Интервью Рига Латвия Дата интервью: август 2005 - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Интервью Рига Латвия Дата интервью: июль 2005 Интервьюер: Элла Левицкая 1 284.52kb.
Интервью Таллинн Эстония Дата интервью: июнь 2005 Интервьюер: Элла... 2 563.55kb.
Интервью Таллинн Эстония Дата интервью: октябрь 2005 Интервьюер:... 3 373.94kb.
Интервью Таллинн Эстония Дата интервью: сентябрь 2005 Интервьюер... 4 569.91kb.
Интервью (как проходить интервью, типы интервью, типичные вопросы... 1 104.17kb.
Интервью Москва Россия Дата интервью: январь 2005 Интервьюер: Элла... 6 738.41kb.
Интервью Киев Украина Интервьюер: Элла Левицкая Дата интервью: июль... 3 564.32kb.
Интервью Москва Россия Дата интервью: октябрь 2004 Интервьюер: Элла... 4 554.85kb.
Интервью Москва Россия Дата интервью: октябрь 2004 Интервьюер: Элла... 6 839.68kb.
Интервью Таллинн Эстония Дата интервью: март 2006 Интервьюер: Элла... 4 551.18kb.
Интервью "Волшебный мир" 1 43.14kb.
Исследовательский лингвистический проект «Происхождение фамилий» 1 227.45kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Интервью Рига Латвия Дата интервью: август 2005 - страница №1/4




Ида Гольдшмидт. Интервью

Ида Гольдшмидт

Интервью

Рига

Латвия


Дата интервью: август 2005

Интервьюер: Элла Левицкая


Сегодня 1 августа 2005 года, город Рига. Я, Элла Левицкая, провожу интервью с Идой Гольдшмидт.

Значит, так. Это сестра моя.



Слева?

Слева.


Сестра родная?

Родная, конечно.



Как ее звали?

Ее звали Йоха. Девичья фамилия моя Закс. Значит, была Йоха, моя сестричка, единственная сестра, и еще у меня были два брата. Один на месте, а второй погиб, уже умер.



В каком году это (нрб)?

Тут, к сожалению, я не знаю, я думаю, что это 1934 год, я так думаю. Я думаю, что это 1934. Она со своей подружкой здесь снята.



Это мамин брат, да?

Это мамин брат. После войны он меня фактически спас. После войны, после детдома, после всего он меня нашел, и он был у меня как отец, мой дядя. А это его жена. Жена до войны, значит, дядя отправил жену с ребенком, это был, по-моему, как это назывался, Двор, сейчас Плявиняс. Когда началась война, хозяева, где она отдыхала, убили ее дочку, и она сама повесилась. И что вы думаете, мы были на прошлой неделе в доме черноголовых, там была выставка детских рисунков, дети рисуют синагоги, а напротив находится Рижская Дума. В Думе на пятом этаже была выставка «Евреи гетто», рижского гетто. Я только по радио услышала, что такая выставка, мы с мужем и с Эллой пошли наверх. Я думала, может быть, поскольку в гетто мои родители погибли, здесь, все, и родители, бабушка и дедушки, - все мои погибли здесь, и мои дяди, один дядя остался жив, пошли туда. И там большая книга. В книге написаны фамилии, где, кто, когда жил. Нашу фамилию я не нашла, хотя наша улица, где мы жили, Католическая, она входила в гетто, в Московском. Но я нашла фамилию моей, дядину жену. Дяди там не было, но было написано: «Либерзон Женя». Я случайно просто смотрю, что по-латышски написаны год рождения, где они жили на Крышебарума (?), и написано было: «Повесилась». Она же повесилась, и это ее имя и фамилия. Так что я нашла именно ее там. Она была совсем молодая. Вот такая, так она выглядела.



Год, тысяча…

Вот год я не помнила. По-моему, «28 год» написано. Они поженились в 1928, а девочка погибла, когда началась война, в 1941 году. Сколько там девочке было лет, маленькая. Ей было года 3. Висела большая картина у дяди. Дядя уехал, в «Рабочей гвардии» он был. Во время войны он ушел на фронт. Его как-то, поскольку он был большой специалист, он был жестянщик, он получил бронь, и они жили в Уфе. Он, у него семьи больше не было, все. Это в отношении того, что довоенное. Я жила до… Мы остались в 1941 году, родители отправили меня и младшего брата в Огре. Огре был дачным местом. И там был пионерский лагерь. Русские же уже вошли, были же уже здесь. И мы были в лагере с братом младшим. Когда началась война, лагерь ночью эвакуировали, весь лагерь. Конечно, больных оставили, к сожалению. А там, в основном, были еврейские дети. Ну, вся беднота была, потому что бедноте давали путевки, чтоб отдохнули. Нас ночью с братом эвакуировали, а родители остались. И мать без нас ни за что не хотела уезжать. Уже нагромоздили вещи на телегу, хотели уезжать. Я-то этого не знаю, мне дядя это все рассказывал. Причем, он тоже все узнал у людей. И так они через мост не могли переехать. Этот мост уже бомбили. И они остались в Риге. И так они все погибли в гетто. Наш дом уже в гетто входил там, в расположение. И они все погибли в 1941 году, в августе. Мы потом нашли в архивах, я была в архивах, и они дали мне выписку из домовой книги. Написано было так, что Закс, отец, неизвестно, где он. А почему неизвестно? Ясно, где он был. Он только был прописан, и его нет. И мама, и вся семья, никого нет. Значит, они погибли. Они не писали, что они в гетто, там, в домовой книге, не писалось об этом. Но это и так ясно без слов, что все, кто в этом районе жил, вообще по всей Риге собирали всех евреев. И там, в 1941 году, они все погибли. Расстреляли всех в Румбульском (?) лесу. Вот так. А я с братом, ночью нас вывезли, мы ездили в теплушке. Теплушка была закрыта ветками, как будто бы это лес, замаскирована. Удивительно, что я хорошо не помню, мы ехали по всей России, останавливались в разных населенных пунктах. Нас кормили там. Не Бог весть, чем кормили, но я осталась жива. Это был уже 1943 год. В 1943 году перевели весь наш лагерь, весь детский дом, который там остался, лагерь фактически, нас всех, в Иваново мы приехали. Там был интернациональный детский дом, в Иванове. Он был знаменит на весь Союз. Там еще испанские дети жили. Когда в Испании была война, многих этих детей Россия взяла к себе. Все они были в специальном детском доме. Кроме того, в Иванове было правительство латышское еще, которое эвакуировалось. Это было уже советское правительство. В этом интернациональном детском доме я была два года. Ну, тут у меня нет интернационального детского дома, потому что я была еще маленькой, когда я приехала, мне было, наверно, 12 лет, да. Там мы были до 1945 года. В 1945 году всех детей, которые были из Прибалтики, привезли в Ригу. В Риге за Двиной был большой интернат. Я была там, в интернате. И вот в этом интернате меня нашел мой дядя. Он приехал в Ригу, причем даже… Немножко я не так рассказываю. Нас всех в одно воскресенье выпустили гулять по Риге. Может быть, мы кого-нибудь найдем из своих. Ведь так же могло случиться. Я была из Риги. Было много девочек, которые были вместе со мной. Было одно место, где мы потом будем сходиться. Я там шла по Авоту, я так хорошо помню, что уму непостижимо, и идет напротив меня женщина пожилая. Она на меня смотрит и говорит: «Слушай, ты не Бунина дочка?». Мою мать звали Буна. Я говорю: «Да, дочка. «Ты знаешь, твой же дядя здесь». Это было удивительно. Прямо на улице она меня остановила. Видимо, я была похожа на маму, я не помню. Сейчас я не могу сказать, дядя говорил мне, что я была очень похожа на маму. А старший брат говорил, что похожа была на папу. Так что она сразу узнала меня, что я мамина дочка. Она знала, что все погибли. Но она как-то сразу приехала в 1945 году, эта женщина. Мы договорились, что в следующее воскресенье я приду к ней домой. Она найдет дядю, она знала, где дядя остановился, и она меня с ним сведет. И так и было. Она мне сказала, где они на Красноармейской жили. Я пришла, и там был мой дядя. Можете себе представить, что это было, он ничего не знал о нас, живы ли мы, ничего не знал. Был еще интересный факт, когда нас вывезли из Огре, из лагеря. Мы с братом стояли у эшелона на путях, я хорошо не помню. Напротив шел эшелон, который шел на фронт. Эти эшелоны стали друг напротив друга. Я смотрю в окно и говорю моему брату: «Слушай, там не Толик?», брат старший. Прямо напротив эшелона. Мой старший брат. Он же ушел добровольцем на фронт. Он стоял около вагона, смотрел случайно в окна. И вдруг он меня увидел! Он когда еще был жив и вспоминал, он говорил: «У меня прямо сердце замирает, когда я вижу…». Он увидел нас обоих, когда мы потерялись. Мы были в лагере, а он был добровольцем. Мы ничего не знали, что с родителями. И вдруг, он видит брата и сестру. Его не впустили в вагон, ни за что! Он хотел подойти к нам, чтобы обнять, его не впустили в детский вагон. И так мы уехали, он остался стоять, у него слезы текли. После войны мы встретились. Он остался жив, он работал в СМЕРШ, он был переводчиком. Он знал еврейский, значит, он знал немецкий, понимаете. Он был при командовании, и он остался жив. А я колесила. Я была в Даугавпилсе в интернате, потом я…

До войны?

Это все уже было после войны, в 1945. До 1945 я была в Иванове, а из Иванова нас… Мы же колесили по всей России, пока мы до Иванова доехали. Я не помню, где мы были вот эти годы, потому что мы жили то в одной деревне, то в другой… Была деревня, в которой люди никогда даже до войны не видели самолета, смотрели, задирали головы: «Что это летит?». Какая-то глухая деревня была. Мы приезжали туда, останавливались в школах, потом дальше уезжали. Я не помню вот этот этап, до 1945 года. Ну, 1943. В 1943 мы уже были в Иванове. А в Иванове уже был для нас громадный, он и сейчас существует, этот детдом интернациональный. Там были всякие национальности из России, детей собирали там.



И в школу ходили там?

Да, конечно. Русский язык я не знала. Я в Иванове выучила русский язык. А до этого говорила на еврейском.



Не было необходимости? Все свои были?

Да. Я знала только еврейский язык. Еврейский и латышский, латышский я тоже знала. Латышский язык я не забыла, вплоть до того, как мы приехали в Латвию. А еврейский язык я напрочь забыла. Я знала только русский. Русский и латышский. Вы можете себе представить?



Когда не пользуешься, оно все уходит.

Да. А говорили мы только на еврейском. С братом нас разделили там, в Иванове. Он был в другом месте, а я была в другой партии.



Брат был младше?

Нет, брат старше на 2 года.



Там вы уже попали в окружение русских детей?

Да. Там уже были русские. Наши там тоже были. Русский мы учили в школе, там, в Иванове. И еврейские дети все говорили уже на русском. Дети же как-то быстро учат. Как-то быстро русский язык вошел мне в память. А еврейский язык я совершенно забыла. Когда я приехала, это было уже после войны, я начала работать в еврейской среде, вот тогда только я опять стала говорить на еврейском.



Ида, как к вам относились русские дети? Вы же для них были иностранцами?

Поскольку там было столько иностранцев, там были всякие. Там из России тоже были какие-то дети. Может быть те, которые тоже были эвакуированы. Я не помню, чтобы были какие-то проблемы у нас насчет национальности, поскольку все были разные. Мы были из Прибалтики, из Риги, были дети из разных стран. Интернациональный дом был громаднейший. Я там очень много болела, меня там спасли. В общем, по-всякому было. Но я все же осталась жива. Если бы не этот детдом, то я не знаю, где бы я была.



Давайте, немного поговорим о довоенной жизни в семье?

Хорошо, давайте. Я мало помню, к сожалению.



С какой семьи вам удобнее начинать, с маминой или с папиной?

Понимаете, я знаю только мамину. Потому что папину семью я даже не знаю. У него родители рано умерли. Дедушек вообще у меня не было. Была бабушка со стороны мамы. Мама жила в нашей семье, нас было четверо детей, бабушка.



Где жили родители отца, откуда отец родом?

Они все из Латвии. Я думаю, что они из Даугавпилса. Рижские евреи все выходцы из маленьких городков, и в первую очередь, из Даугавпилса. Мой дядя был из Даугавпилса тоже. Отец, я думаю, тоже был из Даугавпилса. Когда началась Первая мировая война, они все уехали в Россию, это было в 1914 году. Они были эвакуированы все в Россию. Я знаю, что родственники моего мужа тоже все эвакуировались в Россию. В 1914 году. Это все из Прибалтики. Рижские евреи, в основном, из Даугавпилса, из Лудзы, из Резекне, вот из этих маленьких городков. Они жили там, когда-то же была черта оседлости. Все оттуда. И дядя мой оттуда. Я точно знаю. И отец тоже, естественно, что он познакомился с матерью в Даугавпилсе. Потому что, когда они приехали сюда… Видимо, в России он с матерью познакомился. Потому что там родился первый ребенок, сын был у них, он умер.



Там они поженились?

Да, там поженились. В России у мамы был первый ребенок, и он умер, мальчик. А потом они приехали в Латвию обратно, и здесь уже были последующие дети. Мой старший брат, потом сестра, которая погибла, потом еще один брат, с которым я была вместе и я. Я была последыш. Вот так.



А как папу звали?

Папу звали Изак Закс. Вообще, писали Зак, но в Латвии на паспортах везде надо было «с» добавлять. Потом шел Тодрес… Вы маму хотите?



Нет, это папины братья?

Нет, те братья, которых я помню, только с материнской стороны.



А год рождения папы знаете?

Сейчас скажу. Год рождения папы, по-моему, 1886. Так мне кажется. Вообще, у меня не записаны годы рождения всех, потому что нам надо было писать письма, чтоб выплатили нам компенсацию, так я доставала в архиве все вот эти данные, когда родители родились. Примерно, вот так это есть. Мать, наверно, была на три года его моложе. Это где-то 1870 год, да?



А что-то о семье отца вы знаете, может, по рассказам? Ходил ли отец в хедер?

Ну, естественно. Иначе не могло даже быть, чтобы он не ходил в хедер. У меня муж, ему сейчас 80 лет, он так вспоминает хедер. Не было вообще ни одного еврейского ребенка, который не ходил бы в хедер, у нас в Риге, такого не было. Все должны были учиться. Причем, он даже удивляется, что я не знаю еврейский язык, потому что я тоже пару классов еврейской школы кончила. Я все время знала немножко алфавит, но совершенно, вот знаете, у меня улетучился. «Как ты не можешь знать? Должна знать! Два года ты училась в школе».



Сколько лет прошло…

Мне было 9 лет тогда, а где-то с 7 лет школа была. 2 года я училась где-то. Я же училась там в еврейской школе. Но ничего не помню, к сожалению.



А кем папа работал?

Папа был извозчик. Он развозил на своей телеге, кстати у него была лошадь, но лошади у него, бедного, вечно подыхали., потому что вечно было мало еды для них, потому что отец очень мало зарабатывал. Нас было все-таки 4 детей. В еврейских семьях матери не работали в старину, потому что 4 детей. Их надо было обстирать. Жили мы, конечно, очень плохо. Я говорила с моим мужем, у них такая самая история. Тоже, с хлеба на квас. Квасу, правда, у нас не было, хлеб и вода. Перед войной мой старший брат начал работать. Он работал на кожевенном заводе, где делали всякие сумочки. С первой зарплаты он принес мне подарок, у меня в голове стоит всю жизнь: красненькая сумочка с защелками. Сама кожа была такая, пупыристая. Так он мне подарил такую сумочку. Это было перед войной, когда он уже стал работать, хорошо зарабатывал. Мы все были уже постарше. Мне уже было 10, а сестренка была ненамного старше меня. А брат был на 2 года меня старше, который сейчас жив. Сема, он был на 2 года старше. А сестра была еще старше. А у нас разница со старшим братом 10 лет, у меня со старшим братом. Так я была последняя, а он самый первый.



Назовите, пожалуйста, начиная со старшего брата.

Его зовут Тодрес, такое типичное еврейское имя. 1921 года, а я – 1931. Разница в 10 лет. Потом шла сестра, которая погибла, она была года на 4 его младше. Я хорошо не помню, неважно?



Да. А как звали сестру?

Йоха. Это не Иоха, а «Е», вот так пишется. Мой брат второй Хаим, все зовут его Сема, так проще. Он 1929 года. Вот это вся моя семья.



А маму?

Маму звали Буна. Она примерно этого возраста, мне надо посмотреть. Там у меня в справке написано.



Я могу позвонить.

Вы мне позвоните, я вам точно скажу, когда родился отец. Я подготовлю эту справку.



Мама из Даугавпилса?

Мама из Даугавпилса, и отец тоже. А те, кто приехали сюда, в Ригу, они все оттуда перебрались. Искали здесь лучшей жизни, конечно. Там же работы не было.



Это, когда отменили черту оседлости?

Да. На Московской, Киевской, Католической жила, в основном, вся еврейская беднота. Все вот эти улицы, до Московской, до Гоголя, наверно, ближе уже сюда… Как же еще? Киевская, потом была Тургеневская, Пушкинская, - вот эти все были черты оседлости. И вот эти улицы пошли в гетто. Они все были заняты под гетто. Потом их всех расстреляли. Расстреляли моих родителей. Рассказывали, вели пешком зимой. В ноябре мы отмечаем день Холокоста, день расстрела этого гетто. Они шли с Московской до Румбулы пешком. Можете себе представить? Зимой. И тех, кто не мог идти, расстреливали прямо по дороге. Если он остановился, значит, его расстреливали. Я даже не знаю, дошли ли мои все. Бабушка точно не дошла. Была жива и бабушка. Бабушку, вы знаете, я помню.



Расскажите.

Я помню, она была невысокого роста, седая. Она жила с нами. У нее же были и дети, мой дядя, там был дядя Гриша, который потом погиб. Уже отвезли его в Германию, потому что он был хороший жестянщик. Он уже в Германии погиб от чахотки, перед освобождением. Это был его брат, мой дядя второй. Сестры были. Но они все погибли.



Кого вы помните, назовите, пожалуйста, из маминых братьев?

Вот, Гришу я помню, дядя Гриша. Либерзон их фамилия. Вот вы тут написали правильно, это по-русски, а по латышски – «z», вот так пишется.



Гриша старший был? еврейское имя его вы знаете?

Хирш, конечно. Хирш – это и есть Гриша. Ну, он погиб от чахотки в лагере перед освобождением. Их отсюда везли, но они все-таки старались хороших мастеров взять с собой, чтобы там работали они. Вот там он умер. Так мне дядя рассказывал.



Он был старше или младше?

Мама была самой старшей в семье. Это я точно знаю, он же только женился, а мы уже тогда были. Так что она была самой старшей, мама. У самой старшей дочери, жила и мать, бабушка моя. Так полагалось. Потом, пока сестер не выдавали замуж, мальчики тоже не женились. Надо было выдать дочерей замуж, сестер. Потом только и мальчики женились. Причем, дядя каждую неделю приносил на бабушку деньги в наш дом. Они работали, и все сыновья приносили, чтоб содержать маму. Такой был закон. Мама была для них святое.



И все они жили в Риге?

Все жили в Риге. Оттуда, из Даугавпилса, все были в Риге.



Кроме Гриши, кто был еще?

К сожалению, сколько сестер было, не помню.



Кого-то? Их много было?

Три сестры точно были.



А еще брат, вы говорили?

Их двое было: этот и дядя.



А дядю как звали?

Борис.


А еврейское имя?

А по-еврейски это было…



Борух?

Да. У него было два имени. Зелек он был еще. Вообще, в паспорте было написано Зелек. Знаете, как евреям давали по два имени? А в паспорте он стоит Борис. Борух-Зелек, вот так.



И были еще сестры?

Еще были три сестры, но я их не помню, ее сестер. Я спрашиваю, мой муж помнит даже соседей, которые жили рядом. Вы можете себе представить? Он встречает знакомых, он начинает говорить: «Ты помнишь, там-то жил…». Они говорят: «Не помню, а откуда ты знаешь?» – «Как же, ты же жил около нас». Называет имена их всех сестер, такая память! Он все помнит!



Муж местный, тоже?

Из Даугавпилса.



Ну, из Латвии?

Да, да, местный. У нас вся семья – местные. Мой муж вам многое интересное расскажет, у моего мужа потрясающая память, он все вам расскажет, где они были. Он воевал всю войну. Имеет орден и медали у него. Он прошел войну.



В Латышской дивизии?

Нет, нет. Они эвакуировались, в Иркутске, кажется, они жили, не помню, какой-то…



Как бабушку звали, вы помните? Записано?

Знаете, про бабушку ничего не записано. Когда я ходила в архив, про бабушку даже вообще не упоминали. Почему она не была записана в домовой книге, я не знаю. Мне позвонила моя сестра двоюродная, моего дяди дочка, живет в Израиле. Я жила у дяди, и я воспитала ее. Она мне как родная сестра, а не как двоюродная. И она в Яд-Вашем отдала все наши данные, чтобы всю нашу семью, которая погибла, она меня спрашивает: «Ида, ты помнишь, как звали бабушку?». Я не помню. «Позвони Семе, может, он знает?». Я позвонила, говорю: «Слушай, Хаим-Шлеим, ты помнишь?..». Хаим-Шлеим, мы так его зовем. Я зову его Шлемике, потому что я его обожаю, моего братишку. Единственный, кто остался. Старший брат уже 10 лет, как умер. В 1992 году он умер. И он мне говорит: «Слушай, я тоже не помню». Я говорю: «Ты-то должен…». У него очень хорошая память. Наших он вспоминает всех, а бабушку он не помнит.



Ну, дома ее звали «бабушка», не по имени.

Мы ее звали «бобе», так у нас говорят. Конечно, по имени мы не называли. Приходил дядя, он называл ее «мама», все называли «мама», а мы называли «бобе». Она у нас жила все время. И так она вместе с родителями погибла. Я думаю, навряд ли она дошла до этого, до Румбулы. Хотя, какая разница? Их там всех расстреляли, всех сожгли там… Вы знаете, у меня даже нет фотографии моих родителей. Вы можете себе представить? Все пропало. И когда я приехала в 1945 году, когда дядю нашла, мы поехали. Где-то на Московской жили какие-то дядины знакомые. Он узнал, что они еще живы, и они переехали на свою квартиру. Мы поехали, может, у них фотография осталась? И была одна фотография, где родители на какой-то свадьбе. А тогда же не было ксерокса. Где ты сфотографируешь, чтоб осталась память? Я помню эту свадьбу. Они сидят где-то посередине. То ли, как они, как у нас говорят, «посаженные», не знаю, как по-русски говорят. Но я не помню их, и все. Так что я и родителей даже не помню. Очень смутно, родителей. Я помню, что папа был высокий, мама была тоже не маленького роста. Но то, что мы очень бедные были, я очень хорошо помню. Вас, конечно, интересует старина, а не после военное время?



Тоже интересует. Все одинаково интересует.

Понятно.


А семья ваша была религиозной? Ваши родители?

Я вам скажу. Не было Субботы, чтоб мой отец не был в синагоге. Раньше же так было! А куда еще ходили?



Все, которые предыдущие, кроме Эллы и Розы, а все остальные говорят, что ходили.

Отец ходил в синагогу, не может быть и речи, чтобы нет. Ходил в хедер. Ходил всюду, где евреи встречались, там и он был. Так что молился, как должно было быть. Это же какой год?

Там же главной была синагога в те годы.

У родителей, конечно, была еврейская свадьба, с хупой?

А как же! Конечно, другого быть не может. Я не могу этого знать, но…



Судя по вашему рассказу, другого не могло быть.

Не могло быть по-иному, нет! Потому что у нас была типичная еврейская семья. Все были евреи, вели еврейский образ жизни. Значит, и обрезание мальчикам делали, и бармицва, когда мальчику 13 лет. Кто, по средствам, что мог, то желал. Я, например, не помню, когда было у мальчиков, потому что я со старшим братом 10 лет разницы, а я же была еще младше моего младшего брата. Так что я это помнить, конечно, не могу. Когда ему было 2 года, я только родилась. А в 3 года уже делают это, обшернес, да? В 3 года обрезают волосы мальчику.



Расскажите. Вы первая вообще, кто об этом упомянул.

Что вы говорите?! А как же? Недавно была у нашего раввина, мальчику было 3 года, делали обшернес, а как же? «Шер» – это стричь.



«Обшернес», да?

Стригут волосы, делают, как мальчика. До 3 лет стричь нельзя было. Мы нашего сына тоже не стригли до 3 лет. У него были длинные белокурые волосы. Мы ему говорили: «Боря, ты девочка?» – «Какая я девочка?! Я же мальчик!». Он страшно возмущался, когда говорили


что он девочка. Потом, естественно, в 13 лет, бармицве. Но я вам скажу, что по бедноте нашей я думаю, что там были какие-то, делали какие-то грандиозные… Родители не могли себе этого позволить. Но то, что сохраняли обычаи, - в этом даже нет сомнений. То что обычаи были: мальчику, когда рождается, делают обрезание, 3 года – обшернес, 13, это уже мужчина как бы, - бармицве, это все соблюдалось, обязательно. Ничего не было при этом шикарного, об этом даже говорить невозможно, когда четверо детей и один мой папа работал. Бедность была жуткая. Но как-то, видимо, отмечали что-то. Я так уверена в этом. Я не помню такие подробности. Потому что это было, судя по тому, как мне муж рассказывает, мы жили точно так же. Наши старые еврейские семьи жили все одинаково. Мальчики ходили в хедер. Мой муж, я еще знаю, он еще ходил в ешиву, понимаете? Его родители хотели сделать его раввином. Но дело в том, что его отвезли в Лиепаю, в Лиепае, кажется, он был, или в Елгаве, я хорошо не помню. В ешиве он учился там. Он хорошо читает, он хорошо пишет на идиш, говорить нечего. У них в городе был какой-то ненормальный, он бросил ему с крыши на голову кирпич. Он остался чудом жив. Ему зашили голову. Он отцу написал: «Папа, приезжай, забери меня. Больше я здесь жить не буду». И папа приехал и забрал его, потому что… А так бы он был раввином, точно. Потому что у него умная голова. Вы с ним поговорите, вам будет очень интересно. Он очень хорошо все помнит. Он собирается поехать в Израиль. У него все родственники в Израиле живут, но я думаю, что он еще будет здесь.

следующая страница >>



Давай по порядку: сперва ты подашь мне руку, потом я подставлю тебе ногу. Влодзимеж Счисловский
ещё >>