Конфликт в сложных обществах. Введение к русскому изданию - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
К русскому изданию 29 5540.88kb.
Предисловие к русскому изданию 5 986.21kb.
Холдинг образование и управление 1 86.64kb.
Анализ Полный курс Джек Швагер с английского Содержание Предисловие... 1 358.78kb.
Предисловие к русскому изданию 6 1278.74kb.
К русскому изданию «Наш организм обладает невероятными возможностями... 10 2622.62kb.
Предисловие к первому русскому изданию 17 3179.73kb.
Предисловие к русскому изданию 14 2652.41kb.
Введение в экономическую кибернетику 1 35.15kb.
Банковские операции: начисление простых и сложных процентов 1 100.54kb.
Предисловие к русскому изданию 12 2267.12kb.
Цели освоения дисциплины 1 171.92kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Конфликт в сложных обществах. Введение к русскому изданию - страница №1/1

Конфликт в сложных обществах.

Введение к русскому изданию

Валерий Тишков
Российский читатель получает возможность ознакомиться в русском переводе с одним из наиболее примечательных зарубежных изданий, посвященных трансформа­ции этнополитического конфликта, опубликованных Бергхофским исследователь­ским центром конструктивного урегулирования конфликтов в 2004 г. Этот центр, расположенный в Берлине (Германия), направляет свои усилия на изучение теории и практики этнополитического конфликта, уделяя особое внимание трансформации конфликта. Главной сферой прикладных исследований являются социальные и по­литические перемены в рамках перехода от насилия к миру.

Центр подготовил "Настольную книгу" по трансформации конфликтов в 2003 г. Издание книги было обусловлено желанием систематизировать базу знаний в сфе­ре анализа и усилий по разрешению и трансформации этнополитических конфлик­тов с научной и практической точек зрения, помочь признанию работы в данной сфере как деятельности с четкой профессиональной идентичностью.

"Настольная книга" сначала была опубликована на вебсайте (www.berghofhandbook.net), и уже сегодня вариант этого пособия в Интернете в два раза превышает объем варианта издания, которое мы представляем здесь российским читателям. Переводы материалов на русский язык также будут дос­тупны на данном вебсайте и на сайте Института этнологии и антропологии РАН (www.iea.ras.ru). Идея интернет-презентации и ее постоянного обновления за­ключается в том, чтобы накапливать "базы живого знания" в данной сфере и со­здавать площадку, на которой ученые, практики, политики, представители гра­жданского общества и общественные активисты, студенты могли бы вступить в прямой контакт с авторами и друг с другом, обмениваться всем новым в данной сфере и обсуждать, как это может быть применено для достижения мирных пе­ремен.

В Институте этнологии и антропологии РАН было принято решение о партнер­стве по со-редактированию русского перевода "Настольной книги", поскольку мы уверены в том, что этнополитический конфликт – это острейшая проблема, основа­тельное понимание и конструктивный подход к которой необходим, особенно в рус­скоязычном мире, где до сих пор остается ряд неразрешенных этнополитических конфликтов. Наше понимание этнополитических конфликтов следующее – это конфликты, которые происходят между двумя или более сторонами, когда хотя бы одна из сторон организована на этнической основе или действует от имени этниче­ской группы. Мы подчеркиваем термин этнополитический, поскольку уверены, что конфликт вызывает не этническая идентичность как таковая, а ее политизация, за которой могут стоять различные силы и мотивации.

Этнополитические конфликты стали одним из глобальных вызовов современ­ности, особенно после того, когда, казалось бы, с распадом СССР и "лагеря социа­лизма" закончилась эра "большого противостояния" двух блоковых систем военно-политического характера. Существуют разные объяснения и теоретические кон­цепции, почему возникают и существуют милитаризм, агрессия, войны, геноцид, и почему динамика современного насилия все больше движется в сторону политиза­ции культурных различий. Почему появляются новые конфликтные ситуации и но­вые аргументы у сторонников насилия, и почему исчезают старые конфликты за территорию, "нефтяные войны" конца XIX в. или войны за "мировое пространст­во" и "мировой порядок" первой половины XX в.? Мы должны отметить, что изна­чальная природа насильственного конфликта в человеческих сообществах меняется мало, хотя изобретаются все новые методы убийства и формулируется все боль­ше новых способов аргументации. Люди убивают друг друга, конструируя все но­вые формы оружия и методы насилия, а государства сохраняют армии, и вооружен­ные профессионалы от имени государств или от имени "неформальных" или него­сударственных (парамилитарных) сил продолжают практиковать насилие, как это было в прошлые века человеческой истории. Тем не менее мы должны задать се­бе вопрос, какие именно произошли перемены, и что мы можем вынести из них в качестве урока для более конструктивного и эффективного ответа на конфликт и насилие? Именно к этому вопросу обращается Дитер Зенгхаас в своей статье о "цивилизировании конфликта". Он напоминает читателям о морально-ценностном опыте "конструктивного пацифизма" первой половины прошлого столетия и счи­тает, что дальнейшее развитие данного подхода может стать основой для "глобаль­ной системы мира".

Большинство авторов "Настольной книги" глубоко погружены в традицию дис­курса освобождения и в практику, направленную на смягчение, трансформацию и мирное разрешение конфликтов. Мы уверены в том, что такой дискурс играет жиз­ненно важную роль в построении демократических, справедливых и мирных сооб­ществ и государств, равно как и международной системы поддержки этих ценностей на уровне многосторонних организаций и режимов. Это особенно верно в контексте постсоветского мира, в котором долгое время правили конфронтационное и одно­мерное мышление и самонадеянность силы. Но мы также четко осознаем, что дан­ный ценностный подход в нашем мире встречает на своем пути сильное противосто­яние со стороны доминирующих реалполитик (реальная политика) и политики с позиции силы. Некоторые читатели, может быть, усомнятся даже в том, насколько полезными могут быть данные соображения сферы "мягкой власти" для вступления во взаимодействие с реальностью "жесткой власти".

Мы считаем, что одной из задач ответственной социологии является сведение этих двух дискурсов вместе, необходимо добиться, чтобы и тот, и другой представи­ли суть своего понимания и вдохновляющие идеи дальнейшего развития эффектив­ного управления (good governance) на национальном и глобальном уровнях. Автору введения публикация книги в России видится как хорошая возможность работы в данном направлении. Наиболее актуальными на наш взгляд являются несколько во­просов, играющих решающую роль в этом отношении:


  • роль государства;

  • роль культурных и прочих различий в становлении политически идентифици­руемых групп;

  • роль психосоциальных факторов, роль лидеров;

  • роль международного сообщества и внешних акторов.


1. От войн государств к войнам идентичности

Звучит банально, но современный мир продолжает делиться на государства – самые мощные и самые значимые социальные коалиции людей. Безгосударственных тер­риторий не существует. Государства и их границы во многом складывались под воз­действием силовых, экономических, природно-ландшафтных и других факторов. Среди них важное место принадлежит культурным факторам, к которым относятся религия, этническая и расовая принадлежность, язык и историко-региональные от­личия населения, которое образует государство. Проживающие в одном государстве люди обычно имеют между собой больше культурной схожести в сравнении с на­селением соседних, а тем более – дальних государств. Само государство, чтобы оно могло успешно существовать, т.е. управляться и защищать свои интересы в сообще­стве других государств, должно, помимо эффективного управления, демократии, безопасности и социально-экономического развития, обеспечивать определенную систему взаимодействия и солидарность между гражданами, а также между гражда­нами и правящей бюрократией. Именно по этой причине государства с высоким уровнем культурной гомогенности имеют более высокий шанс для достижения об­щей идентичности и высокого уровня лояльности, чем культурно гетерогенные об­щества.

В результате совместного социально-исторического опыта, усилий бюрокра­тий и элит территориально-политические согражданства обретают общие куль­турные черты и ценностные нормы, разделяемое представление об общей исто­рии и основанную на этом солидарность. Гражданская (национальная) идентич­ность и приверженность общему государству постоянно подвергаются вызовам со стороны внешних сил и со стороны партикулярных этнокультур внутри государ­ства. По мере демократизации и распространения глобализации (информации, ми­грации, культурного обмена) этнокультурная и религиозная специфика, особенно культура меньшинств, стала более значимой, более озвученной и даже более за­щищенной в правовом отношении. Процесс суверенизации шел не только сверху в пользу власти, но и снизу в пользу институтов гражданского общества и в пользу некогда безгласных и дискриминируемых. Эта идея суверенитета снизу (от имени и для пользы составляющих население сообществ) и суверенитета сверху (от име­ни центрального или федерального государства), т.е. разделенного суверенитета, излагается в книге рядом авторов. Эта идея крайне продуктивна для тех госу­дарств, которые лишь начали выстраивать свой новый суверенитет, демократию и гражданское общество.

В то же время стало ясно, что возникнет дилемма между растущими тенденци­ями этнонационализма с одной стороны, и необходимостью развития "гражданских идентичностей", включая уважение в отношении этнического и культурного много­образия – с другой. Наилучшим способом реагировать на данную дилемму и справ­ляться с глобализацией этих тенденций является признание государства как относи­тельно лучшей, из имеющихся, форм организации и управления большими коллек­тивами людей. Но также необходимо обеспечить мир и развитие в интересах всех сообществ - путем установления эффективных международных режимов в отноше­нии прав человека, включая коллективные права, и за счет деволюции (делегирова­ния) власти внутри государств.

Однако остается вопрос, на который трудно найти ответ в данных утверждени­ях, когда речь идет о России и других странах бывшего СССР. Драма произошедших этнополитических конфликтов и самого распада СССР состоит в том, что советское государство всячески спонсировало этническое многообразие и поддерживало большие и малые культуры, отказавшись от концепции гражданского "нацие-строительства" в пользу формулы многонациональности и пропаганды "дружбы наро­дов". Многие авторитетные исследователи в последнее время пришли к выводу, что СССР не был "тюрьмой народов", т.е. империей с колониальной периферией. Он скорее стал "колыбелью наций", наиболее продвинутые из которых выступили ини­циаторами разрушения общего государства в момент попытки его радикального ре­формирования (Suny, 1993; Tishkov, 1997; Martin, 2001; Hirsh, 2005). Это означает, что успех позитивной дискриминации и аффирмативной политики также может заклю­чать в себе потенциальный конфликт, и у политики многокультурности есть свои ограничения.

Дэн Смит и некоторые другие авторы публикуемого труда полагают, что фак­торы идентичности и группового статуса являются фундаментальными, и что отказ в признании и дискриминация вызывают неизбежный и непреодолимый протест, что по причине огромной значимости групповой целостности и статуса этнополитические конфликты являются особенно трудными для переговоров и компромисса. Это особенно верно, когда участники конфликта основывают свои аргументы и мо­ральный фасад на факте или на мифе "избранной коллективной травмы", будь это депортация, оккупация, ''народоубийство" или "голодомор". Случаев коллективной травмы, в которых страдало групповое достоинство людей, советская история зна­ла очень много. Но так ли это было всегда и во всех известных случаях, и полно­стью ли опыт конфликтов на территории бывшего СССР попадает в аналитические категории конфликтов идентичности и культурных различий?


2. Мотивы и ссылки в пользу этнополитической мобилизации

Межгрупповые культурные различия как аргумент открытого конфликта были распространены и в прошлом. Достаточно вспомнить религиозные войны средневе­ковья или ранние войны за самоопределение в колониальных империях, или же в странах с колониальной периферией (например, Англия и Ирландия, Россия и Поль­ша) и уже позднее – при распаде больших колониальных систем и образовании но­вых государств. Первые масштабные этнополитические конфликты, которые длят­ся до сих пор, возникли вскоре после второй мировой войны, как, например, в Каш­мире при образовании Индии и Пакистана или в Тибете при становлении современ­ного Китая. Тем не менее, особенно явно в последние годы, появились своего рода политическая философия этнополитических конфликтов как "освободительных проектов", аргументы и механизмы этнического насилия, спорные международно-правовые доктрины этнического "самоопределения". Пришло время интеллекту­альных "войн памяти" (Shnirelman, 1996, 2001; Шнирелъман, 2003, 2006), когда этни­ческие активисты и ученые энтузиасты культурной самобытности использовали аргументы из исторической мифологии и религиозной догматики, аргументы об уникальности и несовместимости партикулярных этнотрадиций, необходимости "свя­щенных войн" за этнос" и религию, за статус и влияние, за территорию и ресурсы. Почему это произошло, что в этом нового и как нам реагировать конструктивно на данный феномен?

Безусловно, что культурная самобытность и основанная на ней личностная и групповая идентификация очень значимы в жизни человека и общества в целом. Однако они являются лишь одной характеристикой, дополняющей экономические или социальные статусы, тендерные, возрастные или профессиональные идентифи­кации. И тем не менее этничность и религия могут служить мощным средством по­литической мобилизации, важным фактором общественной стабильности и услови­ем гражданского межобщинного согласия. В определенных условиях этнический и религиозный факторы выходят на передний план общественной жизни, и тогда по ним проходят важнейшие общественные коллизии, включая насильственные кон­фликты.

Именно так произошло в регионе бывшего СССР и в странах Восточной Евро­пы, когда в середине 1980-х годов здесь началась политическая либерализация и экономические рыночные реформы. Коллапс государственного порядка и монолит­ной идеологии вызвали к жизни разные формы этнических и религиозных полити­зации, особенно этнонационализма – идеологии и политической практики, основанной на идее, что государство и его институты должны образовываться и быть соб­ственностью так называемой титульной нации – "этноса, давшего название государ­ству", а не территориального сообщества – демоса. Фактически все вооруженные конфликты на территории бывшего СССР и Югославии произошли по причине док­трины "национального (читай – этнического) самоопределения". Исключение со­ставили конфликты типа массовых беспорядков в Азербайджане (Сумгаит), Кирги­зии (Ош), Узбекистане (Фергана), Северной Осетии (Пригородный район). Но и они имели выраженную этническую окраску: азербайджанцы против армян, киргизы против узбеков, узбеки против месхетинских турок, осетины против ингушей (Tishkov, 1999). Многие из этих конфликтов были конфликтами, которые Д. Горовиц назвал "смертельными этническими бунтами" (Horowitz, 2001). Такие конфлик­ты в форме массовых насильственных столкновений между представителями раз­ных этнических групп, как правило, носят спонтанный и кратковременный харак­тер, и они прекращаются после применения полицейской силы, или же насилие ис­тощается само по себе. Последующие судебные разбирательства и научный анализ часто показывают, что за спонтанностью на самом деле могут стоять некие планы небольших групп лиц, заинтересованных в подпитывании межэтнической напря­женности для реализации политических целей, как это было, например, в случае с Ошским конфликтом 1990 г. в Киргизии (Tishkov, 1995).

Основной формой внутригосударственного противостояния в современном мире оказался не межгрупповой конфликт, а конфликт по типу "группа против государст­ва" – выступление против статус-кво или нового порядка со стороны или от имени эт­нических меньшинств, которые пожелали выйти из общего пространства и получить собственную государственность, или соединиться с другим государством. Именно эти конфликты чаще всего и называют этнополитическими конфликтами – наиболее изощренными по своей идеологии, массовыми и жестокими по своим масштабам и методам, разрушительными по своим последствиям. Такой этнический конфликт со­всем не означает обязательно "один народ против другого народа", но этническое противостояние здесь также налицо, и, как минимум, одна из конфликтующих сторон организуется от имени той или иной этнической общности. Однако "враги", "бойцы" и "жертвы" в этих конфликтах выбираются не только по этническому принципу, а од­ну из сторон, как правило, вообще представляет государственная машина и, прежде всего, армия. Это своего рода классический зтнополитический конфликт – от Ольсте­ра и Квебека до Шри Ланки и индийского Кашмира. Так было и в Чечне, когда чечен­ский "национальный конгресс" инициировал свою "освободительную борьбу", а за­тем чеченские боевики выступили против российского государства и начали воору­женное сопротивление федеральной армии (Tishkov, 2004).

В этнополитических конфликтах совсем необязательно, чтобы сепаратисты представляли собой моноэтническое начало, а государство было представлено внеэтническими или многоэтничными акторами. Но, например, в Чечне несколько "федеральных" представителей были нерусскими, в то время как внешний мир вос­принимал федеральную сторону конфликта как "русских", выступающих против чеченцев (Lieven, 1998). В некоторых конфликтах постсоветской эры бывает и по-другому – состав грузинской и молдавской армий, действовавших против абхазских и приднестровских сепаратистов, был гораздо более этнически определенным (пра­ктически исключительно этнические грузины и молдаване), чем участники конфли­кта с другой стороны – абхазы, русские, северокавказцы в Абхазии и украинцы, рус­ские, молдаване в Приднестровье. Другими словами, в качестве сторонника сецессии и самоопределения не обязательно должна выступать этническая группа, разде­ляющая общее межэтническое недовольство, это может быть территориальное со­общество, которое видит в этом проекте свой общий интерес. В случае с Абхазией – это отказ от подчинения Тбилиси и опасения политики грузинского шовинизма в от­ношении Абхазии. Возможно, что в данном случае сепаратизм включал в себя так­же элемент ирредентизма, т.е. возможного присоединения Абхазии к России, к че­му, несомненно, стремились русские и северокавказцы, проживавшие или прибыв­шие воевать в Абхазию. Что же касается стороны, выступающей от имени государ­ства, то это была узурпировавшая целиком власть в Тбилиси титульная этно-нация, сразу же после распада СССР (и даже до распада) провозгласившая лозунг "Грузия – для грузин!". Таким образом, установление числа и состава конфликтующих сто­рон, а также мотивов их участия является важнейшим моментом в понимании, предотвращении и трансформации конфликта (Tishkov, 1999).


3. Психосоциальные факторы и роль лидеров

В центре соответствующего научного обсуждения находится полемика о "недовольстве", то есть аргументация, что дискриминация и подавление групп, определяемых этнически, является основным мотивом вступления на путь борьбы за самоопреде­ление (Burton, 1987; Sandole, 1993; Степанов, 1996; Авксентьев, 2001). И, несомнен­но, имеются достаточные доказательства того, что данные недовольства имели под собой историческую основу, как, например, в столь многочисленных случаях в ис­тории СССР. Однако исследования демонстрируют, что недовольства должны быть мобилизованы и инструментализованы для реализации политических целей. Поэто­му невозможно достигнуть понимания эскалации конфликтов путем лишь анализа самих недовольств. Крайне важно также рассмотреть стратегии и контр-стратегии мобилизации, применяемые государствами, для того, чтобы идентифицировать точ­ки входа для конструктивной деэскалации и примирения.

В этих конфликтах обе стороны взывали к настроениям людей, это были при­зывы либо к "национальному освобождению" и "самоопределению" со стороны восставших, либо к "национальной безопасности", "суверенитету" и "территориаль­ной целостности" со стороны существующих государств. Зачастую данные ссылки были облечены в форму чего-то святого, не подлежащего обсуждению или компро­миссу. Также необходимо понимать психо-исторические предпосылки некоторых из этих конфликтов, когда коллективные травмы и настроения мести передавались от одного поколения следующему, как в случае Чечни, где молодые люди выражали сильные чувства в таких выражениях как "вы нас депортировали".

Другой стороной исторического измерения является то, что когда конфликты переходят в насильственную стадию, начинают действовать дополнительные моти­вирующие силы. Теперь политическая легитимация может быть оставлена в тени динамизмом отмщения и противодействия мести, глобализацией (например, религи­озный джихад) и теми, кто наживается на экономике войны. Также имеется эмоци­онально-психологический фактор причастности к общему делу, либо к миссии осво­бождения, либо к делу национальной защиты. Участие в борьбе дает человеку вы­сокое чувство того, что он живет ради благородной цели, является частью велико­го замысла. Лидеры, их фундаментальная ориентация по отношению к разрешению данных конфликтов, также играют ключевую роль в этом отношении. В тех случа­ях, когда политики умеренного толка являлись ключевыми участниками в процессе принятия решений, было значительно легче достичь примирения многообразных интересов, чем в тех, когда в процессе доминировали сторонники жесткого курса.

Эти наблюдения с ясностью демонстрируют, что все упрощающие объяснения этнополитического конфликта должны быть помещены в рамки многообразия факторов. Необходим их холистический анализ, поэтому также совершенно необходи­мо разработать стратегии вмешательства с подобной широтой подхода, что являет­ся одной из целей данной "Настольной книги".
4. Роль международного сообщества и внешних акторов

Широко распространенная проблема, не нашедшая разрешения – это то, каким образом можно конструктивно, легитимно и эффективно вовлечь внешних акторов и международное сообщество в трансформацию этнополитических конфликтов. По определению, почти у всех затянувшихся конфликтов такого типа имеется между­народное измерение, поскольку та или иная сторона имеет родственные связи с со­седними странами, поскольку эти конфликты могут влиять на стабильность госу­дарства по отношению к региону, из-за различных интересов внешних сторон и по­скольку Устав ООН, равно как и многие другие международные соглашения и ре­жимы, ограничивает конфликтное поведение сторон.

К сожалению, последнему обязательству редко следуют принципиально и спо­койно. Во многих случаях международное вмешательство не базируется изначально и исключительно на справедливой и трезвой оценке легитимности позиций, интере­сов и поведения сторон и нужд затронутого (гражданского) населения, а на факто­рах соперничества крупных держав, стратегических альянсов, влияния лоббистских групп и внимания со стороны глобальных СМИ. Очевидные примеры – это то, как ООН, ЕС и ключевые державы реагировали на сецессионные движения в Косово, Чечне, Приднестровье, Абхазии, Южной Осетии и Нагорном Карабахе.

Дилемма заключается в том, что "международное сообщество" является, фак­тически, всего лишь кратким термином для обозначения набора международных ре­жимов с различными уровнями признания и степенями реализации, и множества держав-акторов с различными интересами. И особенно это верно в применении к сфере этнополитических конфликтов, где вес данных факторов не позволил, через жизнеспособную систему принципов и норм, предупредить, уладить и разрешить ссоры мирным путем. Несмотря на этот пробел, или в особенности из-за него, пра­вительственные, равно как и неправительственные, акторы подвергаются соблазну ссылаться на различающиеся "международные стандарты" с целью занятия высшей позиции с точки зрения нравственности в контексте конфликта.

Если исходить из такого понимания ситуации, то не удивительно, что многие комментаторы ссылаются на ориентацию "реалполитик", как М. Игнатьев, кото­рый написал: "Как бы парадоксально это ни звучало, полиция и армии националь­ных государств остаются единственными имеющимися когда-либо нами созданны­ми институтами, которые обладают способностью сдерживать и использовать наси­лие". И в отношении внешних акторов: "Иногда, как ни было трудно, наилучшей яв­ляется позиция невмешательства, чтобы дать проявиться победителю и затем ока­зать ему содействие в установлении и поддержании монополии на принуждение, от которой будет зависеть сохранение порядка. В других случаях, когда силы против­ников примерно равны и решающий исход недостижим, мы можем позволить себе вмешательство, поддерживая ту сторону, которая выглядит как более корректная, и оказать ей содействие в консолидации власти" (Ignatieff, 1999, 160).

И пока именно эта позиция является той, которой могут и, скорее всего, будут придерживаться крупные державы в обозримом будущем, по крайней мере – в тех конфликтах, которые имеют наиболее важное значение для них самих, это крайне важно – работать над стратегиями, которые помогут предупредить и уладить этно-политические разногласия мирными средствами. Это является интеллектуальной основой, на которой строятся теории и концепции разрешения и трансформации конфликтов.


5. Трансформация этнополитических конфликтов путем эффективного управления и цивилизирования конфликтов

Одним из главных подходов была и остается стратегия предотвращения конфликта через эффективное управление этнически сложными обществами. Это имеет отно­шение к конституционному устройству государств, структурам и процессам разделе­ния власти, равно как и к настроениям, применимым в вопросах культурного и ре­лигиозного многообразия в политике государства и в других сферах общественной жизни. Другие важные факторы – это адекватное аналитическое понимание причин и динамичного развития этнополитических конфликтов, равно как и множественно­сти акторов, ведомств и инструментов, вовлеченных в конфликт, которые должны использоваться в контексте конструктивного ответа на этнополитические конфли­кты. Статьи данной "Настольной книги" написаны с целью поддержки этого пони­мания, и мы очень надеемся, что ими воспользуются также и для того, чтобы сти­мулировать дальнейшую практическую и научную работу в этой сфере в русско­язычном мире.

Из множества статей, появившихся на вебсайте "Настольной книги", мы доба­вили четыре статьи, которые не были опубликованы в английском печатном вари­анте 2004 г., поскольку мы считаем, что эти темы могут быть особенно интересны для читателей в России.
6. Четыре статьи, добавленные в русском варианте "Настольной книги"

В статье Рональда Дж. Фишера (Ron Fisher) в форме выстроенной иерархии шести методов излагаются разные формы вмешательства третьей стороны, и предлагает­ся ситуационная модель, которая привязывает каждый тип внешнего вмешательст­ва к соответствующей стадии эскалации. Затем разные формы вмешательства вы­строены в последовательность для содействия сторонам в деэскалации и разреше­нии конфликта. Необходимо отметить, что смешение вмешательств с различными политическими опорами власти ставит ряд вопросов этического и морального пла­на относительно использования третьими сторонами власти принуждения и возна­граждения. В статье обсуждается несколько вопросов практики вмешательства. Для того чтобы методы вмешательства третьей стороны могли играть надлежащую и полезную, в более широком смысле, роль в процессе трансформации конфликта, эти вопросы должны рассматриваться с должным вниманием.

В статье Мишель Ле Барон (Michelle le Baron) дается обзор нескольких определе­ний культуры с аргументацией автора в пользу широкого определения культуры и признания значения культурного фактора в большинстве происходящих конфликтов. Приведены механизмы с примерами того, как культура оказывает влияние на кон­фликты. Автор рассматривает как культуру – своего рода увеличительное стекло, ко­торое может облегчать или, наоборот, блокировать эффективную коммуникацию; различия культуры и видения мира как предмет конфликта; конфликты, связанные с идентичностью и признанием, как грани культурных различий. Далее обсуждаютсязападные модели вмешательства третьих сторон, читатель приглашается к рассмот­рению ценностей и допущений, стоящих за этими моделями; трудности, свойственные разработке надлежащих процессов. В заключение даются рекомендации по разработ­ке процессов для конфликтов, сложных в культурном плане.

В статье Штефани Шелл-Фокон (Stephanie Schell-Faucon) исследуются теорети­ческие и концептуальные дебаты вокруг обучения миру и навыкам разрешения кон­фликта. Готовые решения сформулировать невозможно. Напротив, обучение миру встречает сложные, и даже противоречивые вызовы. Например, напряженность ме­жду типами индивидуального поведения на микроуровне и социальной политикой на макроуровне не могут быть разделены.

Автор рассматривает разные варианты действий и подходов как в сфере фор­мального образования (школы и профессиональное обучение), так и в сфере нефор­мального обучения (социальная и молодежная работа, образование взрослых). Опи­сывается десять потенциальных сфер деятельности: межинститутская кооперация, образовательные структуры, языковое обучение, разработка программ и методик, обучение групп лидеров, программы для детей и семей, конкретные истории и вос­поминания, интеграция и общинная деятельность, международные обмены, подго­товка и переподготовка обучающих.

В статье Мартины Фишер (Martina Fischer) освещается потенциальный вклад акторов гражданского общества в миро строительство и трансформацию конфлик­тов. Главными вопросами являются: Какого рода деятельность осуществляют меж­дународные и транснациональные неправительственные организации? Каков по­тенциальный вклад, который акторы гражданского общества могут привнести в процессы перехода от войны к миру? Какие проблемы и дилеммы возникают в раз­витии гражданского общества в обществах, находящихся в состоянии войны? Како­го рода ограничения существуют для вклада гражданского общества, и как это со­относится с построением государства? И, наконец, как все эти размышления воздей­ствуют на теоретические концептуализации понятия "гражданское общество"? В статье М. Фишер, как и в других статьях, содержится богатый фактический матери­ал о миротворческой деятельности НПО.

Своего рода иллюстрацией к анализу М. Фишер является статья В.А. Тишкова о миротворческой деятельности НПО на Северном Кавказе – регионе Российской Федерации, где существует сложное этническое многообразие, и где в 1990-е годы произошли открытые насильственные конфликты. Наиболее масштабный кон­фликт – это два раунда войны в Чечне с тяжелыми человеческими и материальны­ми потерями, политическими и психологическими последствиями. Именно на постконфликтной стадии в самые последние годы деятельность международных, национальных и регионально-местных НПО и гражданских коалиций обрела актив­ные формы и получила поддержку из разных источников. В данной статье речь идет о достоинствах и слабостях в деятельности НПО; анализируются условия, в кото­рых они работают, включая сложные взаимоотношения с государственной вла­стью; даются конкретные примеры микропроектов, которые получили поддержку Южного ресурсного центра, расположенного в г. Краснодар.

"Настольная книга" завершается разработанным М. Устиновой глоссарием, в который включены наиболее часто употребляемые англоязычные термины кон­фликтологии и исследований проблем мира, даны их русскоязычные интерпрета­ции. В основе этой части работы лежит глоссарий, опубликованный в англоязычной версии "Настольной книги", дополненный новыми терминами и их интерпретацией.


В качестве заключительного замечания введения к русскому изданию "Нас­тольной книги" мне хотелось бы вспомнить лето 1992 г., когда я в качестве федерального Министра по делам национальностей несколько раз посещал Северный Кавказ с целью предотвращения вооруженных конфликтов в Чечне и Северной Осетии, а также поездку в Южную Осетию для организации деятельности много­сторонних миротворческих сил после окончания вооруженной стадии грузино-осе­тинского конфликта. Действовавший там в главной роли Министр по чрезвычай­ным ситуациям Сергей Шойгу и я как министр-новобранец вместе со своим замес­тителем Валерием Шамшуровым (ныне покойным) определяли свои подходы и пла­ны с "чистого листа": как и с кем разговаривать, как свести вместе жителей враждовавших сел, как организовать системы жизнеобеспечения и основы управления, кто может говорить от имени общества и местных общин, каким образом использо­вать силу и убеждения. Это были сотни очень сложных вопросов, впервые возник­ших перед теми, кто оказался в зоне постсоветских конфликтов без соответствую­щего тренинга, а тем более без доброжелательной внешней поддержки. Многие во­просы были тогда разрешены на основе интуиции, опыта проб и ошибок. Но если бы участники тех событий имели под рукой что-то похожее на "Настольную книгу" Бергхофского центра, можно сказать с уверенностью, что эффективность миро­творчества была бы выше, а издержки и ошибки – гораздо меньше. Именно по этой причине, на мой взгляд, публикация такой книги на русском языке, в которой глу­боко и непредвзято представлен мировой опыт, окажется полезной для нынешних и будущих миротворцев в России и в других странах бывшего СССР. Но будет лучше, если эта интересная и полезная книга окажется не востребованной по причине торжества мира и согласия.
Авксентьев В Л., 2001. Этническая конфликтология: в поисках научной парадигмы. Ставрополь.

Авторханов А., 1991. Убийство чечено-ингушского народа. Народоубийство в СССР. М. Современная конфликтология в контексте культуры мира: Материалы I Международного

конгресса конфликтологов / Под ред. Е.И. Степанова. М., 2001. Степанов Е.И., 1996.



Конфликты в современной России. М.

Тишков В.А., 2001. Общество в вооруженном конфликте: Этнография чеченской войны. М.

Шнирельман В.А., 2003. Войны памяти. Мифы, идентичность и политика в Закавказье. М.

Шнирельман В А., 2006. Быть аланами. Интеллектуалы и политика на Северном Кавказе в XX веке. М.

Burton J., 1987. Resolving Deep-Rooted Conflicts: A Handbook. Lanham; MD: UP of America.

Conquest R., 1970. The Nation Killers: the Soviet Deportation of Nationalities. London.

Ignatieff M., 1999. The Warrior's Honor: Ethnic War and the Modern Conscience. London.

Hirsch F., 2005. Empire of Nations. Ethnographic Knowledge and the Making of the Soviet Union. Ithaca.

Horowitz D., 2001. The Deadly Ethnic Riot. Berkeley.

Lieven A., 1998. Chechnya: From Past to Future. London.

Martin Т., 2001. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923-1939. Ithaca.

Sakwa R. (ed.), 2005. Chechnya: From Past to Future. London.

Sandole D.J.D., 1993. Conflict Resolution Theory and Practice: Integration and Application / Eds. D.J.D. Sandole, H. van der Merwe. Manchester, NY: Manchester UP.

Shnirelman V., 1996. Who Gets the Past? Competition for Ancestors among Non-Russian Intellectuals in Russia. Washington, DC: Woodrow Wilson Center Press.

Shnirelman V., 2001. The Value of the Past: Myths, Identity and Politics in Transcaucasia. Osaka: National Museum of Ethnology. Suny R.G., 1993. The Revenge of the Past: Nationalism, Revolution and the Collapse of Soviet Union. Standford.

Suny R.G., 1998. The Soviet Experiment: Russia, the USSR, and the Successor States. NY.

Tishkov V., 1995. "Don't Kill Me, I'm a Kyrgyz!": An anthropological Analysis of Violence in the Osh Ethnic Conflict // Journal of Peace Research. Vol. 32, N 2. May. P. 133-149.

Tishkov V., 1997, Ethnicity, Nationalism and Conflict in and after the Soviet Union. The Mind Aflame. London. P. 155-182.

Tishkov V., 1999. Ethnic Conflicts in the Former USSR: The Use and Misuse of Typologies and Data / Journal of Peace Research. Vol. 36, N 5. September.

Tishkov V., 2004. Chechnya: Life in a War-Torn Society. Berlekey.

Wood E.J. 2003. Pleasure of Agency. Insurgent Collective Action and Civil War in El Salvador. Cambridge UP. Cambridge: UK.




Мы учимся всю жизнь, не считая десятка лет, проведенных в школе. Габриэль Лауб
ещё >>