Когда я умирал - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Ленин и Богданов закат жизни 1 168.42kb.
«Как умирал Святой Валентин» 1 87.5kb.
Ведущий: Памяти юных, мальчиков и девочек всех стран, тех, кто боролся... 1 111.5kb.
, «Герои пустынных горизонтов», «Не хочу, чтобы он умирал» 9 1317.26kb.
Продолжение Задание 4 Проанализируйте стихотворение К. Симонова 1 94.6kb.
Припев: Не горюй, атаман! Слез скупых не лей! Лучше выпей стакан... 1 8.44kb.
Юрий Нагибин Сирень 3 460.5kb.
Гражданская авиация в период 1 364.72kb.
Умирал старый араб. Все его богатство состояло из 17 прекрасных белых... 1 6.42kb.
В мире не всё благополучно, потому что людьми ещё управляют при помощи... 11 2655.65kb.
Мадху первая глава первая брахмана 4 968.12kb.
Программа тренинга личностного роста "Пойми себя" Тренинг " 1 268.85kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Когда я умирал - страница №1/17

КОГДА Я УМИРАЛ

by Dukenbai DOSZHAN
Published by Dukenbai Doszhan at Smashwords

Copyright © 2011
Smashwords Edition, License Notes

All rights reserved. No part of this publication may be reproduced, stored in a retrieval system, or transmitted in any form or by any means, electronic, mechanical, photocopying, recording or otherwise, without the prior permission of the copyright owner.

СОДЕРЖАНИЕ

В поисках трудной правды. Вместо предисловия.

Кумыс

Ветер - львиная грива

Много ли богатства нужно человеку

Свет в окне

Маленький ягимус

Наездник

Рыцарь в седле

Степной кентавр

Теплый дождь

Урюк

Когда я умирал

Голубые миражи куланчи

Перевал молодой женщины

Деловые люди

Ум на базаре не продается

Кокпар

Краткая библиография изданных книг

Перо Д.Досжана рождает правдивые, страстные и подлинные жемчужины новеллистики.

Анатолий Ким
В его повестях прошлое и настоящее гармонично сосуществует в одной сцене, слоге, в едином временном пространстве.

Абдижамил Нурпеисов
В книгах Д.Досжана меня привлекает не их основополагающая фабула или структура. Мне нравится просто быть там, среди строк на страницах, ощущать ярость, кипение страстей, и разделять ее.

Абиш Кекильбаев
Я увидел перед собой молодого человека со старческими мышлением и философией.

Лев Аннинский
Писательская стезя стала смыслом всей жизни. Изо дня в день творю, а когда не пишу – придумываю новые сюжеты.

Д.Досжан. Из книги «Формула рока»


В поисках трудной правды

Вместо предисловия.

Двумя завидными гранями писательского таланта Дукенбая Досжана можно назвать историчность и лиризм. Писатель не сторонится и седой древности, и величественной нови, всего того, что происходило в пышных дворцах восточных властелинов и происходит ныне на полевых станах рисоводов и в чабанских юртах. При всем этом творчество прозаика не теряет свою цельность, не выглядит жанровым и тематическим всеядством, эклектичным набором всевозможных больших и малых историй о прошлом и настоящем.

Историчность его творчества не ограничивается произведениями, написанными на материале прошлого, скажем, такими, как роман «Шелковый путь», знакомый всесоюзному читателю; она присуща и романам «Трудный шаг», «Река жизни», «Поклонись своему порогу», составляющим единый цикл под общим названием «Пустыня и ветер», художественно воссоздающий панорамную картину казахского аула с его огромными экономическими, социально-нравственными преобразованиями.

Историчность мышления прозаика присуща и коротким миниатюрам, в которых идет речь о духовных приобретениях и потерях нашего современника, о его личностном формировании. Лиризм досжановского таланта также ярко проявляется и в коротких рассказах, нацеленных на обстоятельное раскрытие душевного мира наших современников, и в историческом романе «Шелковый путь», события которого происходят в древнем городе Отраре во время чингисхановского нашествия. Даже это эпическое произведение, наполненное страстью, раскрывающее темные интриги, хитросплетения межгосударственных разногласий, не опьяняет читателя показной красочностью, а подкупает какой-то нелегко угадываемой, непонятной тоской... Сквозь шум и гам многолюдных пиров все явственнее звучит особо близкий и приятный для сердца мотив неутихающей боли, человеческого сострадания, тоски по доброте, по мирному труду, по самым заурядным, нескончаемым повседневным заботам человека, из которых в конечном счете и складывается понятие жизни.

Именно это чувство делает близкими и глубоко понятными нам события и людей далекого прошлого. Писатель сумел освободиться от литературного стереотипа, не ищет былую славу наших предков, а находит ту тонкую и могучую нить, которая не дала человечеству рассыпаться, отречься друг от друга.

Только сострадание, только чуткость к чужой боли, только человечность объединяет в человечество эти разноплеменные и разноязычные многомиллионные существа. Человек — человечность — человечество. Такова формула силы и непобедимости. Без человечности нет никакого добра, никакого величия, никакого прогресса. Без нее нет ни истории, ни будущего. Таков пафос творчества Д. Досжана, чей художественно-эстетический статус определился надолго и прочно. Но он это преподносит негромко, ненавязчиво. И как раз этой «негромкостью», «неброскостью» и симпатичны современному читателю его рассказы, их немногословные герои — простые труженики, унаследовавшие от своих предков не их праздность, а трудолюбие, не их воинственность, а гостеприимство и добродушие, не их чрезмерную гордыню, а дружелюбие и сметливость...

Эти рассказы, удачно выбранные, на мой взгляд, из творческого актива Досжана-новеллиста, представляют собой целостную картину сегодняшнего бытия казахского аула в целом, каратауского края в частности.

И здесь нет допотопной сохи, хотя и ныне там пекут лепешки в тандыре, нет чыгиры, где целый день кружится бедный верблюд с повязкой на глазах и поднимает воду наверх, хотя и ныне уставший дехканин утоляет жажду кумысом, легендарным «богатырским напитком» из кобыльего молока. Одним словом, все, что украшает наш современный быт и что делает наш труд наиболее эффективным, давно и прочно вошло в обиход и здешних аулчан. Однако здесь, в аулах, расположенных на южных и северных склонах Каратау, органично сочетались и вековые традиции, и новые тенденции, что именно и составляет не только самобытный колорит, но и богатое содержание их социальной и духовной жизни.

Об этом и настоящая книга.

Почти все ее герои — или выходцы из этих аулов, или же их сегодняшние жители. Все они корнями своими уходят в глубины народной жизни. Даже такие горожане, как известный ученый Устабай («Ветер Львиная грива»), молодой лингвист Упильмалик («Наездник»), считают своим долгом навещать родной аул, жить среди родных для них людей, разделять их горе и радость. Не только эти аулы, но и каждый герой этих рассказов представляет собой редкостное сочетание «векового» и «нового», многолетнего нравственного опыта нации и новых явлений, проникающих в жизнь и быт наших дней.

Всего один день, наполненный хлопотами встречи желанного гостя, раскрывает весь внутренний мир Омирсерика – хранителя древности, энтузиаста, растрачивающего последнюю копейку на покупку нового экспоната для музея, его духовную красоту и нравственную основательность. Много у него от старого аулчанина: фанатичная верность традиции, гостеприимству, дружбе и товариществу, отсутствие трезвого расчета, но у него немало и от нового: любовь к своей профессии, высокая ответственность за порученное дело, нравственный максимализм и бескомпромиссность в отстаивании своих позиций. Человек не игрушка в руках судьбы. Человек пытается быть лучше по сравнению с собственным представлением о себе. В этом – бессмертие человека.

Об этих «знающих и не знающих толк в жизни», о нравственной цене человеческого успеха и счастья многие рассказы, включенные в эту книгу. Идейно-концептуальным средоточием их являются не всегда легко обнаруживаемые столкновения двух противоборствующих начал в человеке — духовности и прагматизма. Это противоборство в современном быту писатель не огрубляет, не гиперболизирует, а, наоборот, стремится без примеси всяких дополнительных красок, в подлинном обличье, донести до читателя, раскрыть глубинные социальные закономерности так называемых обыденных бытовых коллизий, всякого рода безобидных на первый взгляд людских разногласий и недоразумений. Подобное незаметное проникновение в повседневный быт людей холодного расчета, бездуховности, утилитарной целесообразности в интерпретации Д. Досжана выглядит одной из самых актуальных проблем современной духовной жизни. Иной раз во взаимоотношениях персонажей Д. Досжана абсолютно отсутствуют осложнения, которые можно было бы окрестить «стычками», «столкновениями», «конфликтами». Безмятежной идиллией выглядит приезд директора школы Тойлыбая к родителям первоклассника Дуйсенби («Голубые миражи Куланчи»). Но при более пристальном и углубленном прочтении этого рассказа нетрудно обнаружить скрытый от постороннего глаза поединок между отцом Дуйсенби — табунщиком, человеком впечатлительным, доверчивым, но в то же время неуступчивым, и Тойлыбаем, сделавшим много доброго для детей чабанов, не причиняющим никому зла, однако, чтобы он ни делал, не забывающим и свои интересы, свою житейскую выгоду. Автор все это передает полутонами, не обнажая глубоко запрятанную тактику предприимчивости, сверхчуткостью к запросам других.

Писатель, углубляясь в дебри современного социального хамелеонства, не впадает в избитые противопоставления наивных аульчан предприимчивым горожанам, благородных мудрых стариков — легкомысленной молодежи, консервативных отцов — сыновьям, ратующим за все новое. Трогательны и убедительны взаимоотношения бабушки Кунимпатши и влюбленной в ее внука девушки Еркетай («Свет в окне»). А сколько благородства и духовной красоты у бывшего активиста - «рыцаря новой жизни», не терпящего малейшего проявления равнодушия и социальной пассивности, не потерявшего до сих пор несокрушимый дух классовых битв прошлых лет!

Жизнь не терпит любого двуличие. Ибо нет ничего более хрупкого, чем человеческое счастье. Для него мало и таланта, и трудолюбия, и неуемной силы. Для него важнее всего обостренное чувство справедливости и отзывчивости к чужой боли. Человек может стать счастливым лишь тогда, когда он причастен к счастью другого человека, когда он нужен другим и любим другими. С особым проникновением и обстоятельностью повествуют об этом рассказы «Маленький Ягимус», «Когда я умирал», «Свет в окне», «Урюк».

Быть чутким к человеку, к природе, ко всему доброму и красивому, созданному до тебя и при тебе, — вот основной пафос новеллы Д. Досжана. В этом и особая притягательность этих бесхитростных историй из жизни наших современников, простых и добрых людей южан, представленных русскому читателю в отличных переводах Анатолия Кима и Герольда Бельгера.

Абиш Кекильбаев
Кумыс

Далабай... дорогой мой... — тихо сказал дядя.



Последние два месяца он не вставал с постели. Руки его высохли, почернели. Голубоватая жилка у запястья билась еле заметно. Глаза у моего приемного отца глубоко запали, но сейчас были чисты и странно блестели. Я обрадовался: наверно, дяде стало лучше.

Поезжай к Актате... кумысу привези.



Я задумался. У изголовья стояла полная, нетронутая чаша кумыса, а дядя посылал меня на расстояние дневного пути, к устью Куланши, в урочище Каратау, за кумысом из аула табунщиков. Конечно, я знал, что есть разница между кумысом пригородным и степным. Кто из казахов этого не знает?! Дядя пожелал настоящего —добрый знак. Может, и в самом деле степной кумыс ему поможет?

Хорошо, — сказал я.



...Жеребец шел крупной рысью по неглубокой лощине, уже чувствовалось прохладное дыхание близких гор.

Не только я соскучился по раздолью летовки. Конь пофыркивал от удовольствия, рвал поводья. Тропинка уносила нас все выше и выше. Песок скрипел, потрескивал под копытами. Надвигались сумерки, но на гребне увала я еще застал заходящее солнце. Шея Актанкера взмокла, и я откинул гриву на другую сторону. Вскоре сбоку поднялся молодой месяц, похожий на серебряную подкову. Он слабо освещал рыжеватую тропинку, камчой обвивавшую крутые склоны. А потом стало темно, скалы обступили с обеих сторон. Вдали гром прогремел, и уже на перевале я увидел несколько далеких белых молний. Тропинка пошла вниз, а справа была пропасть. Конь упирался передними ногами, седло скользило вперед, к шее, а я откидывался назад, помогая Актанкеру. Снизу из мрака доносилось слабое журчание воды. Там бежит в скалистых берегах родная речушка Куланши. Здесь, в старом зимовье у реки, я родился, в этом ущелье прошлое мое детство. Каждый камень этих мест мне дорог. Гром еще поворчал, немного покашлял мне вдогонку. Я все же обрадовался, что ушел от ночной грозы.

Помню, как здесь, в верховье, проходил однажды кокпар. Дядя тогда заведовал конной фермой. Волчком крутились в узком ущелье разгоряченные всадники. Моему дяде никак не удавалось дотянуться до тушки козла. Возбужденные борьбой и араком, долинные джигиты, надрывая глотки, ловко перекидывали друг другу тушку и все дальше удалялись в степь. Горцы растерялись. В степи джигитов-степняков уже не настигнешь. Только накроют удушливым облаком пыли. Ох и разъярился, рассказывают, тогда мой дядя! Пустил коня во весь опор, опрокинул двоих, безумным рывком выхватил тушку и тут же понесся вниз, наискосок по страшной крутизне... Джигиты ахнули, осадили коней. А дядя домчался по крутому склону до подошвы горы и оттуда напрямик к юрте молодой тогда Актате. Вскоре по окольной дороге и остальные подскакали. Актате приветила удалых кокпарщиков и получила благословение. Джигиты низовья спешились, правильно рассудив, что лучше пить кумыс, чем мотаться по горам, где немудрено и шею свернуть.

И всю ночь, рассказывают, степные удальцы наслаждались хмельным кумысом...

А потом поползли по аулам разные слухи. Про моего женатого уже дядю и про Актате. Нас, мальчишек, это не интересовало. А был этот кокпар лет, наверно, через пять после конца войны.

В аул табунщиков я приехал на рассвете. Казалось, все еще спали. Даже дойных кобылиц еще не пригнали с выпаса. Трава была вытоптана, земля разворочена, пахло кизяком. Черный волкодав с треском разгрызал большущую кость. Увидев меня, хрипло взлаял. Тут же. откинув полог юрты, вышла Актате. Вот уж кого верно назвали. Актате! Белая тетушка! Светлолицая, все еще стройная, статная, хоть на исходе пятый десяток, в белом опрятном жаулыке. Казахи говорят: красивая чаша может потускнеть, но прелести своей не теряет. Это о таких, как Актате, сказано. Она приставила ладонь ко лбу, прищурилась и сразу же меня узнала.

О Аллах! Ведь это мой братишка-грамотей!



Она обняла меня, а я почтительно поцеловал краешек ее жаулыка.

Зашли в юрту. Актате расстелила для меня стеганое одеяльце, дала и подушку.

Отдыхай, отдыхай, — то и дело приговаривала она. — Ласковый ты мой... милый... Тетушку свою проведать приехал. Хозяин-то у меня сейчас на озере. Да лучше бы, если б ты его и не видел. Отдыхай пока.



Я знал, слышал, что Актате не повезло с мужем. Говорили, что этот человек мог, по пословице, сузить до мерлушки весь огромный мир.

Актате открыла тундук, подвязала к притолоке полог, и в юрте стало совсем светло.

Табунщики живут на летовке скромно, налегке. Так что кровать чуть ли не единственная мебель в юрте. С кереге свисали, туго выпячивая бока, два вместитель­ных саба — кожаных мешка: один из шкурки жеребенка, второй из шкуры лошади-трехлетки. Снаружи мешки лоснились, блестели, точно выдра осенью. Такие мешки шьют только мастера из Туркестана. Свежую шкуру сначала высушивают в тени, в прохладе, потом вымачивают полторы недели в старом, прокисшем и прогорклом кумысе, затем скребком тщательно счищают мездру, долго мнут податливую зеленоватую шкуру и лишь после этого принимаются шить из нее саба. Потом разводят нежаркий костер из веток таволги, коптят изнутри саба на густом едком дыму. Прокоптив, наполняют свежим кумысом, долго полощут, мешают и сливают. Потом опять коптят и опять полощут, отмывают кобыльим молоком. Вот так рождаются вместительные крепкие мешки — саба, в которых- подолгу хранят медовый кумыс.

Рядом и чуть пониже висел турсук. Этот мешок тоже шьют из лошадиной шкуры, но только из шейной ее части. Турсук готовят таким же примерно способом, что и саба. Костер, однако, разводят не из таволги, а из ветвей урючины и горной ветлы. В турсуке кумыс три недели не портится. Батыры, отправляясь в дальнюю дорогу или опасный поход, неизменно брали с собой турсук кумыса.

Ближе к выходу на доске я увидел круглый золотистый, с постепенно сужающейся горловиной кавак — высокую тыкву, что выращивают присырдарьинские дехкане. Они высушивают эти тыквы на солнце до звона и еще слегка прокаливают на горячей золе. И крышку Для этого сосуда вырезают из кавака.

Слышала, что дядя твой болен, а вот никак не могу проведать. Ты чуть свет нагрянул, ласковый мой. Это к счастью. Теперь-то вместе и поедем...

Меня дядя и прислал. Просил привезти турсук кумыса.

От этих слов вздрогнула Актате, выронила деревянный половник и поспешно вытерла уголком заурыка нахлынувшие слезы. И тогда стала заметней на ее круглом полном лице мелкая сетка морщин. У меня сжалось сердце. Да, постарела моя белая тетушка. Ни прежнего звонкого смеха, ни доброй шутки, ни насмешливого, ша­ловливого взгляда.

Вдали послышались голоса. Наверное, подходили табунщики. Актате подала мне кумыс в небольшой деревянной чаше, отделанной по краям блестящим рогом.

Как жалко! — заговорила она. — Сейчас ведь месяц только народился, в эту пору кобылье молоко жидковато. Вот в полнолуние кобылицы широко разбредаются по выпасу, выбирают самые сочные травы и цветы, поэтому и молоко густое. К концу месяца молоко опять похуже, а кумыс из него хмельной, как арак. Так говорил, бывало, мой отец...



Я выцедил мягкий сладковатый кумыс и почувствовал, как мгновенно прошибла меня испарина. Между тем все звуки вокруг перекрыл чей-то визгливый голос:

У, язви твою!.. Вяжи! Держи! Вали, мать его!..Кумыс лакать все охотники, а строптивую заарканить ни одной собаки не найдешь! И выгонять, и пригонять, и привязать, и доить только я! Один я! Везде я! Паразиты! Дармоеды! Эй, гони паскуду сюда!..



Тут я понял, что это голос хозяина, и сказал:

Не беспокойтесь, Актате. Даже свежее кобылье молоко из ваших рук услада!

Что ты, ласковый! Оно ведь слабит, его только недругам и дают. Или ты не знаешь?

Я смутился. И зачем только я сказал о саумале — свежем кобыльем молоке?

Еще налить, ласковый?



Я понял, она спросила только из приличия, а сама даже руки не протянула к моей чаше. Я прикрыл ее ла­донью, вежливо поблагодарил. Лишнее не в пользу. Кумыс нужно пить в меру.

Актате внимательно посмотрела на меня, улыбнулась; Потом поправила жаулык, поднялась устало.

Ну и крикун! На весь аул разорался. У соседей молодая невестка, у нас гость — по твоему коню мог понять, — а вот ни стыда, ни совести. Матерщинник старый!.. И когда только образумится?! Ладно, пойду.



Она вышла из юрты. А я все вертел в руках свою чашу, светло-коричневую, выточенную из урючины... В те годы, когда я ездил на стригунке в школу, я каждый раз на обратном пути останавливался у Актате, чья юрта стояла тогда неподалеку отсюда. Она и тогда готовила кумыс землепашцам. Облизывая пересохшие губы, я робко поглядывал в угол, где стояла посуда, и терпеливо ждал, когда же тетя возьмется обеими руками за кавак. Мне подавала она кумыс всегда в простой кесушке.

Отдуваясь, вошел хозяин, сутулый длиннорукий старик, лицо в оспинах. Я поздоровался, протянул ему обе руки, он вяло подал кончики пальцев. Прошел в глуби­ну юрты, стянул там сапоги и улегся на кошме. Спросил неприязненно:

Ну что? Какие новости в низовье?

Ничего особого нет, — тихо сказал я.

Да ну! Газеты читаете, кино смотрите, а, говоришь, новостей нет. Как же так?! Вот мы — другое дело. Живем как кроты. Ничего не видим, ничего не слышим. Растащат по камням гору Каратау, и то ничего знать не будем.

Вам же газеты доставляют.

Э, сказал! Мы, кроме районной газеты, ничего не читаем. А если читаем, не понимаем. Да вот давно собираюсь спросить у такого грамотея, как ты. Сколько у нас этих газет, журналов, книжек разных: радио орет с утра до ночи. Скажи, откуда столько слов берут? Разве не кончатся они когда-нибудь, а?

Пожалуй, не кончатся!

Хозяин махнул рукой, промычал что-то, отвернулся от меня и вскоре захрапел.

Пришла Актате. Я успел убрать дастархан, вымыл и поставил на место свою чашу. Актате это заметила и рассмеялась тихонько. Потом взяла подойник, и я, до­гадавшись, что она идет доить кобылиц, вышел вслед за ней. Коня моего не было видно, значит, о нем позаботились.

Актате долго скоблила и мыла подойник, который и без того, по-моему, был чистый. Потом, еще раз ополоснув, поставила на солнце сушить. Пояснила:

От одной капли воды кумыс уже не тот становится. Доить надо только в сухой подойник.



Смотрю, Актате доит не всех кобылиц подряд. Старых она пропускает, все больше подсаживается к молодым, норовистым. Строптивые кобылицы никак не могут устоять на месте. Надо помочь, думаю я, но Актате не подпускает меня близко.

От чужого духа они и вовсе ошалеют.



Повесив подойник на левую руку, она ласково цокает языком, подогнув колени, пристраивается к брюху кобылицы, успокаивающе похлопывает по крупу, по ляжке, потом осторожно тянет за нежные сосцы. Тонкая белая струйка цвиркает о край подойника. Молодой кобылице щекотно, она вздрагивает, круто поворачивается. Актате ловко отступает на шаг и вновь подходит, вновь цокает, опять приседает, пристраивается, успокаивает кобылицу, гладит ее, уговаривает, за сосцы тянет. Та опять шарахается. И так снова и снова... Долго это было. Я понял, что она старается ради моего дяди. А то ведь можно было позвать табунщика-соседа, заставить держать кобылиц, чтоб они и шелохнуться не посмели, и доить спокойно.

Что ты, ласковый, — возражает Актате. — Когда кобылу держат, она боится, у нее от страха и молоко другое бывает. Для хорошего кумыса надо, чтоб она молоко по своей воле давала.

А почему вы не доили смирных, старых кобылиц?

У старых молоко закисает скорее, и вся сила у него наверху, вроде бы в сливках. А кумыс из молока молодых кобылиц получает настоящий вкус и силу только на третьи сутки. Он и есть самый целебный. Какая кобылица — такой и кумыс. Если от молодой кобылицы — человек словно молодеет...



Приехал на телеге с озера повар косарей, вошел в юрту. Актате налила ему из турсука в черную деревянную чашу. Повар выпил, и глаза его сразу повлажнели, усы встопорщились. Он закурил и долго молчал, клубы табачного дыма уплывали наверх, в открытый тендык.

Между тем проснулся хозяин, протер глаза и сразу набросился на повара:

Ты что, на поминках сидишь?! Расселся тут... Вчера только три саба кумыса увез, а сегодня опять приперся. Или вы кумысом деревья поливаете? Или рыбешек в озере травите? А? Что молчишь?!



Повар тяжело поднялся и вышел. Не по себе мне стало...

Оставшийся в турсуке кумыс Актате вылила в кавак, заметив при этом:

Теперь, мой ласковый, буду готовить кумыс для твоего дяди...



Сказала она это нарочно громко, чтоб услышал хозяин, и тот в самом деле услышал, еще больше ссутулился, но промолчал.

Актате вылила кумыс из турсука, но, оказывается, не весь, оставила немного... Понятно, остаток послужит хорошей закваской. Потом, встав на одно колено, она левой рукой расширила горловину турсука, а правой перелила в него молоко из подойника. Крепко-накрепко завязав турсук сыромятным ремешком, она положила его себе на колени и начала легонько покачивать, будто убаюкивала малыша. Тихо стало в юрте. Даже молоко в турсуке не булькало. Она качала турсук на коленях так долго, что, я видел, начала уже задремывать. Потом, очнувшись, приподняла угол текемета — кошмы с узорами, положила турсук на сырую землю, на пожелтевшую редкую траву и тщательно укрыла сверху. Кумыс так и должен был выдерживаться — согреваться сверху и охлаждаться земляной сыростью снизу.

Молодой сосед-табунщик внес кипящий самовар, свободно расположился у дастархана. Видно, две семьи столовались вместе, а когда приезжал гость, и вовсе все становилось общим. Табунщик принялся разливать чай. Актате достала из ларя и выложила на дастархан курт — сушеный творог, сыр, связки сушеной дыни, урюк, масло.

Хозяин съязвил:

Не приехал бы племянничек баскармы, жевали бы один хлеб.



И сосед-табунщик ухмыльнулся:

В ларе Актате только птичьего молока нет.



Я смотрел на эти вкусные вещи, но есть вроде и не хотелось, я сыт был от недавно выпитого кумыса. Осилил пиалушку чая и отодвинулся от дастархана, Актате удивленно глянула на меня и начала ворковать-приговаривать:

Почему не ешь, ласковый? Масло свежее. Курт из неснятого молока. С медом. Потом еще сварю огузок жеребенка. С зимы храню в муке. Ешь, ласковый! Еще проголодаешься, пока мясо сварится. Уважь! Давно ведь не потчевала тебя...



Я начал благодарить Актате, но опять выступил хозяин:

Чихать он хотел на твое угощение. Ему арак подавай, водку, да побольше! Вот что ему по душе! Знаю я их, молодых! И огузка ему не надо. Ему бы эти город­ские... ну, как их... длинные, мокрые... Сосед-табунщик подсказал:

Да, да... они самые... сосиски свинячьи. Народ нынче ученый пошел. Он сосиску жует, а от копченого- вяленого морду воротит.

Всем стало неловко. Актате выручила, обратилась ко мне:

Ласковый, сделай милость, переверни турсук.



Я откинул край кошмы, перекатил турсук на другой бок, но, должно быть, что-то не так сделал, подошла Актате и очень осторожно — даже всплеска не послышалось — покачала турсук. И так же аккуратно прикрыла его текеметом. Потом принялась закладывать мясо в казан.

Наступило время дойки. Не глядя на меня, хозяин схватил ведро и вышел. За ним последовал сосед-табунщик. Он засучил рукава, будто готовился к драке. Колхозных кобылиц доили обычно четыре раза в день, но сегодня не управились. Под длинным куруком1 молодого табунщика кобылицы испуганно храпели, дрожали, тяжело поводили боками. Хозяин погромыхивал ведром, отчего жеребята-сосунки на привязи от страха кидались в дыбки.

Получив наконец свободу, весь косяк трусцой подался в степь на выпас. Сзади на тонких точеных ножках, развевая хвосты и гривы, мчались, точно игрушечные, жеребята.

Уже садилось солнце, когда я принялся за огузок, заботливо сохраненный Актате с зимы в муке. Хорошо просоленный, ровно провяленный, сочный кусок золотился в закатных лучах.

В юрту робко заглянула жена табунщика, совсем юная женщина.

Я учу сношеньку разливать кумыс, — заметила Актате. — Дай срок, из ее рук будут пить кумыс почтенные люди. Вот увидишь, большой мастерицей станет.



Приятно было наблюдать за легкими, ловкими движениями молодицы. Начала она с того, что перетерла сухим чистым полотенцем всю посуду на полке. Актате между тем говорила неспешно:

Уж так издавна повелось, что разным людям подают кумыс в разной посуде. Простому человеку — в кесе. Случайным гостям, путникам — тоже. Обжорам и торгашам наливают в большую деревянную чашу — тостак. Ведь для них главное — залить толстое брюхо. А вот дорогим друзьям подают в расписанных, средней величины чашах — зеренах. Правда, и зерены бывают разные. Вот этот выточил из урючины и расписал золотом знаменитый мастер Акадиль. Влюбленным предлагают кумыс в изящных козе — маленьком узкогорлом сосуде с золотыми каемками. Из серебром отделанных козе пили акыны — певцы, тонколицые щеголи — серэ. Батырам и борцам-палванам обычно подносили кумыс в высоких кувшинах.



После ужина жена табунщика принялась разливать хмельной успокоительный кумыс. Сначала она слегка взболтала его мутовкой в каваке. Потом перелила в деревянный тазик, придвинула на край дастархана. Взяла в левую руку раскрашенную чашу — зерен, правой рукой приподняла черпак, осторожно, по стенке чаши, беззвучно наполнила ее, при этом не до самого верха.

Принимая чашу, я заметил, как чуть дрогнула рука молодки. Она смущалась, робела под внимательным взглядом.

Я с наслаждением пил бархатный кумыс. Хмель забирал мягко.

Постелили мне на дворе. Я долго не мог уснуть. Внизу, в долине, бормотала речушка. Струились запахи природниковых цветов и трав.

Прохладный ветерок овевал лицо, норовил юркнуть под одеяло. Подо мной чуть покачивалась, убаюкивая, земля.

Под утро приснилось, будто меня дядя зовет. Я спешу на тревожный зов, бегу, но голос все тише, тише...

В ужасе я проснулся, вскочил с постели, Актате с арканом стояла возле юрты. Я подбежал к ней.

О Аллах, что с тобой, ласковый?! На .тебе лица нет!

Дядя болеет, а я...

Сейчас и поедем, сейчас. Чаю только попьем.



Она повела меня в юрту. В той же красивой чаше подала кумыс. Но я пить не мог. И к чаю не притронулся. От хозяина я узнал, что Актате ночью без конца вставала и переворачивала турсук. Теперь он лежал на деревянной решетке. Актате развязала сыромятный ремешок, приоткрыла горловину, дала кумысу глотнуть прохладного утреннего воздуха. Потом, снова завязав, обернула турсук влажным полотенцем и положила в корджун — переметную суму.

Еще бы одну ночку, и славный получился бы кумыс, — заметила Актате. — Да вот заспешил ты.

Ничего! Пока доедем, пробултыхается, в самый раз будет, — пытался я ее успокоить.

Что ты, ласковый! — возразила тетушка. — От долгой качки кумыс норовистый становится, злой. А тот, что закисает в тишине, спокоен, покладист.



Актате вытащила из ларца небольшой узкогорлый кувшинчик. Он был выточен из цельного бруска красной джиды. Ни единой щербинки по краям. Привлекал внимание плотный выпуклый сучок, нарочно оставленный мастером. Через этот блестящий глазок словно выглянула наружу душа дерева.

Я вспомнил: в ауле поговаривали, что Актате хранит кувшинчик, из которого когда-то пил кумыс прославленный акын Нартай. Наверное, я видел сейчас этот драго­ценный сосуд. Однако спросить не решился. Актате бережно завернула его в полотенце и тоже положила в корджун...

Солнце едва поднялось из-за гор, когда мы выехали из аула табунщиков. Отпустили поводья, и кони зарысили ровно по знакомой дороге. В пути Актате все время старалась держать турсук на теневой стороне. К обеду мы добрались до Архарова родника. Спешились. Актате опустила турсук в холодную воду, потом еще раз дала кумысу подышать воздухом, а перед тем, как завязать горловину, сказала:

Понюхай, ласковый. Запах-то какой!



Я наклонился к горловине турсука, и острый запах пронзил меня всего, даже слезы хлынули из глаз. Густой аромат, чем-то схожий с запахом зрелой дыни, будоражил, возбуждал. «Такой кумыс и мертвого поднимет», — подумал я. Актате заметила сдержанно:

С восходом Венеры я налила в турсук немного гусиного жира...



Она намочила полотенце, обернула турсук и вновь положила его в переметную суму. Мы поехали дальше.

Вечерело. С выпаса возвращался скот. В центральной усадьбе колхоза было шумно, многолюдно. В воздухе висела густая пыль. Лошади начали пофыркивать. Босоногий малец ворвался в отару и отогнал десяток овец и коз. Послышалось жалобное блеяние ягненка-сироты. Измученные духотой и пылью, овцы мелко-мелко перебирали копытцами и спешили к колодцам и по домам, в прохладный привычный хлев.

Впереди, понукая пятками толстобрюхого осла, ехал пастух. Увидев нас, он вместо приветствия снял войлочную шляпу, потом стянул прилипшую к черепу засаленную тюбетейку. От бритой головы шел пар. А где-то все блеял тоскливо, надрывая душу, ягненок-сирота. Мы приближались к высокому с огромными воротами дому дяди. Возле дома толпился народ. Я тихо вскрикнул и сполз с лошади.

Ягненком-сиротой оказался я...

...Актате, рыдая, вылила кумыс на свежую могилу дяди.

Прошли годы. Я часто тоскую по Актате и ее кумысу. А драгоценный сосуд стоит у меня на столе — маленький кувшинчик из красной джиды...

следующая страница >>



Господи, дай мне спокойствие принять то, чего я не могу изменить, дай мне мужество изменить то, что я могу изменить, и дай мне мудрость отличить одно от другого. Фридрих Кристоф Этингер
ещё >>