подменять институты родо-племенного порядка, полисно-гражданской или имперской государственности, -классический пример - сеньориальные и вассальные отношения в эпоху европейского феодализма. В институциональном контексте модернизированных и модернизирующихся обществ рассматриваемые связи обычно выступают как сугубо неформальные, нередко как «теневые». При этом разрушается их сакральная санкция. Как и прочие социальные отношения, личные связи испытывают воздействие растущего отчуждения. Коммерционализация и ослабленное идеологическое обоснование делают их все более необязательными, подвижными, неустойчивыми. Под натиском товарно-денежных отношений личный обмен деятельностью в значительной мере трансформируется в куплю-продажу услуг. Так, некогда сакральное дарение превращается во взятку, ритуальная «почесть» - в тривиальный подкуп. Изгоняемые, но не изгнанные из «сферы всеобщего» неофициальные частные связи все больше воспринимаются как коррупция общественных учреждений.

Здесь следует сделать два уточнения. Во-первых, растущую непрочность конкретных личных связей, изменчивость основанных на них социальных сетей не следует принимать за сужение воспроизводства данного типа отношений как устойчивой «матрицы» социальных взаимодействий. Скажем, распад и взаимоистребление преступных группировок не есть еще устранение мафии как социального явления. Во-вторых, при всей коммерционализации и монетаризации личных связей, последние никогда не сводятся к платным услугам и подкупу. Так, исследуя трансакционные издержки отечественных предпринимателей, Вадим Радаев пришел к выводу, что взятка, будучи примитивной формой разовых взаимодействий, с укреплением доверия перерастает в более устойчивые связи, которые не поддаются калькуляции и представляют собой целую палитру отношений от взаимного обмена информацией и услугами до установления властного контроля.11

Сделанные уточнения вплотную подводят нас к определению социальной природы рассматриваемых связей и выяснению причин их устойчивого воспроизводства. Как показали С.Н.Айзенштадт и Л.Ронигер12, неформальные персональные связи не просто обеспечивают контрагентов необходимыми и желаемыми ресурсами, но - и это главное - удовлетворяют их потребность в доверии. Дефицит доверия ощущается в сложноорганизованном обществе всегда, а при институциональных кризисах особенно остро. Поэтому не стоит рассматривать личные связи как некое маргинальное явление - они являются ответом на сущностное противоречие общественной жизни, попыткой преодолеть или компенсировать социальное отчуждение.

Неформальные персональные связи могут быть родственными (основанные на них социальные сети в литературе называют парентелой), дружескими (на них основаны амикальные группы) или союзническими (на последних основаны всевозможные «поли­тические» альянсы). Однако в современном обществе мы чаще всего имеем дело с ситуациями, когда ресурсы власти и влияния распределены неравномерно среди действующих лиц (акторов), а родственные или дружеские отношения отсутствуют. Такие отношения, основанные на разнице потенциалов социальной мощи, воспроизводят хорошо знакомые роли патрона и клиента. Они противоречиво соединяют в себе солидарность и личную зависимость, стремление к установлению доверительных, квазиродственных отношений и обмен ресурсами, нужными для повышения или подтверждения социального статуса.

Следует подчеркнуть, что клиентарные отношения могут формировать обширные социальные сети, иерархически организуя социальное пространство. Так, например, в модернизирующихся политиях Востока за современным институциональным дизайном проступают традиционные пирамидально выстроенные патронаты.13 В пережившем тоталитарную «зачистку» российском социуме основными игроками на поле властных отношений выступают более подвижные и не столь долговечные акторы - персонально ориентированные «команды», которые всегда ищут покровительства и периодически меняют покровителей («крыши»). Таким образом, персональные вертикальные и горизонтальные связи вполне могут обеспечить масштабную инфраструктуру для властных взаимодействий и обмена ресурсами. Проблема вовсе не в непреодолимой локальности (чисто технически она как раз преодолима), но в самой логике подобных отношений. Искомая и обретаемая в этих связях первобытная микрогрупповая солидарность замешана на деспотизме и потестарности - будучи агрессивно противопоставлена гражданским отношениям и институтам, она разрушает цивилизацию.

Включение в клиентарные группировки отнюдь не ведет к социализации эгоистического индивида, не преодолевает столь характерный для россиян «нелиберальный», «потребительский», «агрессив­ный» индивидуализм. Поэтому клиентарные группировки и сети не следует отождествлять с корпоративизмом. Применение понятия «корпоративизм» к российскому обществу вообще вызывает у меня недоумение. Ведь вся европейская по происхождению общественная мысль - классическая философия и социология, проекты синдикалистов, фашистская идеология «корпоративного государства», «нео­корпоративизм» в современной политологии - исходит из вполне определенного понятия корпорации. Последняя, согласно Гегелю, составляет второй, наряду с семьей, существующий в гражданском обществе «нравственный корень государства». Корпорации - это социальные группы, достаточно организованные для артикуляции, представительства и реализации своих групповых интересов. Порядок, когда такие группы договариваются с государством о разграничении социального контроля, принято называть корпоративным. В России подобные сообщества были слабы даже до революции 1917 г., а коммунистический режим отнюдь не способствовал их укреплению. Сегодняшние предпринимательские ассоциации, профсоюзы и иные общественные объединения пока что немощны: их не питают ни традиция общинности, ни дух общественности - они не способны контролировать сколь-нибудь широкие социальное пространство и коллективные действия. Какие же основания у нас говорить о корпоративизме? Ни наличие крупных финансово-про­мышленных объединений с их лоббистами, ни активность олигархических группировок таких оснований не дают. Если под корпорациями иметь в виду большие экономические компании типа «Газпрома», РАО ЕЭС или «Росвооружения», то для понимания их роли и связи с государством ленинская теория государственно-монополистического капитализма дает куда больше, чем рассуждения о «неокорпоративизме». Между тем в нашей литературе подобные рассуждения можно встретить очень часто - только непонятно, что, собственно, они объясняют. Конечно, можно называть корпоративизмом вообще всякую подмену государственного интереса частным, всякую порчу «сферы всеобщего». При этом, однако, понятие становится совершенно бессодержательным (не говоря уж об этимологической несообразности).

Патронат

С учетом всего сказанного перейдем к характеристике господствующего слоя современного российского общества. Именно анализ стандартных практик социального взаимодействия позволяет не ограничиваться метафорами («неономенклатура», «кланы», «кар­тели») или тавтологиями (элита, господствующий класс) и попытаться дать содержательное понятие. Определение, претендующее быть концептуальным, призвано выразить конкретно-историческое и конкретно-социологическое содержание тех асимметричных отношений, которые всегда связывают носителей разных потенциалов социальной мощи. Другими словами, следует определить характер присвоения, владения и обмена ресурсами, а также средства господства, реализованные в официальных и/или неофициальных институтах, обычных практиках власти. Речь, конечно, идет не о всей совокупности присутствующих в данном обществе властных отношений, а о наиболее типичных отношениях. При этом имеются в виду как отношения между управляющими и управляемыми, так и отношения внутри господствующего слоя, которые этот слой определенным образом структурируют и организуют.

В соответствии с этими требованиями господствующий слой переходного периода был определен в книге как постноменклатурный патронат. Данное определение отражает актуальный тип господства в его генезисе и развитии: приватизация социальной мощи распадшейся номенклатуры; частное присвоение средств и ресурсов еще в значительной мере синкретически соединенного политического и экономического могущества. Кроме того, данное определение указывает на патримониальный характер господства - последний является социальной нормой, устойчиво воспроизводимой в практике отношений управляющих и управляемых, а равно и в практике взаимодействия властвующих. Наконец, данное определение характеризует наиболее действенные средства господства и обмена ресурсами - патрон-клиентные связи, частные союзы защиты и поддержки. В условиях институциональной неопределенности личные связи и клиентарно организованные социальные сети восполняют «дефицит государства». В то же время, постольку поскольку клиентарные связи определяют реальное функционирование государственных и общественных учреждений, они подрывают официальные публичные институты, лишая их гражданского правового содержания.

Что дает предложенная концепция, в чем ее польза?

Во-первых, она пригодна для конкретного анализа. Например, для выяснения действительного смысла частых преобразований структуры органов власти на федеральном и региональном уровнях. Для адекватной оценки «веса», политического влияния, электоральных перспектив конкретного государственного руководителя, политика, «олигарха». Для анализа конфигурации дочерних (дру­жественных) фирм и ресурсо-финансовых потоков отечественных компаний.

Изложенная концепция вполне годится и для анализа более масштабных социальных феноменов - таких как российский конституционный процесс, становление и развитие отечественного федерализма. Очевидна ее полезность для понимания финала ельцинского правления - выбора политического преемника и «передачи» президентской власти.

Предложенный концептуальный подход позволяет не умножать сущности при объяснении многих политических явлений и событий - взять хотя бы так называемый сговор КПРФ и «Единства» в Государственной Думе, позицию СПС на президентских выборах или, например, последние губернаторские инициативы по бюрократическому обустройству России. В то же время за «удивительным» дефицитом программных инициатив и установок новой президентской власти концепция российского патроната позволяет разглядеть внутреннюю социо-логику повседневных действий (или бездействия) второго российского Президента и его команды.

Во-вторых, концепция позволяет связать конкретный анализ с обобщенной характеристикой главных тенденций современного национального развития. Благодаря этому можно раскрыть реальное общественно-политическое содержание «переходного периода» в постсоветской России. Его составляют приватизация (если рассматривать логику отношений) и локализация (если рассматривать политическое пространство) социальной мощи распадшейся номенклатуры при заимствовании и адаптации современного институционального дизайна и коммуникационных технологий.14

Сегодня можно констатировать, что переход состоялся: разделенное технологически, но не социально, политическое и экономическое могущество приватизировано и локализовано. Как в господствующем слое, так и в обществе в целом «сформировалось вполне определенное понимание законов вертикальной мобильности: путь наверх невозможен без нужных связей и денег, при том что деньги часто являются производной от связей»15. В своих повседневных взаимодействиях россияне руководствуются именно этими «законами» и «пониманием». Как явствует из приведенных выше социологических данных, доля сограждан, ориентирующихся в своем социальном поведении главным образом на «связи», составляет абсолютное большинство, которое за десятилетие экономических и политических реформ отнюдь не уменьшилось, а выросло.

Российский патронат адаптировался к современному институциональному дизайну и адаптировал его «под себя». Существующие институциональные рамки обеспечивают, с одной стороны, дозированную степень конкурентности и открытости, а с другой - постоян­ное воспроизводство и функциональное значение личных связей, теневых согласований и клиентарных сетей. За годы переходного периода произошло значительное омоложение господствующего слоя, а также консолидация поколений «номенклатурщиков» и «новых русских». Стабилизировав свою власть и социальные роли, российские правящие круги остановили волну институциональных преобразований. Смена Президента прошла уже без сколь-нибудь энергичной дискуссии об организации власти и общественной жизни.

В то время как позиция КПРФ утрачивала былую идеологическую однозначность (об отмене президентства и восстановлении советской власти уже почти не слышно), повестка обсуждений отечественного истеблишмента становилась все более консервативной и реставрационной: выборы Президента на Совете Федерации, возврат к назначению губернаторов, отмена местного самоуправления и т.п. Характерно, что эти проблемы сочувственно обсуждали все наиболее вероятные кандидаты на президентский пост: Строев, Зюганов, Лужков, Примаков. И такие же инициативы «с мест» были озвучены в ходе выборов Путина Президентом. Кстати, единственный вопрос усовершенствования государственной власти, по которому исполнявший обязанности Президента высказался определенно, - это увеличение срока президентских полномочий. Скорее всего, уже в ближайшем будущем увеличение срока полномочий федерального Президента и, соответственно, руководителей российских регионов станет предметом активного политического торга. Отнюдь не закрыт вопрос и о «восстановлении административной вертикали», то есть о возвращении к назначению региональных и местных глав администраций.

Таким образом, отечественный патронат вошел в фазу консервации условий и правил своего социального воспроизводства. Главную интригу политического процесса при этом будут составлять колебания между административным централизмом и административной локализацией. Эти колебания, будучи вполне традиционными для русского порядка (и терминология-то не моя, а В.О.Ключевского), сами по себе не связаны ни с формированием гражданского общества, ни с развитием демократической правовой государственности.

С чего начинается общество?

Нетрудно заметить, что все наши разговоры о «современных институтах» почти полностью сосредоточены на вопросах организации менеджмента и власти, включая формирование и тиражирование их публичных образов. Что же до корней «современного общества», лежащих в обширном поле горизонтальных ассоциаций и практик коллективного действия, - здесь наш опыт по-прежнему скуден. Отсутствие подлинной энергии и внимания оставляет общественную деятельность на обочине «настоящей жизни» в качестве удела дезадаптантов. Быстрое усвоение современных форм организации и коммуникации происходит при явном дефиците социального капитала или, говоря по-русски, общественности. Хочу ошибиться, но, кажется даже, процессы разно направлены: социальные технологии усложняются, а социальный капитал деградирует. Не была ли наша общественность в конце 80-х годов богаче и выше, чем в конце 90-х?

Необходимо важным, конституирующим фактором общественной жизни являются выборы. В последнее десятилетие двадцатого века россияне стали, наконец, выбирать свое начальство - на федеральном, региональном, а в большинстве регионов и на местном уровнях; в стране сложилось цивилизованное электоральное законодательство. Россияне как избиратели в целом демонстрируют весьма рациональное поведение - это относится и к внятному выражению социальных предпочтений и ожиданий, и к функциональному различению разных выборов: парламентских, президентских, губернаторских, городских и т.д. Можно сказать, что мы научились и привыкли выбирать.

Ходить на выборы мы привыкли еще с советских времен. Эта привычка к формальной процедуре сыграла свою положительную роль в быстром укоренении института выборов. Но эта же привычка показывает, что общественное содержание у выборов может быть, а может и не быть. Все зависит от того, кто на выборах главный: тот, кто голосует, или тот, кто считает. Для нас, в лучшем случае, этот вопрос остается открытым. Мы наблюдаем отнюдь не слабеющую, а растущую авторитарную адаптацию выборов. Ее инструментами являются селекция кандидатов (экономическое давление, подкуп, моральный и физический террор, юридические манипуляции, с одной стороны, и теневое финансирование, административные преимущества, с другой стороны) и отлаженный конвейер фальсификации, который начинается уже в типографиях, где печатают бюллетени.

Корневой причиной административного выхолащивания выборов является слабость общественного контроля. Ничего подобного общественной самоорганизации и действительному народному контролю, которые имели место на выборах Президента в 1991 году (кстати, без всякой многопартийной системы), Россия больше уже не знала. Показателен эпический тон, которым в СМИ обсуждают возможности того, что у нас называют «административным ресурсом»: натянут или не натянут? Натянули. Ну, семь-восемь процентов - какая разница... Для российского человека выборы начальника - это не вопрос счета, а вопрос веры. То есть, когда уже допечет, можно крикнуть: «Не верю!» Но, как показали, например, последние выборы губернатора Саратовской области, тогда может быть уже поздно. Выключат звук.

Если порча избирательных процедур более или менее скрыта от глаз, то коррупция средств массовой информации очевидна. За последние год-полтора произошел переход количества в качество. Ведущие СМИ используются главным образом как инструмент лоббистского давления и конкурентной борьбы олигархических групп. От фабрикации сюжетов перешли к фабрикации повестки дня. Остается лишь гадать, что лучше: войны олигархов или олигархический мир? Ни там, ни там нет места общественному мнению.

В чем суть указанных тенденций? Они ведут к превращению выборов, средств массовой информации, центров изучения общественного мнения из институтов публичных по существу в институты публичные лишь технологически - из органов общественности в средства манипулирования. То есть берется социальная форма, которая наполняется иным содержанием. Таких превращенных форм, или, по меткому выражению Алена Безансона, псевдоморфозов, в российской истории было много - немало их и в российской действительности.

Возьмем некоммерческие объединения. Очевидно, что их у нас мало и что круг «общественников» узок даже в крупных городах. Однако число зарегистрированных НКО по регионам с крупнейшими мегаполисами никак нельзя назвать мизерным: в Москве - более 4 000, в Свердловской области - более 2 000, в Новосибирской области - более 1 000. Если пересчитать на душу населения и сравнить с итальянскими подсчетами Роберта Патнэма, то выходит не так уж и плохо - не Эмилия-Романья, конечно, но и не Сардиния. Это, однако же, на бумаге. Действующих же НКО куда меньше, чем зарегистрированных, - по одним данным, на 30%, по другим - более чем вполовину.16 Что это за страсть такая у российского народа - регистрировать объединения, но не объединяться? Думаю, ответ можно найти, вспомнив, что для экономически активной части россиян весьма актуальной проблемой является «обналичивание»... Итак, большая часть НКО бездействует - во всяком случае, в качестве НКО. Но и во многих действующих «общественных объединениях» общественного столько же, сколько в ЛДПР либерализма с демократией. Обратим внимание, например, сколь высока в общей массе общественных объединений доля различного рода фондов.17 Повседневные наблюдения показывают, что всевозможные «фонды развития и поддержки» обычно яв­ляются сугубо частным предприятием - либо политическим, либо коммерческим, либо и тем и другим вместе. Таким образом, значительное число общественных объединений в России создается или используется в качестве публичной декорации, которая прикрывает частные и частно-корпоративные интересы, в том числе и «теневые».

Данный вывод со всей определенностью можно отнести и к такой категории общественных объединений, как политические партии и избирательные объединения. Это особенно хорошо видно на региональном уровне. С недавних пор в российских регионах вошло в моду создавать под выборы избирательные объединения с регионально-патриотическим имиджем. Политологи заговорили о феномене региональных партий (чаще всего приводят в пример Свердловскую область и Красноярский край, где выборы проходят по смешанной избирательной системе). Феномен, действительно, интересный - хотя бы уже потому, что он оказался блуждающим. Отслеживать эти блуждания нужно в отдельной работе, а здесь ограничусь утверждением: нынешние «региональные партии» - это именно феномен, а не институт. «Автономия политических институтов измеряется степенью того, насколько их собственные интересы и ценности обособлены от интересов и ценностей иных политических сил»18. Между тем «региональные партии» на поверку оказываются электоральным инструментом (зачастую одноразовым) либо соответствующих администраций, либо соответствующих бизнес-групп. После эффектного пуска на выборах в Свердловской области очередного электорального предприятия группы А.Бакова и А.Буркова («Мир. Труд. Май.») и впечатляющего успеха PR-проекта ОРТ («Медведь-Единство») по стране покатилась новая волна «гражданской активности». Кажется, в России сложился рынок по производству, продвижению и лизингу «общественно-политических объединений».

Описанные выше явления отнюдь не российское изобретение. Достаточно сослаться на «Форца Италиа» - партию нового, пост­модернистского, типа, созданную Сильвио Берлускони в начале 90-х годов, или на новый непрямой лоббизм в США - через работу с общественным мнением, через использование и организацию социальных акций, движений, коалиций. То есть наши политконсультанты и «пиарщики» работают на уровне самых передовых социальных технологий! Расцвет отечественных «связей с общественностью» на фоне чахлых общественных связей - это не просто курьез, а важный феномен, в котором находят выражение сущност­ные черты российской модернизации.

Западные коммуникативные технологии несут в себе информацию о той социальной среде, в которой и для которой они созданы. Перенесенные же на российскую почву, они действуют в отсутствие такой среды, как бы в чистом поле. На Западе технологии «пиара» и непрямого лоббизма встроены в развитую социальную структуру и политическую культуру, отражая их и маскируясь под существующие структурные и культурные артефакты. У нас PR-технологии, не находя адекватных социальных сетей и обычаев, начинают их имитировать. «Связи с общественностью» пытаются заменить собой общественные связи и общественную дискуссию, то есть саму общественность. «Пиар» имитирует «партии», «клубы», «движения», «организации одного требования», «общественные инициативы» и «реакцию общественности». Может быть, наиболее яркое проявление этой социальной ситуации - шикарные билборды на московских проспектах с призывом: «Запретить толлинг! Хватит грабить Россию!»

Сами по себе «пиаровские» имитации не вредны. Они могут быть даже полезны. Заключенный в них коммуникативный код со временем может создать социальную привычку - вспомним, например, петровские «ассамблеи». Но это дело будущего, а сегодня не нужно путать профессионализм технологов с активностью граждан (как бы того ни хотелось технологам). Возможно, наши политические предприниматели и мастера «пиара» идут в ногу со временем или даже чуть впереди. Вполне возможно, например, что партия недалекого будущего - это не пространственная организация, а виртуальный, ad hoc формируемый PR-проект, управляемый не партийной бюрократией, а группой социальных технологов и консультантов, предлагающий не идеологию, а «мэссиджи». Может быть. Но вот главный вопрос: насколько такой проект будет интер­активным, а насколько манипуляционным? Ответ будут определять не технологии, а социальный контекст. Ответ - за российской общественностью.

Москва
апрель, 2000 М.Н.Афанасьев

Введение

Проблема

Разговор об актуальности есть разговор об очевидностях, во всяком случае с них он должен начинаться. Первая и главная очевидность - несостоятельность нашего политического (политийного) существования. Еще недавно это объяснялось отсутствием демократических институтов. Сегодня есть институты, но нет, кажется, никого, кто был бы удовлетворен их функционированием. Чувство обмана располагает не к поиску причин, а к поиску виноватого. На традиционный вопрос - традиционный ответ: виновата власть. Во власти, между тем, за последние годы побывали очень и очень многие (некоторые по нескольку раз). Схожий образ деятельности множества мужчин и женщин разного возраста и жизненного опыта заставляет задуматься. В сравнении с занятием политического критика труд политического социолога неблагодарен: когда все говорят, что «так жить нельзя», он обречен выяснять, почему так жить можно? - ведь именно так мы и живем... Хотим жить по-другому, а можем - (только?) так. Способны ли мы на труд «по­литической общественности», употребляя выражение Хабермаса, способны ли на социальное, историческое, государственное действие? Поставив перед собой этот главный вопрос, исследование, не упуская из виду макроструктур власти, обращается к ее повседневному бытованию: к устойчиво воспроизводящимся образцам поведения властвующих и подвластных, к обычным практикам, «микросхемам» социального взаимодействия в поле власти. При этом в центре внимания оказываются клиентарные отношения, то есть те отношения власти, которые реализуются индивидуальными и коллективными акторами по модели «патрон - клиент», противоречиво соединяя личную зависимость и господство со взаим­ными услугами и солидарностью. Совокупность социальных и политических феноменов, связанных с данным типом властных отношений, в социологической и политологической литературе принято обозначать термином клиентелизм. Настоящее исследование представляет собой опыт концептуализации клиентарных отношений в контексте российской государственности.

Разработанность проблемного поля

Так сложилось, что в отечественном обществоведении и государствоведении, в том числе в недавно выделившейся и только становящейся на ноги политической социологии, безраздельно доминируют классовый (хотя бы и без ссылок на Маркса) и институциональный анализ. Такая особенность отечественного дискурса определилась не сегодня - она обусловлена исторически. Государственная власть в России выступала не охранителем только, но зиждителем национального порядка, абсолютным его началом и начальством, формой форм. Власть «перебирала» людей по чинам и сословиям - последние были отменены только в концу второго десятилетия XX века, но сословный строй сменился тоталитарным порядком. Отдельный индивид, строящий свои социальные отношения не в качестве члена общины, представителя социального класса, агента социальной структуры, а как действующий по своему усмотрению субъект, выглядит в российском обществоведческом контексте непривычно и подозрительно; частные связи для такого теоретизирования всегда оставались маргинальным сюжетом. Даже межиндивидные отношения феодального типа в отечественной литературе либо сводились к отношениям подданных, служилых людей к государю, либо рассматривались как репрезентация классовых отношений. Историко-социологические исследования патроната Н.П.Павлова-Силь­ванского19 были исключением, а инициированная ими дискуссия о русском феодализме оказалась прерванной. В социальных науках надолго утвердились догматы о «базисе» и «надстройке», о борьбе антагонистических и единстве социалистических классов, понимаемых в духе схоластического «реализма». Патрон-клиентные отношения рассматривались либо как сугубо исторические сюжеты - в антиковедении и медиевистике, либо как традиционалистские феномены - в литературе о развивающихся странах. С проблематикой клиентелизма в современных индустриальных обществах и некоторыми выводами западных социологов можно было познакомиться по исследованиям социальных и политических конфликтов в Италии Н.К.Кисовской и Ю.П.Лисовского20. При этом Кисовская на конкретном материале показывала «клиентелярное использование власти», а Лисовский подчеркивал роль клиентарных связей в размывании «горизонтальной» солидарности трудящихся и снижении потенциала социального протеста. Однако работ, специально посвященных клиентарным отношениям, в отечественной литературе по социальным наукам после Павлова-Сильванского не было, не говоря уже об обобщающем исследовании, концептуализирующем многообразие их исторических форм и социальных ролей.

Между тем, в западной политической антропологии и социологии описание и осмысление феномена клиентелизма стали уже едва ли не отдельной научной отраслью. Исследователями накоплен богатый материал для интересных сравнений в историческом, регионально-цивилизационном, структурно-функциональном планах. Трудно переоценить в этом отношении компаративистские сборники, вышедшие под редакцией Э.Геллнера и Дж.Уотербери21, С.H.Айзенштадта и P.Лемаршана22, Л.Грациано23. Компаративистские исследования, как подчеркивают М.Доган и Д.Пеласси, открыли политический клиентелизм как всеобщее явление.24

Тема клиентелизма пришла из антропологии в политическую науку в конце 1950-х - 1960-е годы и первоначально рассматривалась как историческая либо относящаяся к развивающимся странам, где клиентелизм серьезно затрудняет модернизацию, - соответствующая практика в развитых индустриальных странах относилась на счет пережитков или анклавов маргинальности (эмигранты и т.п.), что позволяло не менять генеральной теоретической схемы. Предполагалось, что в современных обществах открытость и равенство, во-первых, и рациональные институты, во-вторых, устраняют почву для клиентелизма, по меньшей мере, вытесняют его на обочину социальной жизни. Столь благостная картина была однако оспорена рядом исследователей. Так, К.Легг и Р.Лемаршан показали25, что патрон-клиентные отношения могут развиваться в индустриальных обществах, причем не привнесенные извне (или оставленные в наследство), а изнутри самих институтов, воплощающих рациональность, - например, бюрократии26. После такого разворота проблемы становится ясно, что речь должна идти не о банальной «распространенности» клиентарных отношений, но о качественных характеристиках самой их природы: спонтанности, универсальности, «вписываемости» в различные социальные контексты. Р.Лемаршан так сформулировал возникшую методологическую проблему: «Переход от микро к макро-анализу требует иной логики нежели та, которая применялась на локальном уровне»27.

Вехой в этом поиске стала книга С.Н.Айзенштадта и Л.Рони­гера28: с ней дискуссия приобрела новое измерение, а это - свойство произведений, называемых классическими. Авторы рассматривают связь типа патрон-клиент в контексте всеобщего обмена как отношение, обеспечивающее контрагентов необходимыми и желаемыми ресурсами, а главное, удовлетворяющее их потребность в доверии, дефицит которого всегда ощущается в сложном и отчужденном обществе. Рассматриваемый с такой точки зрения клиентелизм из относительно маргинального теоретического предмета становится центральным пунктом, тесно связанным с базовыми теоретическими проблемами и контроверзами во всех социальных науках. В книге С.Н.Айзенштадта и Л.Ронигера дана широкая панорама бытования патрон-клиентных отношений в разных регионах и странах, определены социальные условия, генерирующие патрон-клиентные отношения, рассмотрены их символические и организационные аспекты. Для систематизированного анализа различных форм патрон-клиентных отношений авторы предлагают следующие основания: 1) конкретная организация связей и их выходов в более широкую институциональную среду; 2) степень открытости доступа к патрон-клиентным ролям, наличие или отсутствие при этом нормативных барьеров; 3) закрепление ролей за акторами - неформальное по взаимному согласию либо санкционированное церемониалом и(или) договором; 4) содержание обменов: какие ресурсы обмениваются, акцентируется при этом власть или солидарность, какова степень обязательности отношений, насколько важны моральные ограничения; 5) стабильность патрон-клиент­ных связей. Помимо типов организации, авторы усматривают генеральное различие в том, какое место патрон-клиентные отношения занимают в институциональных контекстах: либо они подчинены институциональному порядку, либо являются решающим элементом этого порядка и главным каналом обмена социетальными ресурсами.

Итак, патрон-клиентные отношения могут играть в обществе первостепенную или второстепенную роль. Данное положение, конечно же, верно, но чересчур общо. Организованная на его основе классификация (скорее, правда, не патрон-клиентных отношений, а обществ, в которых они сильно или слабо развиты), несколько утрируя, свелась у авторов к следующему: с одной стороны, общества с крепкой институциональной организацией - будь то родовая или кастовая структура, аристократическая или бюрократическая иерархия, плюралистическая демократия или тоталитарный режим, а с другой стороны, общества, в которых тоже наличествует та или иная институциональная организация, но при этом особую роль играют патрон-клиентные отношения. Вряд ли можно признать такую классификацию особо содержательной. Подобный схематизм порой приводит авторов к весьма сомнительным обобщениям и выводам. Так, феодальная иерархия, наряду с родовой и кастовой, отнесена к неблагоприятным для патрон-клиентных отношений типам социальной организации, а советский социализм объединен в один класс с американским и японским социумами на том основании, что и в первом, и во втором, и в третьем существуют современные институты, которым подчинены патрон-клиентные отно­шения.



Не отвергаю целесообразности составления глобальных схем на основе метода функциональной эквивалентности.29 Полагаю, однако, что более важно и продуктивно, не отказываясь от сравнений и обобщающих определений, понять историко-социологическую индивидуальность роли клиентарных отношений в разных цивилизационных контекстах.

Особый интерес представляет разработка в западной литературе проблемы клиентелизма в советском обществе. Западные советологи, описывая становление, развитие и развал коммунистического режима, непременно отмечают такие обстоятельства советского политического процесса как персональные клики и «удельные княжества»30. Особую роль персональных связей патроната и клиентелы в карьерах советских бюрократов подчеркивал известный советолог Т.Х.Ригби31, чей взгляд на проблему представляет попытку синтеза исторического и социологического подходов. Складывание патрон-клиентных связей, по мнению Ригби, обусловлено определенными чертами советской системы: отсутствием альтернативных путей политической власти кроме как через бюрократическую иерархию; сомнительными и скрываемыми методами найма и соперничества во властной иерархии; зависимостью служебного продвижения не от выполнения «нейтральных» правил, а от оценок начальства.32 Под редакцией Ригби вышли сборники, специально посвященные обсуждению темы клиентелизма в Советском Союзе. В основу теоретического семинара (1979) журнала «Studies in Comparative Communism» был положен доклад Дж.Уиллертона33, в котором сделана попытка идентифицировать патрон-клиентные связи членов и кандидатов в члены ЦК КПСС 1966-1971 гг. Обзор эмпирических советологических исследований клиентелизма содержится в материалах 2-го Конгресса (1983) специалистов по советской и восточно-европейской политике34. Среди работ, включенных в по­следний сборник, особый интерес представляет исследование исто­рических корней политического клиентелизма в России Д.Орлов­ского35, специалиста по истории российской бюрократии XIX - начала XX вв. На польском материале ситуацию, типологически близкую советской, рассматривали З.Бауман36 и Я.Тарковский37. Если Тарковский сосредоточил внимание на социопсихологическом анализе мотивов индивидов, выполняющих роли патронов и клиентов, то Бауман попытался определить «системный контекст», в котором укоренены патрон-клиентные связи. Автор подчеркивает, во-первых, непосредственное влияние «крестьянского происхождения» на политическую культуру коммунистических обществ, а во-вторых, то обстоятельство, что важнейшей характеристикой социалистического образа жизни остается неопределенность - доминирующая черта доиндустриальных обществ, лишь фокус неопределенности сместился от превратностей природы к капризам агентов социальной власти. В целом, западные работы, затрагивающие про­блему клиентелизма в социалистической системе, имеют преимущественно эмпирический характер - авторы подчеркивали размах и силу клиентарных связей, контрастировавшие с их официальным «несуществованием». Айзенштадт и Ронигер в соответствующих параграфах своей монографии тоже отметили парадоксальность советской практики: клиентелизм наиболее развит во властных верхах, но именно здесь он сталкивается с идеологическими преследованиями и совершенно нелегален38. Отмеченный парадокс как раз и должен быть концептуализирован: феномен коммунисти­ческой клиентарности, этот «великий немой» советского образа жизни показывает нечто существенное в исторической мутации двадцатого столетия.

В отечественной литературе последних лет советский социализм концептуализирован как эпоха становления, господства и распада тоталитарной системы.39 При этом ключевым понятием стал концепт номенклатуры, определяющий тип организации, способ функ­ционирования и воспроизводства власти в советском социуме.40 Более того, в некоторых исследованиях данный концепт приобрел телеологическое звучание: уже и дореволюционная история России представлялась историей становления номенклатуры.41 Номенклатурный социум в отечественной социологической и политологической литературе рассматривается сугубо со структурно-функцио­налистской точки зрения: как гиперорганизованная система, не оставляющая пространства для каких-либо устойчивых частных связей в сфере власти и распределения ресурсов социального могущества. Исключением является лишь эмпирическая работа М.Вос­ленского, который в своем описании коммунистической номенклатуры отметил ее клиентелистско-феодальные черты.42 Теоретическая модель «тоталитарной системы» и индивидов-«винтиков» излишне абстрактна, исторически не точна и недостаточно «социологична», кроме того, осмысление постсоветской эволюции российского общества требует уточнения представлений и о его тоталитарном состоянии.

К сожалению, конкрентно-исторические исследования тоже пока мало помогают концептуализации социального взаимодействия индивидов в номенклатурном социуме. Для «перестроечной» и «пост­перестроечной» литературы, посвященной политической истории СССР, равно как для литературы «эмигрантской», в значительной степени характерны следующие особенности: а) традиционно российская прикованность внимания к Государству, а также к противо­стоянию оному «критически мыслящих личностей»; б) стремление к широким обобщениям историософского и системного плана.43 Отношения внутри правящих верхов при этом рассматриваются как борьба идеологических фракций, политических групп и политиков, т.е. людей, отстаивающих определенную политическую пози­цию. Отход от идеологизации всех вопросов, связанных с инфраструктурой коммунистической власти и взаимоотношениями власть имущих, наметился, пожалуй, в недавних книгах О.В.Хлевнюка.44 Автор отмечает, что такие твердые сталинисты как П.Постышев, Б.Шеболдаев, С.Орджоникидзе стали жертвами Сталина не из-за политических разногласий, а из-за попыток защищать собственную автономию и престиж, формировать на вверенных им «участках работы» команды из лично преданных работников и защищать «своих людей». Не случайно наблюдавший становление партийно-советского аппарата Н.В.Вольский, чьи опубликованные в Америке воспоминания признаны ценнейшим историческим источником, столь внимателен к личным связям и взаимоотношениям тогдашних руководителей - они-то во многом и определяли «политику».45 В рамках своей концепции «партократии» и власти аппарата А.Автор­ханов отмечал особую роль «негласного кабинета» Сталина, перед «техническими сотрудниками» которого «дрожали» и «ползали» наркомы и члены ЦК.46 Тема личного деспотизма и холопской службы «Хозяину» стала главной для писавшего портрет тирана А.Антонова-Овсеенко.47 И все же в целом (особенно за рамками «культа личности»), персональные связи покровительства, зависимости и «политической» солидарности в советском обществе остаются для наших политических историков, если и не терра инкогнита, то явно маргинальным сюжетом.48

Обращаясь к сегодняшнему дискурсу о социальном содержании переживаемой нами «посттоталитарной переходности», о противоречивом становлении новой российской государственности и трансформации властвующих групп, нельзя не отметить одну его примечательную особенность. Речь идет о содержательном разрыве между прикладным анализом и прогнозированием политического процесса, с одной стороны, и его концептуализацией в категориях собственно теоретического знания - с другой. В ситуационных анализах и рекомендациях экспертных центров, комментариях политических обозревателей в СМИ, социологических рейтингах «влия­тельности» политиков, наконец, в объяснениях самими политиками своих (а еще чаще - чужих) действий - давно освоена и широко представлена проблематика клиентарных отношений: «вхожесть», «ближайшее окружение», враждующие «команды», «политические разборки» и т.д. и т.п. Больше ни о чем, практически, и не говорится, разве что ближе к выборам появляется слово «электорат». Вся эта «политика», о которой нам рассказывают, в строгом смысле слова политикой не является, ибо последняя есть сфера всеобщего - пространство общественного дискурса для согласования социальных интересов и программ общего действия. Но эксперты и обозреватели вполне адекватны - они толкуют о том, что видят. Неадекватен наш теоретический язык: как только речь заходит о «государстве» и «обществе», мы сразу начинаем рассуждать в понятиях «политический институт», «классы и социальные группы», «элиты», - то есть в понятиях, разработанных в ином цивилизационном контексте и отражающих социальное бытие-сознание иного рода - в понятиях публичной власти и гражданского общества.

Постепенное взаимное освоение социально-политической эмпирики и социально-политического теоретизирования, безусловно, происходит. Неофициальным властным отношениям на предприятии, патернализму как форме менеджмента посвящены социологические исследования С.Ю.Алашеева, И.В.Доновой, В.Т.Веденеевой, В.Е.Гимпельсона, С.Г.Климова, Л.В.Дунаевского, О.В.Перепелкина, В.В.Радаева.49 И.М.Клямкин, в рамках интереснейшего проекта по изучению социально-групповых ментальностей, концептуализировал сущностную сторону «постсоветского» сознания в понятии нелиберальный индивидуализм.50 А.М.Салмин, И.М.Бунин, Р.И.Ка­пелюшников и М.Ю.Урнов выяснили такую особенность стано­вления и функционирования российских политических партий, как сильно персонализированное отношение «к реальным центрам власти».51 Исследование форм организации бизнеса и его взаимоотношений с политическими партиями и государственной властью, предпринятое А.Ю.Зудиным, выявило особую роль «стратегий индивидуалистического типа».52 Анализируя деятельность «правящего класса», Л.Ф.Шевцова подчеркивает, что направленность и характер российского политического процесса в значительной мере определяются взаимоотношением олигархических «кланов».53 Таким образом, социологические и политологические исследования упомянутых и некоторых других авторов зафиксировали существенную особенность отечественной политической жизни - большое значение, которое приобрели в ней неофициальные, «закулисные» персональные связи. Однако такого рода частные вертикальные, квазиполитические отношения пока не стали предметом специального теоретического анализа,54 они не концептуализированы в контексте отечественного социологического и политологического дискурса.

Авторская концепция формировалась и уточнялась во внутреннем диалоге, в согласиях и несогласиях с другими теоретическими моделями и конкретными исследованиями властных отношений и институтов в современном российском обществе. Большого внимания и уважения заслуживают коллективные и индивидуальные попытки осмыслить социальное содержание новых форм российской государственности и характер их эволюции, выработать концептуальную рамку анализа, «удерживающую» (или «выдерживаю­щую») парадоксы бытования российской власти.55 Особенно важным было знакомство с работами Б.Г.Капустина, И.М.Клям­кина, М.А.Чешкова - для автора их идеи и выводы играли роль концептуальную, порой провоцирующую, но всегда значительную.

При всем разнообразии методологических подходов, концептуальных выводов, идеологических оценок, в литературе о современном политическом процессе в России можно отметить общие позиции, причем касаются они не каких-то второстепенных сюжетов, но сущностных сторон нашей общественной жизни. Отмеченное совпадение позиций можно определить в двух взаимосвязанных тезисах. 1) Существует очевидный разрыв между публичной, демократической формой правления и действительным способом отправления власти, деятельности правящих. 2) Эта не-публичная власть монополизирует социальную мощь и остается в России конституирующей социетальной силой, структурообразующим стержнем местной и общенациональной жизни.

В таких условиях понятен огромный интерес к властвующим группам: их социальному составу, механизму рекрутации, формам взаимодействия, способам реализации власти. Литература о властвующих группах современного российского общества обширна и многогранна. На этом исследовательском поле плодотворно работают Л.Бабаева, И.Бунин, В.Гимпельсон, Г.Дилигенский, А.Зудин, В.Кабалина, А.Кара-Мурза, Н.Кисовская, И.Клямкин, В.Колосов, О.Крыштановская, И.Куколев, В.Лапаева, Ю.Левада, А.Магоме­дов, Б.Макаренко, А.Салмин, Л.Седов, Е.Охотский, А.Панарин, Н.Петров, А.Понеделков, В.Разуваев, Л.Резниченко, В.Стрелецкий, Е.Таршис, М.Фарукшин, К.Холодковский, М.Чешков, Л.Шевцова, Е.Шестопал, И.Штейнберг, В.Шубкин и др. При знакомстве с литературой о социальных акторах власти нельзя не отметить чрезвычайную понятийную разноголосицу: в качестве определений властвующих в литературе употребляются такие понятия, как «(нео)но­менклатура», «господствующий (правящий) класс», «компрадорская буржуазия», «бюрократия (аппарат)», «правящая элита», «господ­ствующие кланы», а также и другие. Таким образом, в отечественной политической социологии сегодня отсутствует сколь-нибудь определенное идеальнотипическое истолкование властвующего слоя.

Исследовательские ориентиры

Уяснив научную ситуацию, можно и должно точнее сориентировать исследование.

Авторская рабочая гипотеза состоит в том, что существенную роль в противоречивой эволюции российской государственности, ее «разрывах» и «превращенных формах», в становлении современных политических институтов и деятельности сегодняшних властвующих групп играют клиентарные отношения.


следующая страница >>



Ни одного дня без доброго дела! Роберт Баден-Поуэлл (лозунг
ещё >>