Конкурс исследовательских краеведческих работ «Литературный Петрозаводск» «Петрозаводск губернский город…» - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Конкурс исследовательских краеведческих работ «Литературный Петрозаводск»... 1 111.69kb.
Конкурс исследовательских краеведческих работ учащихся 1 163.69kb.
Конкурсе исследовательских работ обучающихся «Человек. Город. 1 35.54kb.
Аминова Альбина Альбертовна 2 Зональный конкурс 1 35.48kb.
Конкурс исследовательских краеведческих работ «моё красноярье» 1 193.49kb.
Конкурс исследовательских работ обучающихся «Человек. Город. 1 251.36kb.
Конкурс исследовательских краеведческих работ «Отечество» Номинация... 1 212.32kb.
Исследовательская работа «П. К. Шарапов. Как можно больше сделать…» 1 204.85kb.
Конкурс исследовательских краеведческих работ школьников, участников... 1 240.74kb.
Петрозаводск 2008 1 229.41kb.
Сборник научных статей Петрозаводск Издательство Петрозаводского... 8 1555.28kb.
Инновационная деятельность. 2011. №4 (17). Выпуск 1 13 2256.75kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Конкурс исследовательских краеведческих работ «Литературный Петрозаводск» «Петрозаводск - страница №1/1

Муниципальное учреждение культуры

«Централизованная библиотечная система»
Конкурс исследовательских краеведческих работ

«Литературный Петрозаводск»


«Петрозаводск – губернский город…»


Номинация:

Литературная экскурсия по Петрозаводску

Автор:


Судаков Владимир Павлович

Петрозаводск 2008

«ПЕТРОЗАВОДСК, ГУБЕРНСКИЙ ГОРОД...»


Пушкинские места на Псковщине, блоковское поместье, есенинскее Константиново… Для прочих же стихотворцев столица, центр какой-то местности – всегда самая поэтически притягательная точка. Так случилось и с Петрозаводском. Его история не только краеведами описана в подробностях, но, оказывается, и в поэзии, во многом повторившей, а в чем-то и раскрасившей эмоциями и зримыми деталями поиск историков. Пример, по меньшей мере, достойный изучения.

«ЗДЕСЬ ДАВНО, ПО БОЖЬЕЙ ВОЛЕ…»

«По камням, по травам острым две реки текли, как сестры... Наши предки их назвали Лососинкой да Неглинской… (И эти речушки. – B.C.) спешили Выйти к батюшке Онегу (где заря вставала. – B.C.) Над Соломенским проливом...» Ну как в этих строках Георгия Кикинова не узнать акварельный пейзаж столицы нашего края? Но кто же первым ввел в поэзию ее образ, до сих пор трудно сказать с последней точностью. Однако начать эту поэтическо-историческую череду, думаю, надо с М.В.Ломоносова, с его неоконченной поэмы Петр Великий» (1760). Петр тропится по свежесрубленной «Государевой дороге» и что, «переходя Онежских крутость гор», проницательно видел он «из-под пера» Михаила Васильевича? «Целебны влажности», а также запасы болотного железа и меди. И царь, обращаясь к нашему краю, сказал: «Железо мне пролей, разженой токи меди: Пусть мочь твои и жар почувствуют соседи…» Так впервые в русской поэзии были названы первопричины появления Марциальных Вод и здешнего рудодобывающего производства, а как продолжение «технологического цикла» и – причина создания при устье Лососинки пушечно-оружейного Александровского завода, от которого и «начала быть» Петрозаводская (не Петровская!) слобода, ставшая добрым ядрышком города.

Далее вроде напрашивается естественная очередь нашего перводержавного поэта Г.Р.Державина? Вот и М.Тарасов в стихотворении «Державин в Петрозаводске» пишет: поэт-губернатор, «писаря дежурного покликав, Стал диктовать железные стихи». Да такие крамольные (думает писарь), за которые «императрица сгноит в тюрьме». К сожалению, утверждают специалисты, Гаврила Романович, так прославив на всю Россию «алмазну гору» Кивача, о столице края не оставил ни строчки. Более того, находясь в Петрозаводске, он вообще написал одно-единственное стихотворение, причем столь незначительное по художественному уровню (и малое по величине заодно), что его обычно и не включают в сборники классика. Зато, согласно разысканиям в архивах историка А.М.Пашкова, первый историк этого города Т.В.Баландин оказался не обделенным еще и некоторым поэтическим даром: он через два месяца после того, как Державин покинул Олонецкую губернию, в первый день 1786 года преподнес тому свою 112-страничную оду «Пролог поэмы граду Петрозаводску на счастливое состояние жителей», и ее вполне можно считать первым поэтическим произведением о столице нашего края, при этом созданным – местными уроженцем!

В начале пролога повествовалось о природе местности, где возник город, вторая строфа – об основании здешних заводов:

Петр Великий и сей страны отец...

……………………………….

Вначале Божеству воздвигнул храм святой

Высок, красен и дивен, с единою главой.

Потом разные заводы распространил.

Пушки, ядра, бомбы и мортиры лил,

Сабли, ружья, пистолеты со снаряды,

В долг ко отечественной обороне,

B страх врагов и в победу шведския короны…

………………………………………

Из уст священных имя месту рек:

«Петровские заводы будут век».
«Петровcкие заводы будут...» – еще один аргумент (если ж строго по истории, то поначалу он назывался Шуйским!) в споре, как звалась здешняя слобода: «Петровская» или «Петрозаводская»? Но я отвлекся.

В дальнейшем хронологический принцип в отношении авторов, писавших о Петрозаводске, и в отношении описываемых ими стадий возникновения и развития города входят в противоречие. Выбираю последний.


Со слов одного из мастеровых Петровского завода (имя поэта самородка осталось неизвестным) в 1893 году была записана и в 1902 году опубликована в «Олонецких губернских ведомостях» «Песня об основании Петрозаводска», повторяющая и развивающая «тезисы» Т.В.Баландина. «Здесь давно по Божьей воле Он построен в косогоре…» – начинает самодеятельный, как ныне бы выразились, поэт, далее поясняя, конкретно, как же его (точнее бы сказать, города-завода) основание происходило. Когда Петр I «Из Архангельска проездом Прибыл в этот городок (на самом-то деле «городок» строился вслед за заводом. – B.C.), Увидал воды исток, В Божьем храме помолился И тотчас... Отдал свите он приказ, Чтобы смерили сейчас Островок и в речке воду, - Нужно место для заводу... И рукою показал: «Благо, лес есть и вода. И кругом везде руда. Мы запрем плотиной воду (чтобы отдавала свою вольную энергию в человеческие руки - двигала механизмы. - B.C.)... Из Сибири для завода Мастеров он приказал (перевести сюда. - B.C.)... В исполнение указа Завод строить стали сразу... И по речке Лососины Выше сделали плотины... Все исполнили, свершили. В скором времени курьер в Москву-город прилетел... (И царь ответствовал, что приедет. – B.C.) чрез полгода На открытие завода... (Государь, исполняя обещание. – B.C.) He замедлил... явиться... Народ жмет и давится... Шло начальство со двора, Закричали все «ура»! Царь приветствует народ. Прямо в Божий храм идет (на молебен с генералами. – B.C.)... А из церкви царь-отец Пошел прямо во дворец... (где отобедал, после чего явился на завод. – B.C.) и отлил сам пушку славно... И теперь она стоит На дворе, в заводе том Под устроенным шатром...»

В своеобразное (материал тот же: легенда об основании города) соревнование с историком-поэтом и поэтом-мастеровым семь десятилетий спустя, вступил профессионал из Ленинграда Лев Куклин. Он писал, что-де вблизи «пустынного Онего» «в болотной ржави, скоплена веками, Пузырилась железная руда», и «Скопец-монах» (? - B.C.) про то Петру поведал. И чтоб сломать хребет (? - B.C.) надменным шведам», царь повелел «быть Онеге славной (возможный вариант имени города? – B.C.) новым градом! Чтоб Петербургу стал он младшим братом, Державе нашей – верный арсенал! И шел мужик с Кеми и Черной речки...» Далее речь о собственно (конечно, мифологизированном) моменте закладки града столь любимым интеллигенцией всех времен первоимператором:...

На молодую елку

Царь, крякнув, нахлобучил треуголку

И одернул раззолоченный камзол,

И встал под небом в северном сиянье...

А ну-ка, в ком душа горит живая? –

И в три удара в грунт вогнал он сваю.

С того и начат был Петров завод...

(«Рождение Петрозаводска»)

Это, конечно, повторяюсь, легенда: первый камень (как он выглядел тогда – в виде сваи или чего другого?) в основание завода заложил князь А.Д.Меншиков, который впоследствии и следил за его строительством, а Петр больше лишь инспектировал ход дел, наезжая на лечение в Марциальные Воды. Лишнее доказательство этой роли Александра Даниловича: в главном городском соборе, Петропавловском, один из приделов посвящался святому Александру Невскому – «в честь Первостроителя»!

Попутно: всесторонне, с домыслами, и повторяя друг друга, поэты описали приезд в Петрозаводск и первого императора России, и первого губернатора края, а вот о посещении города лучшего русского генералиссимуса А.В.Суворова странным образом не помнят.


Ссыльный петербуржец и поэт Федор Николаевич Глинка, описывая местность, практически имеет в виду время, когда он сам находился в Олонецкой губернии. В его «Олонецком» цикле есть даже «Петрозаводская руна», дружеское послание финскому ученому А.Шегрену, который познакомил его с карельским народным творчеством, но в ней о самом Петрозаводске – ничего. Столь щедрый на описание края (особо густа его географическо-поэтическая сеть, накинутая на ближние окрестности губернского города), самого города в стихах он, привыкший к виду столиц, как бы и вовсе не заметил, довольно свысока оценив его в прозе: мол, скучен и т.д. Может, потому что имел в глазах неистребимый образ северной столицы, откуда и был выслан. И в «диком краю» увидел прежде всего величественную, неизвестную ему по остальной России, природу и вольного, «естественно-природного» (нецивилизованного, простите) человека? Лишь единожды, в поэтической повести «Дева карельских лесов», он сказал несколько слов об Александровском заводе:

Гремит!.. А тучи не видать!

Откуда этот гул несется…

«Мой друг! то верно на заводе

Орудий проба!»

Конечно, теперь все знают, что место, где тогда опробовали на прочность пушки здешнего производства, – район улицы Пробной, в своем имени сохранившей историческую память. А завод в повести мелькнул и другой раз, уже печальным фактом: «На Александровском заводе Заказан камень гробовой...» Градообразующее предприятие, куда еще идти по такой нужде? – совсем как в недавние времена!

Да, еще Маша, одна из его героинь, «Была на берегах Неглинки. И воду, верно, там пила...», однако в «глинковские годы тот родник (о чем в примечаниях пишет сам поэт) находился вне официальной границы стольного града: «Речка Неглинка протекает подле нынешнего губернского города Петрозаводска. Из ключа, подле оной, весь город пользуется водою».

Тот ли это и ныне почитаемый петрозаводчанами родник, что пробивается


из-под склона левого берега сей, одной из «градообразующих», рек в районе бывшего трамплина и теперешней таможни? Кстати, еще недавно это место звалось Сенаторкой. Почему – кто знает? Или речь о другом роднике, менее известном горожанам, – на правом берегу Неглинки, у самого ее устья?

Глинка говорит и о блаженном Фаддее, который жил «в маленькой хижине, на север от Петропавловского («Высок, красен и дивен, с единою главой») собора». (Но - опять же не в стихах, а в комментариях к ним.

Проведший в Петрозаводске свою гимназическую юность (1817-1821) поэт Владимир Григорьевич Бенедиктов о Петрозаводске высказался иносказательно, но прозрачно в стихотворении «К товарищам детства» (1841), посвященном, кстати, здешнему педагогу, директору гимназии Троицкому:

Где вызваны громы работы чугунной,

Как молотом Божьим – десницей Петра…

Там, други, по милости к нам провиденья

Нам было блаженное детство дано...
В конце прошлого века «самодеятельный» поэт-журналист Ф.Шишмарев пишет о друге детства, заслуженном артисте императорских театров Н.Н. Ходотове: «На севере суровом, в Петрозаводске дальнем... В театрике домашнем... _играли водевили...» Но это уже явное личностное заужение образа города.

Но мы возвращается к своим авторам, тем более что практически все краски на рисунок (данный авторами XVIII-XIX веков, особенно поэтом-мастеровым) нанесли именно они.


МАРИИНКА-ГОЛИКОВКА-СЛОБОДКА

Поскольку в центре внимания автора-самоучки было возникновение завода, то сам городок он обозначил лишь отдельными штрихами, зато самыми главными, которые «легли в основание» многих стихов поэтов-потомков, вплоть до наших дней: косогор. Лососинка с плотинами (и Неглинка – добавка Глинки), завод, храм и царский гостевой дворец. Добавить к ним возникшие позже и потому досоветскими поэтами неописанные – окружающий дворец сад, правобережную рабочую слободу Голиковку, левобережную респектабельно-чиновничью Мариинку и – историческое ядро Петрозаводска налицо. Дело за временем, когда оно, как ствол кольцами, стало обрастать окраинами, в итоге явившись в современном облике.


Затем Петрозаводск надолго исчезает из поэзии, вынырнув лишь в советские годы», и первым, кто вернул его, был Ялмари Виртанен. В конце 1921 года он переехал сюда из Петрограда и уже следующим годом датировано его стихотворение «Петрозаводск в золоте луны». Но если уж опять хронологический принцип применить к самому городу, то первым надо поставить – социальный, революционным духом просквоженный, из-за «классового» взгляда несколько односторонний в оценке, однако такой зримо-объемный – образ, созданный в детстве переехавшим с семьей сюда Александром Ивановым. Прежде всего, его и посейчас непревзойденный и часто цитируемый «Старый Петрозаводск»:
Когда, покинув темный бор.

Влетала тройка в Сулажгору,

Я видел - каменный собор

Белел внизу в ночную пору.

Петрозаводск, губернский город.

Десяток каменных домов

Да на базаре пьяный говор,

Да скука темных вечеров.

С мелодией простой, не новой,

Пастух по улицам пройдет,

И промычит в ответ корова

У губернаторских ворот…


Легко определимый центр города (один из тогдашних базаров находился на пристани, другой на Сенной площади, возле Гостиного двора), его Круглой (нынешней Ленина) площади, с которой в бронзовом обличье памятника «Петр смотрел суровым взглядом на заводские корпуса». При этом автор сообщал, что рукой Петра «в чугунной книге Записаны число и год: «...Здесь будет выстроен отныне Чугуноплавильный завод» Историческая ошибка: бронзовый император, чье изначальное место на Круглой площади, не мог оттуда видеть «заводские корпуса», расположенные много ниже по течению Лососинки. А если он глядел отсюда на корпуса Александровского (Онежского) завода, что зрительно естественно, то не мог отдать приказ его «выстроить», так как здесь производство возникло много позже смерти Петра I. Недаром эту строфу о «записи» А.Иванов впоследствии изъял из текста. Но продолжаем повествование.

Ниже Петра-памятника «Шумит река, разрезав город Своим теченьем пополам. Направо – ругань, драки, ссоры, Налево – смех нарядных дам...» Мариинка и Голиковка увидены поэтом – из окон, от крыльца родительского дома, стоявшего примерно там, где ныне памятник воинам и партизанам Великой Отечественной. «Во тьме неосвещенных улиц На правом берегу реки, В грязи и мраке утонули Запуганные бедняки. Гуляла в праздник Голиковка, Звучали песни невпопад. И парни пьяною походкой Шли на закаменских ребят...» Поясню со слов старожила – своего тестя. Закаменка, если смотреть от расположенной за Левашовсим бульваром новой Слободки (квартал исторических зданий!) – а, кстати, на верхнем, по склону от залива, краю ее некогда лежал огромный валун – находилась высоко, в районе теперешней улицы Шотмана и тянулась до теперешнего железнодорожного вокзала. Продолжу цитировать А.Иванова. Провожая усопших, «родичи шагали Через Неглинку, на погост», который и ныне спит возле уютной деревянной Екатерининской церковки.

Довольно подробная панорама, а присовокупить, что еще «смотрела косо Печальной тенью каланча» («пожарка» тогда размещалась «напротив универмага «Карелия»-маркет»), и другие драгоценные для нас детали прежней жизни!. Но поэт, не остановившись на этом, расширил картину до цельного, личностно-исторического, полотна: «Стоял бревенчатый домишко На берегу, над быстриной, И жил в том домике мальчишка...» – несколько слов об отчем гнезде и о себе! То же время, попутно, реконструирует Иван Костин; «По Военной (теперь Федосовой. – B.C.) ходят рекруты... Слободской кузнец по младости... под гармонь пустился в пляс...»

Следующая из главок «петрозаводской хроники» А.Иванова логически (для тех лет) называлась «Петрозаводск семнадцатого года». Вспомянут и «слепой гармонист», которого «вся Слободка знала», и «пожар на Онежском заводе (Тогда Александровским звался завод)...», а будущая «национальная» наша республика названа еще, естественно, – «Олонецкий край». Поэт позже продолжал писать другие стихи-главки своей хроники и отдельные стихи, фиксируя очередные изменения в облике города, но – по порядку...

Тональность и угол зрения А.Иванова воспринял Борис Шмидт, который перебрался в Петрозаводск из Ленинграда сразу после Великой Отечественной войны, и в его «городе на берегу Онего» – тот же социально-исторический образ столицы края (кстати, оба этих поэта видели в Петрозаводске эдакий Санкт-Петербург в миниатюре, сквозь некрасовскую призму): сюда прибывает с инспекцией (1790-е годы) А.В.Суворов, а «В центре: камень присутственных мест, Львы разинули ржавые пасти - Челобитчика враз загрызут?»

Эта же тема и в стихах Марата Тарасова «Державин в Петрозаводске»: поэт-губернатор «подошел к окну» и видит, как «С звериным поворотом головы Голодные в него впереди взгляды, Разинув пасти, бронзовые львы...» Те же звери остановили взгляд и ленинградца Всеволода Рождественского, описавшего приезд в Петрозаводск Державина: «Два льва крыльцо мне сторожат, На тощих пуделей похожи...» Почему ж «похожи»? Внешним видом совсем нет, вот по размерам... Мелкособачьего роста цари зверей на Круглой площади и ныне ощериваются на праздно и с челобитьями идущих.

«На самом берегу залива, Почти по пояс в лебеде, Стояли, выстроившись криво, Дома в Петровской слободе...» – вторит А.Иванову и Б.Шмидту М.Тарасов («Наш город»). Он уже в полную параллель первому описывает центр, где – речь о той же, действительно круглой, площади: город «брал живые души в клещи Двух губернаторских ломов...» Нерасчетливое, как сейчас выяснилось, решение образа: поставленный тут, на месте Петра, гранитный Ленин (о чем сам М.Тарасов еще в 1953 году «объявил»: «В центре города памятник Ленину есть...») смог ли «разжать» эти «клещи» или таковых и не было? Попутно; вскоре центром стала считаться квадратная площадь Кирова, бывшая Соборная.

ОТ ПЕРЕЛОМА ДО ПЕРЕЛОМА

Некоторые местные обстоятельства начала революционного 1917 года можно отыскать в стихотворении «Февраль» того же М.Тарасова (например, о том, что был кинотеатр «Триумф», на месте которого ныне Национальный театр). О конце этого переломного в судьбе России года - в поэме Б.Шмидта «Ленинская коммуна» («B Олонецком губсовете Из Питера ждали известий. В замерзшие дули руки и ладони И души махоркой грели...»). Время гражданской войны из поэзии тоже практически выпало, разве что о нем мельком вспомнил Тайсто Сумманен (о боях на Сулажгорских высотах) и чуть подробнее писал в поэме «Петр Анохин» М.Тарасов. Его герой подъезжает на поезде к городу: «А в муть окна вползала надпись. Четко, без ера на конце: «Петрозаводск». Он идет по городу, и ему: «У каланчи, что издавна знакома, Рабочий попадается патруль…» В главе «На Онежском заводе» говорится о «Гуденье домен дедовских», но при этом «звоны наковален из цехов Перемежались с гомоном заречных Неистовых вечерних петухов…» Неясно, петухов с Мариинкн, что ли? В момент установления советской власти «рабочие колонны Прошли по Мариинке, штык к штыку, И буквы «Александровский казенный» С ворот завода рухнули в реку...» (дотянулись ли?). Но началось наступление финнов, навстречу которым вышли красногвардейцы и Петр Анохин с ними. Заняли позиции, и главный герой поэмы «взглянул вперед с бугра – В переплетенье проволоки ржавой (?– B.C.), Как в перекрестьях линз, – Сулажгора…» А затем в город приезжает Я. Виртанен...

«Мерцает мягко зданий белизна... Гладь озера луной озарена... Чуть дальше – Летний сад и шум порога...» и «Пруд опоясан лунным кушаком, тиха вода, и за мостом, пониже, гремит падун, и хлопья пены нижет на пальцы ивы в парке городском...» – отрывки из разных переводов его «Петрозаводска в золоте луны» (кстати, падун – забытое ныне слово). Их совмещение вольно или невольно (переводчикам зазорно повторять друг друга) фиксирует переходный этап в городской биографии: еще дореволюционный, с петербуржским намеком в имени «Летний сад» и уже советский «парк городской», где, однако, еще существовал тот – петровских времен – пруд. А высоко высящегося рядом здания Святодуховского кафедрального собора – был взорван на исходе 1930-х – пролетарский поэт «не заметил», да и не дали бы заметить.


«Увенчанный горящим нимбом Июльских скверов и садов… И я люблю тебя таким вот – … Авто, газетчиков крикливых…» – это Н.Грибачев о проспекте К.Маркса. «Увидишь конные повозки На мостовых в былые дни. Потом кургузые машины, Порой вздымающие пыль», – Н.Федоров.
Предвоенное время отразилось и в стихах А.Иванова и С.Уманца. Станислав написал о 1920-х годах: «По речке по Неглинной, По Лососинке лег Петрозаводск – старинный губернский городок». Как видим, Неглинка, названная еще по-старому, уже – городская река. С.Уманцу время написания стихотворения «Зарецкие парни» (конец 70-х – начало 80-х) позволило увидеть петрозаводские церкви: «На улицах трава... За окнами – герани. Собаки во дворе. За окнами мещане... поют, зовут к вечерне, Зудят колокола…" Тут мещане – понятие отсталости, в духе недавнего советского прошлого. Но, осуждая тихость городка, автор милое ему место все же искренне пожалел: «О, зарецкие парии… Ах, улица родная, еловые мостки!» Трава на улицах – худо, еловые мостки – драгоценная память.

Иванов, говоря о 1930-х годах, уже видит и перемены: на Oнегo «Где-то звенят лебедки... И проплывают... Яхты (! - B.C.), баркасы, лодки, В лодке - баян, И песня - что надо!..» («Весна», 1934). Дальше больше: возле железнодорожной станции, где «перегретый кипяток", "Ждал у выхода громадный пятитонный Первый в городе автомобиль "Сиброк". Далее лучше процитировать строфу из его стихотворения "Две встречи" (1936) полностью, ибо она знаменательна - в ней достижения, надежды и пафос последних мирных пет:


И сигнал автобусной сирены

Эхо далеко несло вперед,

А над городом спокойно реял

Первый пассажирский самолет.


Прочие поэты больше обращали внимание, в основном на глубинку республики, еще больше – на Кольский Север, и даже военное лихолетье, щедрое на трагическую фактуру, не нашло своих авторов; "И Сулажгорские высоты, и труд, и сорок первый год...» – так пунктирно от гражданской до Великой Отечественной обозначил время М.Тарасов, а о драматичном уходе барж с эвакуируемыми жителями писали Т.Сумманен и Александр Валентик. Только радость возврата вновь вернула в поэзию образ города – устами тex, кто был в эвакуации: «Как тосковал я о садах густых...» («Петрозаводску», Тобиас Гуттари).

РАЗБЕГ ПРОСПЕКТОВ

Первым тогда в глаза бросался разор: «Нет прежней красоты, былого нет веселья, Сквозными ранами глядят проломы стен...» («Возвращение», Михаил Сысойков), «...ты лежал среди развалин. Колючкой мертвой лагерь окружен. На кладбище крестов ряды густые. Весь город вражьим пламенем сожжен (как известно, наши части, уходя в сорок первом, сами подожгли, но – идеологические легенды-наветы времени! – B.C.). Травой покрыты улицы пустые…» («Петрозаводску», Т.Гуттари), «Опять я вижу милый сердцу город... Гористых улиц вижу вновь изломы. Тенистый сад над шумною рекой. И елка у прадедовского Дома... Но город стал иным... Домов не вижу многих, Шесть лет назад оставленных здесь мной... Вот груда кирпичей разбитых... поросшая крапивою густой...» («Возвращение», Юлия Hиконова), «Tycклo кое-где, огни горели... Провода беспомощно висели Вдоль разбитых улиц и дорог...» («Возрождение», П.Федоров).
У А.Иванова драма утрат не только обща (разрушен почти весь город!):

«Я вспоминал простор широкий твоих бульваров и садов».

Она, и личностна:

Я наклонился низко-низко

Над Лососинкою-рекой,

И в домике, до боли близком,

Я двери отворял рукой…

Но дом был пуст. И не журчала

Река. Она немой была

(«Стихи о Петрозаводске»)

Даже река онемела… Но надежа возродить столицу, страну была такой мощной и общей, что ныне и не снится: «Ты вырастешь вновь у синих вод. Скажи: не сказка ль жизнь твоя вторая?» (Т.Гуттари).

Быстрое восстановление города, приращение новых окраин отразилось в стихах, естественно, с иным «душевным знаком»: «Но вижу я и свежие стропила Вокруг домов, растущих с каждым днем. И слышу я, как распевают птицы Над пахнущим смолою сосняком. А вот еще десятки новых зданий Из кирпича с окраской под гранит…» (Ю.Никонова, «Возвращение»), «Не узнать Петрозаводска – Стал хорош, как жизнь сама. Здесь цемент, Кирпич, известка Превращаются в дома… И растут дома-громады Там, где были пустыри (и очередной дом-новостройка с паркетом на полах, «Паровое отопленье! Ванна! Газ! Водопровод!..», находится там, где. – В.С.) – «рядом школа и кино… Две витрины, а над ними Мы читаем «Гастроном». Будут все дома такими В нашем городе родном…» - поэтическая (для газеты) заметка П.Федорова «Новый дом», написанная явно под влиянием знаменитого «Рассказа литейщика Ивана Козырева о вселении в новую квартиру» В.В.Маяковского. Живописуется же, вернее всего, строительство и сейчас известного здания со «стодевятнадцатым» магазином напротив кинотеатра, или что он из себя сейчас представляет, «Победа». Мечта поэта. В те годы она реально воплощалась. Сейчас, вроде, тоже «точечно» строят, но…

То стремительное время – и в стихах Б.Шмидта (поэма «Заря пламенеет», 1953-1954) и Я.Виртанена («Письмо с пути»). Реальное и одновременно символическое утро, лирический герой Б.Шмидта оглядывает город сверху. Уже не из «въездного» предместья Сулажгоры, как А.Иванов (прежний Вытегорский тракт обошел этот район понизу), а – как и все поэты потом – со скальных высот у телецентра: «панорама. Как на ладонь легла. От Перевалки на Кукковку, К Соломенскому шоссе Снуют огоньки…» А спустившись вниз, он видит, как вытеснивший – революционер революционера! Отрицание отрицания! – Петра 1 Ленин «С высокой трибуны… Встречает приход зари…» Герои поэмы, естественно, работают на ОТЗ («В конторе Чехонина…»), а учатся «Вечерами в Пединституте…» Подмечено, что на Калинина – в доме онежцев Просыпается Калачев (один из героев поэмы, бывший помор, кстати. – В.С.)…»; что в городе появилось среди прочих и кафе, «Нежно названное «Снежинка», а один из героев даже «Читает «Онежца» Свежие гранки (заводская многотиражка, кто не знает. – В.С.)…» Ну что ж, так оно и должно было быть, ибо «На башне почтампта Московское время Показывают часы…»

Еще более напориста муза Я.Виртанена. Отметив мимолетом, что «отрезан от города ныне льдом Радость дачников – Берег Бараний…», она с радостью видит: «По соседству с вокзалом высится дом, Он поднялся совсем недавно (можно попробовать угадать, о каком здании речь. – В.С.)…» А в будущее и вовсе глядит оптимистично: «Мы асфальтом ухабы зальем твои, Мы направим по трубам воды, Много быстрых троллейбусов вышлют тебе Нашей родины щедрой заводы…» Уже начала смущать куда-то отъезжающего автора (его музу?) старая железнодорожная станция: «Ах, но станция, станция Петрозаводск! Ты стоишь как старушка, слепая, Ты не видишь веселых, больших перемен, Дремлешь, дряхлая, полуживая. Недовольно от станции взгляд отвожу...» Единственное темное пятно на светлом лике столицы края – это. Впрочем, уже строится новый вокзал. И вообще «Если бы не было алых зорь Октября, Чем бы стал этот, юноша-город? Тунеядцев добычею. Грязным селом...»


Спокойно лиричен Николай Лайне («Петрозаводск»); «Стоя на скалистой крутизне... (вижу. – B.C.) Зелень сосен. Алость кирпича... Город, подбегающий к волне, Рыбаков, идущих по причалу…» Он еще сверху осматривает кварталы, а Авдышев уже спускается вниз, в самую гущу городской суеты»:

Проспект. Асфальт. Шуршат чуть слышно шины...

Гудит Онежский. Первые машины

Подвозят к «Гастрономам» свежий хлеб.

С проспекта Карла Маркса (Мариинка! – В.С.) посмотри:

Едва затянут дымкой голубой,

В багрово-алых отсветах зари

Петрозаводск встает перед тобой!

Тема громко работавшего тогда ОТЗ, нового вокзала и порта трогала многих. М.Тарасова («Приветствуют тебя электрокары и радостно гудит Онегзавод...» («Сверстнику», 1950) А.Иванова, назвавшего Петрозаводск «столицей лесной стороны» – «Рокочет Онежский завод, Гудят поезда у вокзала...» (1952); Н.Федорова – «Мы с тобою снаряды точили когда-то… На лесные делянки идут трактора…» (1960-е); Юрия Башнина – «В порту грохочут якоря... Молодежь спешит к Онегзаводу…» (1957).

«В губе петрозаводской ледокол уже ломает старый лед метровый. Отдав швартовы, тонко прокричал, Как пена белый, пароход «Джамбул», – это уже авдышевский («Город мой») взгляд вовне города. Не мог не заметить сего любимого в те годы петрозаводчанами суденышка и Иван Демьянов: «К шумной пристани Петрозаводска Прислонился пароход «Джамбул!» («На Онежском озере»). Этот пароходик еще раз мелъкнул в стихах И.Демьянова: «Саженцы – на палубе «Джамбула»... Вот землица. Черту лишь на стул она годится...» («Сад над Онегом»).

Речь не просто об озеленении дачных участков на Бараньем берегу, она – об устройстве знаменитого Ботанического сада на соседнем Чертовом стуле: идея садоводства на Севере тогда была весьма популярна актуальна – «Мы посадим в тундре сад...» (Нина Островская, «Куманика», 1959).

Рост города – общая для многих тема. «Петрозаводск... Какая малость! Приличных улиц – только две..», – несколько свысока обронила в одноименном стихотворении Елена Николаева, но тут же и поправилась: «Заняв собою весь квартал, На месте стареньких хибарок Домище новый вырастал...» Павел Руденко тоже замечает «высокие крыши Петрозаводска» («Другу поэту»,1952). «Было время, позавидуй – какая жизнь, какой итог», – восклицал М.Тарасов «Наш город»), перед таким выводом делая и моментальный снимок Петрозаводска: «Проспекты светлые раскинув, Машины движешь день-деньской, витрины сотен магазинов...» Так же по-журналистски конкретен и О.Мишин: «все больше в нем аптек и гастрономов...» («Мой город).

Конечно, в центре поэтического внимания и городской центр с его парком: И вдоль бурливой Лососинки – в Онежском пapкe, там и тут Белеют девичьи косынки, И платья розами цветут...» (М.Тарасов, «Наш город»), «Оркестр в Онежском парке вальс Играл для нас двоих...» (А.Титов, «В Онежском парке»), «Вечер. Яркими огнями Драмтеатр освещен… Площадь Кирова…» (та самая, Соборная, где стоял Спасо-Духовский собор. – B.C.). Левее тихо дремлет Летний сад... Стадион в огнях…» (Юрий Чепасов, «Семья»). Как, однако, был популярен тогда ныне внеразрядный ПКиО! «Широко озеро дымится, шумит Петровский старый сад... Глядит карельская береза везде у окон и дверей...» – уже и гости (Петрусь Бровка, "Край карельский…», перевод Дмитрия Осина), правда с известной «проезжей» идеализацией, замечают Петрозаводск.

Если Ю.Башнин в 1957 году еще пишет «по инерции» о гранитном Ленине («вождь с шапкою в руке глядит вперед Орлиным ясным взором… Всю Отчизну видит вдалеке…»), то Александр Волков двумя годами позже – уже о бронзовом Кирове, «рядом стоящем в строю». Сергей Миронович, как некогда Петр 1, указует на завод, высясь на «соей» площади:


…глазами обводит,

и театр, и Онежский завод,

где с конвейера гордо выходит

исполинский лесной вездеход,

телевышку и герб над вокзалом…

(«Сочинение на тему»)

Двум, тоже бронзовым, теоретикам марксизма (кстати, почему не «марксизма-энгельсизма»?) вовсе, исключая шутливое стихотворение Н.Федорова, не повезло в поэзии, лишь народ прозвал их «рунопевцами» за характерные позы. Нет везенья и задумчивому Пушкину. Лишь тот же А.Волков увидел его: «Улица Пушкина. Памятник Пушкину…», который «Руки скрестил на груди…». Не говоря уже о гиганте О.Куусинене, отвернувшемся от городских забот, отошедших от него давно. За эту его «дальнозоркость» памятник петрозаводчанами прозван «рыбнадзором». Пушкина же молва не тронула.

Прочно входит в поэзию Неглинка, которая тогда ныряла не в трубу, как сейчас: «Пускай ты не велика… под железнодорожный сворачиваешь мост…» (О.Мишин). Есть и у А.Титова стихотворение «Неглинские сосны». Но и в междуречье Петрозаводску становится тесно, и опять же А.Иванов в стихотворении еще 1949 года «Весеннее» отразил тот рост вверх по «городским» рекам: «Поднимусь на гору что «Курганом» Называют жители вокруг…», а позже – и закладку второго индустриального гиганта столицы, известного как «Тяжбуммаш» («Рождение завода», 1961). О.Мишин зафиксировал и повышение ранга бывшей лесовозной дороги обочь Перевалки («Улица «Лежневая дорога»), а Ю.Чепасов и вовсе рождение новой: «Она пришла на эту просеку…» («Улица Зеленая», 1967). Там, за Зеленой, появился и Радиозавод, но поэты не успели увидеть его.
ЧАСЫ НА БАШНЕ ВСТАЛИ ВДРУГ…»

В цикле 1962-1964 годов "Петрозаводское лето» А.Иванов продолжил свою хронику, начав с первых послевоенных лет («руины в городе родном….»), еще раз вспомянув, что «Когда-то здесь шагало детство, Стоял над речкой отчий дом...» Не забыл старый поэт и «свои» городские окраины: «На краю Слободки Домишко светится окном. После войны он был находкой. А ныне тесно стадо в нем…» Но вот и перемены – на краю вольной Закаменки появилась площадь имени Ю.Гагарина с новым вокзалом: «Площадь новая эта… И не шпиль над вокзалом – Рвется в небо ракета...»

А.Иванов умел и воспеть новизну, и оценить прошлое. Не отмахнулся двумя руками от былого и М.Сысойков, который с благодарностью вспомнил «старенький бревенчатый» («слепая» станция Я.Виртанена) вокзал, где все вокруг ностальгически «заросло крапивой, лопухами». И прежние годы ему видятся не так мрачно, как предшественнику: мимо «Пролетки, бубенцами заливаясь, Летели по булыжной мостовой (не одни ухабы, выходит, имелись на улицах! – B.C.), И первые авто здесь красовались С примчавшейся «Полярною звездой»... «Отчего такое теплое отношение? А оттого, что деревянный вокзал «Меня радушно в День Победы встретил Одним, зато целебным кипятком...» Теперь-то стоит «каменный, со шпилем», а здесь «Товарный» – вывеску прибили И кто-то старый колокол, убрал...» («Старый вокзал», 1963).

В этом, еще робком, столкновении оценок минувших времен уже наметилось замедление разбега времени, успокоение его, даже, часто, – остановка:

Нехотя качая шатунами,

Раздувая ноздри налегке,

Паровозы сонными слонами

У депо трубят невдалеке.

И на всю округу

От вокзала

«Зорька пионерская» слышна...

(Ф.Нафтульев, «Утро»)


Дома притихли сонные,

Насупясь, как сычи.

Но будки телефонные

Опять не спят в ночи...

(О.Мишин, «Будки телефонные»)

У О.Мишина в стихотворении «Снег на пушках» у орудий, собранных возле музея (помните: «И теперь она стоит На дворе, в заводе том Под устроенным шатром...»?) некогда, в поры державных испытаний, «ушли колеса в землю". Прямолинейная, но многозначительная деталь. В центре города, считает поэт, происходит «диалог огней», когда «Русский театр и Финский театр огнями в ночи говорят», где «мигают... телемачты огни огнями маяков и судов», а «Содоменский берег до Ключевой лучами огней достает».

Так, исторический центр чувствует себя, кажется, неплохо. Но у поэтов явно начинает перевешивать тяга – выйти за его пределы. Вот и Рейо Такала это почувствовал: «В центре города, на пруду (то уже иной пруд! – B.C.) Между двух оживленных трасс Утки плавают на пруду, Не боясь удивленных нас. Лососинка, моя река, Ты пригрела усталых птиц...», «Вчера ноябрь метелью ранней Оповестил зимы приход. Ушел сегодня на Бараний С последним рейсом теплоход... Тебя на Зареке встречаю...» Попутно про новые пруды-водохранилища на реках: особо популярным стало одно из них, на Лососинке, даже получившее свое персональное имя – Лобан. Илья Симаненков: «Как ей (лыжне. – B.C.) легко соединить На время дружбой нежною И хохотушек-слюдяниц, И пареньков с Онежского...» И Борис Шмидт уже заметил «Ивановские глыбы-острова». А Авдышев (не забудем, что он еще и художник-график), еще продолжая гордиться энергичным «индустриальным пейзажем («Над Петрозаводском – руки кранов, Всюду новостроек корпуса…»), главным-то для себя считает, что «Комета» ушла «За Ивановские острова», ибо «Там, за ним, – родное Заонежье...»

Душевный «исход» из города повсеместен: одних стихов о Марциальных Водах написано столько, что впору (как, впрочем, и о Кижах, Валааме, Киваче) издавать отдельные – и любопытные бы получились! – сборники. А что Косалма, помнит ли еще о Муромце-Заонеге? Нет, стала дачно-туристическим местом. Вот и герой Дмитрия Свинцова хотел сбежать с любимой в Косалму. Впрочем, теперь некогда привлекательная здешняя турбаза приказала долго жить – без нее.

Уже намечается и некий надлом чувств: «Это местечко Соломенным звать – сломано что-то в названии этом...» (Александр Веденеев); «Ни чистых вод, ни песен, ни ремесел Отказники от отчества не чтут, И речка Лососинка без лосося...» (Валентина Горелова). С треногом вей с детства поворот – я вновь в Соломенном. Из церкви слышу перезвон, опять отстроенной... Я вижу, как паром идет по Логма-озеру, и заводской гудок плывет, плывет по воздуху… И дружно в лодке всей семьей поем про ландыши... Где Майку-козочку пасла на дальнем пастбище, теперь родители лежат на тихом кладбище. Ряд лодок, старенький причал стоит просмоленный, начало всех начал – в родном Соломенном...»

О.Мишин тоже подустал уже от суеты и шумного центра: «Люблю городские окраины... (где. – B.C.) крыши окрашены В малиновый утренний свет. В лазури купаются ласточки, Сверкает роса на дровах. Совсем как в деревне, горластые Кричат петухи во дворах. А где-то калиткою хлопнули... Простые дома деревянные с болотом затеяли спор... И твердою поступью каменной За ними сам город идет» («Городские окраины»). Потом поэт осознает, – как именно «город идет», что несет эта его поступь. А пока...

Пока у него начинает просвечивать легкая тоска о 50-60-х: «Здесь когда-то у Неглинки автостанция была. Здесь фотограф делал снимки и реклама в тир звала...» и слышались «звоны дальней карусели». Для тех, кто не знает, о каком конкретно месте речь: на улице Анохина, в благоустроенной под сквер излуке реки, где «теперь вокруг – аллеи и скамеек чинный ряд». Ностальгия сменяется умиротворенностью: река уже «поэтами воспета, еще нарядней стала ты: среди бетонных парапетов бежишь под легкие мосты. Красиво падаешь с уступа...» (и далее течет «мимо старого трамплина»)... И все же – окраины. Из которых, по точному определению Анатолия Передреева. «И города... не получилось, И навсегда утрачено село».

Вторые рамы ставит Перевалка... – подхватил спокойную ноту в городской «многоголосой оратории» И.Костин. О.Мишин, описав одну из конкретных перевальских улочек («тротуары деревянные», «в дворах полощется белье», «кот на крыльце» – «На улице Чапаева»), замечает в окраинах и другое: «Дома окраинные. Тихие дворы. Кусты малинника. Метелки иван-чая. Природы пригородной скромные дары: овсянки свист и ручейка журчанье...» Однако не все уже здесь так благостно: там – «В мазутной ветоши среди бетонных груд... Сиянье клеверов меж проржавелых труб...» Да и тихих, старых низеньких окраин-то осталось мало – город оброс высокоэтажными безлико-безродными микрорайонами (планировались как временные!), которые к общей истории-судьбе Петрозаводска прилеплялись лишь посредством перетягивания на себя прежних названий поглощенных ими пригородов: Кукковка, Древлянка, Ключевая (жаль, имя Петушков не закрепилось, растворилось в последнем). И «Там, где раньше жил ты на окраине, где барачные видел сны (Н.Федоров еще вспоминает, что на месте новой Кукковки он собирал бруснику. – В.С)… Здесь тебя никто не узнает». Один из драматических итогов «прогресса»… «Датскую» поэзию – стихи, писавшиеся многими о празднованиях Дней Победы, Первомая и т. д. – опускаю, хотя там немало и городских деталей-штрихов; о том же Первомайском проспекте, опять же о памятниках... Например, стихи Павла Шувалова: «Сдувая пыль с печальных плит у Вечного огня, не потревожьте тех, кто спит за вас и за меня», – ясно о чем. Но и о бывшей тут прежде Детской горке, с которой скатывались в Ямку на санках и прочем целые поколения детей и молодежи.

Другой итог «прогресса» – задним числом, но фиксация давних перемен в облике города и очередной слой (наплыв) сожаления об этом:
Старый город порой окликает

Коренных старожилов своих.

В гомон улиц былых увлекает

По булыжникам мостовых.

Мариинской вдруг захлопочет,

Губернаторский выставит дом.

Голиковкой предстанет рабочей

Иль Сенаторским давней судом.

Средь домов и мостов современных

Окликая их здесь или там,

Старый город времен довоенных

Их уводит к своим площадям...

Город, в памяти сбереженный –

Старый в новом! – встречает рассвет.

(О.Мишин, «Старый город», 1984)
И тот же О.Мишин чуть более десяти лет спустя «Над рекой, – завод старинный, строгой площади овал. Царь низвергнут, Бог отринут. Где был Петр, там Ленин встал... Взорван Божий храм прекрасный – плещут флаги Октября!..» («Где был Петр...»). Ныне император, некогда державно-властно, сверху вниз, указывавший на свои заводские корпуса, находится в очередной, не первой, «ссылке» – на низеньком онежском бережке возле пристани, спиной к озеру, где он бессмысленно тычет в землю перед собой…

«Перестройка». В духе тогдашних перемен воспевание реального, а особенно грядущего (новая ж революция!) меняло свой знак на прямо противоположный откровенной тоски по утраченному. Катри Корвела еще только тревожна: из ее окна видно Онежское озеро с низким домом на берегу, но «Когда старый деревянный дом снесут и его место займет многоэтажное горделивое здание, как я узнаю, что осень настала?»

И.Костин пишет «Плач по старому Петрозаводску»:

Где твоя былинная краса?

Если что от прошлого осталось,

Так всего - земля и небеса.

Стрелы новых улиц вдаль уводит,

А утраченным - потерян счет...

Город нашей юности уходит,

Город чьей-то юности растет.

Голиковка, Зарека, Неглинка -

Это все из прошлого слова...


Ну то, что «Голиковка, Зарека, Неглинка» – слова ушедшие, вряд ли кто согласится (скорее, наоборот!), но вполне диалектическая спираль в оценке города налицо. Кольцо, казалось, неостановимо мощных событий сомкнулось, время замерло в зыбкой точке стояния («Часы на башне встали вдруг, и лужа первая застыла», Елена Позднякова). Больше того, герой стихотворения Николая Медова «Жалею не себя» целует «сулажгорскую метель» (в Сулажгоре давно уже кладбище). Не метель ли самой истории, тоже закольцовывая время, заметает былое? До очередной весны. Другого не оставалось, как ждать пресловутого диалектического синтеза-вывода, то есть нового взгляда на город. Детали типа «Помнишь, как мы... зимою на лыжах к фонтанам мчались?..» Натальи Пыжиковой и «воздвигнутый волей державною в устье карельских (географически. – B.C.) порожистых рек... город, вплетающий слово карельское, финское слово в русскую речь!..» (О.Мишин). Эти малые детали принципиально ничего не добавляли. И таковой взгляд наметился. Борис Прохоров, еще по инерции: «В Петрозаводске вскипела черемуха, Белою пеною плещет вдоль улиц...» (собственно, повторяя более ранние стихи Николая Федорова: «В Петрозаводске черемуха пенится, В Петрозаводске у нас холода...»), но город уже иной – и внешне, и внутренне.

«Спасибо, Господи, за свет Крестовоздвиженского храма…»; «Направимся к нежному звону той маленькой церкви с Неглинки» – Николай Медов и Алла Кирикова о старых церквах города.

Олег Мошников запечатлел и вовсе свежее событие – как на здание недавнего Краеведческого музея вернулся однажды свергнутый оттуда православный крест: «Шло возрождение собора!» («Александровский собор»). «Для нас воздвигнут Невский Божий храм…» (З.Голубятникова). Кстати, то же и Фаина Соколова: «У перекрестка двух дорог, где был пустырь большой вчера, теперь... часовня Павла и Петра...» Это поэтесса, отправляясь в свою милую Ладву, заметила из окон автобуса. О.Мошников же по-современному (новый виток времени) «трактует» Зареку, называя здешнюю улицу «Правды» идейно противоположным именем: «Слева конторы, Справа завод (конечно, ОТЗ, где «Дали аванс – оказался расчет»… – B.C.), Били в подъезде в лицо и живот... Мимо церквушки и скорбных берез... Взвилась фонтанами улица Лжи!..» Кто ж теперь засомневается, что это Лососинка с ее мощной салютно-фонтанной струей со дна! В городе ныне этих фонтанов и «на земле» много (кстати, в жарких Афинах их почти нет), что заметили и Елена Валга («Петрозаводск. Фонтан влюбленных...»), совсем молодой П.Кириков («Проспекты, улицы, фонтаны...»

Олег Гальченко и Светлана Захарченко еще абстрактны («Сосал Онего мой прекрасный город...»), Светлана Родионова уже конкретна («Сулажгора... Трамплин, до ребер весь раздетый...»). Да, окраины не так прекрасны, как центр города. И не весь, а лишь малая часть его – Онежская набережная: теперь она в зауженном центре общего поэтического внимания: «Сосульки висят на изгибах фонаря», чей «скульптор-отец, виртуоз из Дулута» (С.Родионова). Узнаете один из «побратимских» подарков? Назван автором и другой – «Рыбаки». Не только ею, но и В.Федоровым: «Место выбрали два рыбаря Навсегда на онежском граните». А вот и о «ссыльном» императоре, основателе города: «И на мундире у Петра Белеют снега эполеты…» (С.Родионова).

Наиболее концентрированно новый взгляд отразил в небольшом цикле «Такая нам досталась честь» 1996 года Виктор Сергин. Честь – «Петра достойно имя «Тяжбуммаш», «И Кукковка, и Голиковка, Древлянка «спальная» (Елена Сойни писала о пьяной Кукковке), главное внимание он уделяет, понятно, набережной. Конкретно, стоящему тут Петру: «Здесь он ступил на берег местный…» Вот и нечаянное обоснование-оправдание «ссылки» царя.

В поэтизацию Петрозаводска включились уже и дети. Как бы не замечая (или не зная) о таком богатейшем опыте предшественников, они заново осмысливают всю историю «столицы, которой можно гордиться…» (А.Заболотских); «Я нарисую город мой, Такой красивый и родной… Я нарисую пароход. У свай причала вмерзший в лед… Ведь здесь родились мы с сестрой…» (Е.Ягодникова), «Пожалуй, времени немного Прошло «со славных дел Петра»… возникло поселенье Со слободою заводской…» (Д.Шкаев). А десятилетнему М.Семакову однажды даже приснился сон, «Как в Петрозаводск Приезжало пять персон… Раз! Суворов приезжал И конфеты раздавал. Два! Державин приходил, Всех пирожными кормил. Три! Петр Первый шел по саду, Угощал всех шоколадом. Киров – светлая заря, нам привез три сухаря. Пять! К нам и Хрущев явился, Кукурузой похвалился…» Вот такая получается история, но…



Но «Петрозаводск» – исчерпанная ли тема поэзии?








Все матери имеют один физический недостаток: у них только две руки.
ещё >>