Франциск ассизский - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Серафим Саровский и Франциск Ассизский 1 156.84kb.
Франциск ассизский его жизнь и общественная деятельность 5 976.03kb.
Святой Франциск Ассизский и романтизм Горбунова Ольга Павловна 1 46.17kb.
Франциск Ассизский 6 1125.87kb.
Журнал «Латинская Америка» №3, 2009 Т. Б. Коваль Спор о богатстве... 1 310.64kb.
Программа концерта органной музыки в рамках проекта «Франциск Скорина... 1 48.34kb.
Уроку «Распространение реформации. Контрреформация» 1 11.49kb.
Папа Франциск I возглавит Боливарианскую революцию 1 169.81kb.
Почтовые марки. Венгрия (magyar) 1867. ? Франциск Йозеф I 1 245.99kb.
Фрэнсис Бэкон великое восстановление наук 1 111.52kb.
Родился 22 января 1561 года, Лондон; скончался 9 апреля 1626, Хайгет. 1 32.24kb.
Серафим Саровский и Франциск Ассизский 1 156.84kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Франциск ассизский - страница №1/12

Д.С. Мережковский

ФРАНЦИСК АССИЗСКИЙ

 I. ИОАХИМ И ФРАНЦИСК

II. ЖИЗНЬ ФРАНЦИСКА

 I. ИОАХИМ И ФРАНЦИСК

 I

Путь Августина, ехавшего из Милана в Рим, в 387 году, креститься, шел по дремуче-лесистым холмам и долинам Умбрии, не минуя, вероятно, и той долины, у подножья Ассизской горы, где в глухом скиту Портионкулы (имя это от двух латинских слов: portiuncula terreni, значит: “Кусочек”, “Частица Земли”) спасались в четырех бедных, сплетенных из древесных ветвей, мазанных глиной и крытых соломой хижинах-кельях четыре старца, посланных из Св. Земли в Италию, с драгоценным даром св. Кирилла папе Либерию — частью Святейшего гроба Матери Божьей. Тут же, в дремучем лесу, находилась и малая, шагов десять в длину, семь в ширину, почти такая же, как телесные хижины, бедная церковка, где хранили старцы великую святыню. [Salvatore Vitali. Paradisus Seraphicus. Milano, 1645. — Maurice Beaufreton. Saint François d'Assise. Paris: Plon — Nourrit et C° [1925]. P. 28.]

Церковка эта, хотя и полуразвалившаяся, уцелела, так же как имя скита, “Портионкула”, от дней Августина до дней Франциска, отстроившего ее своими руками заново. Жители окрестных гор и долин, простые, бедные люди, пастухи, дровосеки и угольщики, верили, что Ангелы, сходя с неба по ночам, поют, возвещая людям великую радость, такую же, как там, в Вифлееме. “Вот почему дано той церкви имя: “Богоматерь Ангелов”, Maria Angelorum”, — вспоминает легенда св. Франциска Ассизского. [Speculum Perfectionis. IV. 16.] В долгую-долгую ночь варварства Ангелы пели и здесь, в Портионкуле, так же как там, в Вифлееме, в зимнюю ночь Рождества, возвещая людям солнце великой радости: там, в яслях, на соломе, в нищете и наготе, родился Сын Божий: а здесь, в такой же наготе и нищете, царство Божие родится.

И то, что возвещали Ангелы, исполнилось: через восемь веков родился св. Франциск на Ассизской горе и основал в долине, у подножья горы, в Портионкуле, первую обитель Нищих Братьев, которой суждено было сделаться “главою и матерью”, caput et mater, бесчисленных, рассеянных по всему лицу христианского мира таких же обителей. [Bonaventura. Legenda Major. IV, XXV. — Speculum Vitae. 32, 69 — 771. — Conformit. 144. — Tres Socii. 56.] “Места этого, братья, не покидайте никогда: свято оно!” — скажет Франциск, умирая. [Speculum. Perfect. IV. 16. — Celano. Vita Prima. II. 7.]



Истинно Господь присутствует на месте сем...
Это не иное чтó, как Дом Божий — Врата Небесные, —

мог бы сказать Франциск, видя, что здесь, в церковке Марии Ангелов, исполнился древний сон Иакова:

    лестница стоит на земле, а верх ее касается неба, и Ангелы Божии
    восходят и нисходят по ней (Быт. 28, 12 — 17).

Здесь же, в Портионкуле, исполнилось и слово Господне:

    будете отныне видеть небо отверстым и Ангелов Божиих,
    восходящих и нисходящих к Сыну Человеческому (Ио. 1, 51).

Если гора Блаженств, где было сказано: “блаженны нищие”, — первая на земле точка царства Божия, а вторая — гора Хлебов, где сделаны были нищие блаженными, то третья точка — здесь, в Портионкуле, где это снова было сказано и сделано так, как нигде, никогда, за двадцать веков христианства.

Если бы знал Августин, что это будет, что отсюда, из этой “Частицы Земли”, “Портионкулы” — третьей на земле точки, — людям суждено, через восемь веков, снова устремиться к его, Августинову “Граду Божию”, Civitas Dei, то, может быть, проезжая через Портионкулу, он сошел бы с коня, снял обувь с ног своих, как Моисей при Купине, преклонил бы колена и поцеловал, плача от радости, эту Святую Землю.

 

 



II

“Утренней Звездой”, Stella matutina, назовет св. Франциска легенда. [Celano. V. P. I. 15.]

    Миру новое солнце здесь родилось, —

скажет Данте в “Раю”. [Parad. XI. 50 — 51: di queste coste... nacque al mondo un sole.]

Так же как там, в Вифлееме, над яслями Бога Младенца, — путеводная звезда волхвов засияет и здесь, в Портионкуле, утренняя звезда Франциска, возвещая людям после долгой ночи — Варварства солнце нового дня — Возрождения.

Первая вестница ночи, Звезда Вечерняя, — св. Августин; первая вестница дня, Утренняя Звезда, — св. Франциск. Умирая в лучах восходящего солнца, играет она, переливается всеми цветами радуги. Как бы играя, “с песнью умер”, — “пел, умирая”, mortem cantando suscepit, скажет о св. Франциске легенда [Tres Socii. XXI. — Celano. V. P. I. 21.]; можно бы сказать: “с песнью жил и умер”; живя и умирая, пел, играл, как утренняя звезда — в лучах восходящего солнца.

 

 

III



Небо “Утренней Звезды”, Франциска, — XIII век.

Чтобы понять душу человека, надо войти в душу времени, в котором жил человек. Но в душу людей XIII века очень трудно, почти невозможно войти людям XX века, потому что те для этих, как обитатели нижней гемисферы на старинных географических картах земного шара, — “антиподы”, “люди, ходящие вниз головой”: все, что у тех, — наоборот всему, что у этих; потому что те для этих, как тот акробат, “жонглер” Парижской Богоматери, который хождением на голове перед изваянием Царицы Небесной так утешил Ее и весь Ангельский сонм, что, будучи великим грешником, спасся. [Gilbert Keith Chesterton. Saint François d'Assise, traduit de 1'anglais par Isabelle Riviere. Paris: Plon — Nourrit et C° [1925]. P. 97.]

Но обитателям верхней гемисферы, прежде чем судить обитателей нижней, надо бы вспомнить, что “верх” и “низ”, в смысле космическом и метафизическом, относительны, так что если бы люди XIII века могли увидеть нас, людей XX века, то, может быть, и мы показались бы им “ходящими вниз головой”, “безумствующими”, а кто действительно безумствует, это еще вопрос, на который мы уже отчасти ответили таким безумным делом, какого во всяком случае не могло быть в XIII веке, — Великой Войной, и готовимся, может быть, ответить еще большим безумием — будущей войной.

Но если бы мы поняли первое, сказанное людям, слово Господне “обратитесь”, на греческом языке, strafête, что значит “перевернитесь”, “опрокиньтесь”, и другое, “незаписанное” слово Господне, agraphon:

    если вы не сделаете... вашего верхнего нижним и нижнего — верхним,
    то не войдете в царство Мое;


[Acta Philippi e codic. Oxon. 34 (Lipsius. Die Apokryphen Apostelgeschichten und Apostellegenden. Ein Beitrag zur altchristlichen Literaturgeschichte von Richard Adelbert Lipsius. Braunschweig: C. A. Schwetschke und Sohn, 1883 — 1887. II. 2. P. 19). — Resch. Agrapha; ausser canonische Schriftfragmente, gesammelt und untersucht und in zweiter vôllig neubearbeiterer durch alttestamentliche agrapha vermehrter Auflage herausgegeben von Alfred Resch Leipzig: J. C. Hinrichs, 1906. P. 279.] если мы поняли и слово рабби Иозия Бен-Леви, Иудейского книжника времен Иисуса: “Царство Божие есть опрокинутый мир” [Henri Monnier. La mission historique de Jésus. Paris: Fischbacher, 1914. P. 196.]; если мы все это поняли, то, может быть, узнали бы, что нам нужно сделать, чтобы войти в душу людей XIII века — увидеть небо “Утренней Звезды” — Франциска.

 

 



IV

Лучшие люди тех дней, ученики св. Франциска, — “люди духа”, viri spirituales, как сами себя называют они [Émile Gebhart. L'ltalie mystique: histoire de la renaissance religieuse au moyen age. Paris: Hachette, [1928]. P. 201.], а лучшие из лучших могли бы назвать себя “людьми Духа Святого”; люди же XX века, если не лучшие, то и не худшие, — “люди вещества”, “материалисты”, как тоже сами себя называют они, а худших можно бы назвать “людьми Духа Нечистого”: вот один из двух очевиднейших признаков нашей с людьми XIII века “антиподности”, “обратности”, а другой, столь же очевидный, — то, что в планетно-круговом движении человечества по орбите всемирной истории крайняя точка приближения к солнцу. — Христу, перигелий, достигнута, после двух первых веков христианства, в XIII веке, а точка отдаления, такая же крайняя, апогелий, — в XX веке.

Крайности сходятся: в этих двух столь противоположных веках, двух полушариях земли, один и тот же центр земного притяжения, вокруг которого движемся, ходим мы, как нам кажется, “вверх головой”, а люди XIII века — “головою вниз”, — этот единый центр — Собственность, как первый и последний вопрос: быть или не быть человечеству? Мы и они отвечаем на этот вопрос хотя и в противоположнейших смыслах, но с одинаково бесповоротной решимостью; разгадываем для нас и для них одинаково роковую загадку: что такое Собственность, — высшее ли благо или крайнее зло? утверждение или отрицание человеческого общества и личности? нужно ли разделение на “мое” и “твое” или не нужно; “разумно” или “безумно”, говоря на языке XX века, а на языке XIII: “свято” или “грешно”? нужно ли “раздать все, что имеешь, чтобы спастись” или не нужно; “блаженны ли нищие или несчастны”, говоря опять-таки на том языке, а на этом: “частная ли собственность или общая?”, “капитализм” или “коммунизм”?

Смешивать два “коммунизма” — наш и XIII века — все равно что смешивать невинную девушку с блудницей, детскую улыбку св. Франциска — с дряхлой усмешкой Ленина, утреннюю звезду — с тускло-светящей гнилушкой.

Но не случайно, конечно, основное понятие, в этих двух “коммунизмах”, выражается одним и тем же словом “коммуна”, “община”, очень древним, идущим от первой Апостольской Общины, а может быть, и от самого ее божественного Основателя.

    Все же верующие имели все общее. И продавали имение (свое)


    и всякую собственность, и разделяли всем (поровну), смотря по
    нужде каждого... Было же у них одно сердце и одна душа (Д. А. 2, 44 — 45).

“Общее”, koinia, по-гречески, а по-латыни, communa — вот как будто один и тот же центр земного притяжения в обоих противоположных полушариях земли, — в обоих веках, XX и XIII; как будто одна движущая воля в этих двух, столь противоположных “коммунизмах”. Но если бы мы поняли, что значит слово “верующие” в том свидетельстве Деяний Апостолов: “имели все общее”, то мы увидели бы, что в этих двух “коммунизмах” — не одна, а две воли, непримиримые, как жизнь и смерть, как абсолютное “да” и абсолютное “нет”. Воля, заключенная в этом одном слове: “верующие”, и есть тот архимедов рычаг, которым все “опрокидывается”, “переворачивается” так, что ходящие как будто “вверх головой” оказываются ходящими “головою вниз”, и наоборот, по слову рабби Иозия Бен-Леви: “царство Божие есть опрокинутый мир”.

Здесь-то, между двумя веками, — может быть, уже не нашим и XIII, а нашим и каким-то будущим, — и совершается всемирный переворот, “всемирная революция”, по-нашему, но совсем не та, которой ждет коммунизм XX века, а гораздо более похожая на ту, которой ждал “коммунизм” XIII века.

 

 



V

“Вся жизнь Града Божия будет общинной, socialis”; “лишним владеть — значит владеть чужим”; “общая собственность — закон божественный, частная — закон человеческий”: вот путеводная нить, по которой шел св. Августин ко “Граду Божию”, в V веке, а в XIII — поднял ее и пошел по ней дальше св. Франциск. [См. примечание к “Августину”. VIII.]

Двух более противоположных святых, чем эти, трудно себе и представить. Что такое “восхищение”, “экстаз”, Августин, как будто вовсе не знает, а Франциск, можно сказать, ничего не знает, кроме этого; Бог для Августина — в “разуме”, а для Франциска — в “безумии”; тот распят на кресте мысли, а этот — на кресте чувства. Только в одном, — в утверждении “противособственности”, “общности имения”, — “блаженного нищенства”, — сходятся оба. К святости начинает путь свой Августин раздачею бедным всего, что имеет; так же начинает и Франциск. Оба затем основывают “Братства нищих”, строят для них пустыньки, один — на “Частице Земли”, в Тагасте, а другой — на такой же “Частице” в Портионкуле, и оба умирают “блаженными нищими”.

Очень вероятно, что Франциск знал немногим больше об Августине, чем тот — о нем; но в одном движении Духа к “Царству” — “Граду Божию”, — в разрешении того, что мы называем так плоско и недостаточно “социальной проблемой”, — у них обоих, так же как у первых учеников Господних в Апостольской Общине, — “одно сердце и одна душа”.

 

 

VI



“Я хочу, чтобы все братья, не покладая рук, работали и заработок отдавали в Общину — Коммуну”, — скажет Франциск [Celano. Vita Secunda. II. 124.]; то же как будто мог бы сказать, заменив только слово “братья” словом “товарищи”, честный коммунист наших дней (если только есть коммунисты честные) и даже сделать как будто мог бы то же, но, на самом деле, совсем не то, и даже “антиподно-обратное” тому, что здесь говорит и делает Франциск: тот отнимает у других для себя, а этот — у себя для других; тот явно отрицает чужую собственность и тайно утверждает — свою, а этот свою — отрицает и утверждает чужую.

“Я не хочу воровать, а если бы я не отдал того, что имею, беднейшему, то был бы вором”, — отвечает Франциск одному из братьев, когда тот убеждает его не отдавать полуголому нищему последней теплой одежды в зимний холод. [Specul. Perfect. I. 3, 4.] “Я не хочу воровать”, — это и значит “собственность есть воровство”. Это говорит св. Франциск; говорят и все “блаженные нищие” тех дней, но опять-таки совсем, совсем не так, и даже обратно тому, как это будет некогда сказано.

“Будем грабить богатых”, — говорят коммунисты сейчас, а тогда говорили: “Бедных грабить не будем”. — “Воры вы!” — говорят бедные богатым сейчас, а тогда говорили богатые бедным: “Мы — воры!”

“Мы ничего не имеем — всем обладаем”, nihil possidentes, omnia habentes, — могли бы сказать “блаженные нищие” тех дней, а наших дней богачи несчастные, в том числе и ограбившие богачей коммунисты, должны бы сказать: “Всем обладаем — ничего не имеем”, omnia habentes, nihil possidentes.

    Всякому просящему у тебя давай, и от взявшего у тебя не требуй
    назад (Лк. 6, 30).

“Этого сделать нельзя”, — говорят не только коммунисты, но и почти все христиане наших дней, или молча про себя думают и делают; “этого нельзя не сделать”, — говорят “коммунисты” XIII века, или тоже молча делают.

Равенство против свободы утверждают коммунисты сейчас, а тогда утверждали свободу в равенстве. “Будет общность труда — будет и свобода”, — говорит Августин, и могли бы сказать “коммунисты” XIII века [II Enarrat. in Psalm. XV. 13.]; “Будет рабство — будет и общность труда”, — могли бы сказать коммунисты наших дней. Свободы, а значит, и личности даже не отрицают, не убивают они, а просто не видят их, проходят мимо них, как мимо пустого места; личность, можно сказать, только и видят “коммунисты” XIII века, только и утверждают личность в обществе и общество — в личности; одного — во всех и всех — в одном.

Надо ли говорить, какие из этого следуют необозримые выводы, вплоть до различия высшего человеческого космоса от хаоса, или, говоря на языке Августина, — “Града Божия”, civitas Dei, от “Града Диавола”, civitas diaboli?

 

 

VII



“Всякую зависть изгнал он из сердца своего, кроме одной: видя беднейшего, чем он, завидовал ему и, соперничая с ним, боялся, как бы не быть побежденным”, — вспомнит о Франциске один из его учеников. [Celano. V. S. II. 51.]

Наш коммунизм — нищий Лазарь, который завидует богачу, “пирующему каждый день блистательно”, а “коммунизм” XIII века — богач, который завидует нищему Лазарю. Двигался мир и тогда, как теперь, вечною завистью бедных к богатым, но к ней прибавлялась тогда непостижимая для нас, как будто противоестественная, зависть богатых к бедным: точно в действие земного притяжения вмешивалась сила притяжения какой-то иной планеты, нарушая законы нашей земной механики, — пусть только в одной, почти геометрической точке, но ведь и этого достаточно, чтобы все на земле перевернуть вверх дном.

Этою противоестественной как будто завистью богатых к бедным, великих — к малым, “наименьшим”, minores, как назовет Франциск учеников своих, “блаженных нищих”, — этою завистью одержим король Франции, св. Людовик, “худенький, тоненький, как хворостинка”, subtilis et gracilis, “с лицом ангельской прелести”, вышедший точно из легенды или раззолоченной заставки молитвенника, невозможный как будто в истории, но вот все же действительный. Только об одном, кажется, и думает он, — как бы сойдя с престола, сделаться нищим; выронив скипетр из руки, протянуть ее за милостыней.

В 1248 году, идучи в Крестовый поход, покидает он великолепное шествие вельмож своих и рыцарей, сходит с коня, снимает доспехи и идет по дороге один, “более похожий на нищего монаха, чем на рыцаря”, — вспоминает очевидец, тоже нищий монах. “Где-то на юге Франции зашел однажды король в сельскую, бедную, немощеную церковку, сел на земле и сказал нам так: “Братья мои сладчайшие, придите ко мне, послушайте слов моих!” И нищие братья уселись вокруг нищего короля, чтобы послушать слов его, должно быть, о “блаженстве нищих”. [Habens vultum angelicum et faciem gratiosam. — “Venite ad me, fratres mei dulcissimi, et audite verba mea”. Fra Salimbene. Cronica, ap. Gebhart. 231.]

Странствуя таким же нищим паломником по многим христианским землям, пришел он в одну обитель у города Перуджии, где жил по смерти св. Франциска один из его любимых учеников, брат Эгидий; постучался в ворота и, когда вышел к нему привратник, попросил его вызвать брата Эгидия. Тот, хотя и не знал, кто стоит у ворот, и не мог бы узнать короля, потому что никогда лица его не видел, тотчас угадал сердцем, что это он; кинулся к нему со всех ног из кельи, пал перед ним на колени, пал и король так же; молча обнялись они, поцеловались и разошлись молча. “Как же не сказал ты ни слова такому гостю!” — укоряли Эгидия братья. “Что ж говорить? — ответил тот. — Когда мы обнимались молча, я увидел сердце его и он — мое”. [Fioretti di San-Francesco. 34.]

В этом безмолвном объятьи нищего монаха с нищим королем, — весь XIII век — светлеющее небо Утренней Звезды Франциска.

 

 

VIII



Нищий король и папа, св. Целестин V, — тоже нищий [Gebhart. 233 — 257.]; два “коммуниста”, “противособственника”, во имя Христа: один — во главе государства, другой — во главе Церкви. Этого одного, пожалуй, достаточно, чтобы измерить всю глубину переворота, или, по-нашему, “революции”, которая могла бы тогда свершиться, если бы не была остановлена чем-то, может быть, не внутренним, в ней самой, а внешним, в косности мира.

Что наверху, то и внизу. “Братства нищих” — Альбигойцы, Катары, Вальденцы, Патерины, Бедняки Лионские, Umiliati, Униженные, и множество других, до Францискова “Братства Меньших”, minores, вместе с ним и после него, — возникают по всему “ христианскому Западу, от Венгрии до Испании, самозарождаясь независимо друг от друга, вспыхивая одновременно, как молнии и в противоположных концах неба, или языки пламени в разных местах загорающегося дома. [Paul Sabatier. Vie de Saint François d'Assise. Paris: Fischbacher, 1931. P. 51 — 60. — Gebhart. 31 — 33.]

Воля у всех одна: жить по образцу Апостольской Общины, так, чтобы “никто ничего не называл своим, но все у всех было общее” (Д. А. 4, 32). Движущая сила и цель у всех одна: “противособственность”, “общинность”, по исполненной с точностью (в этом для них главное) евангельской заповеди:

    если хочешь быть совершенным... раздай нищим имение твое...


    и следуй за Мною (Мт. 19, 21).

Все они (кроме Катаров, еретиков нераскаянных, еще с V века) начинают с того, что идут в Церковь, а кончают тем, что бегут из Церкви, как из “места нечистого”, где, по слову Данте, —

    каждый день продается Христос, —

_________

[Parad. XVII. 51:

    la dove Cristo tutto di si merca.]

и тысячами идут на костры Святейшей Инквизиции, умирая почти так же свято, как христианские мученики первых веков, за будущую Церковь — “царство Нищих Святых”.

В их-то крови и будет потушен великий пожар, едва не охвативший весь христианский Запад, — то невообразимое для нас, для чего нет слов, кроме наших, недостаточных: “всемирная социальная революция”.

 

 

IX



Что нечто подобное могло произойти, видно по опыту Арнольда Брешианского, в середине XII века, в Риме. Бедных возмущает он против богатых, “тощий народ” — против “жирного”, popolo grasso; изгоняет папу, отдает имущество Церкви государству — “Римской общине”, “коммуне”; венчает народ на царство земное, во имя Царя Небесного; объявляет Республику, где все будут жить “в нищете и простоте евангельской”. Возмущает народ и против императора: хочет угасить оба “великих Светильника” — Кесаря и Первосвященника, — потому что ночь прошла, наступает день Христов, когда не нужно никаких светильников, кроме солнца — Христа. Между базиликой Петра и Капитолием, между белыми колоннами древнего Рима и черными башнями феодальных владык, основать “Град Божий”, Civitas Dei, по видению св. Августина, — вот замысел этого пророка или “безумца”.

Но уже сходит с Альп, чтобы угасить пожар, могущественнейший из римских императоров, после Карла Великого и Оттона I, — Фридрих Барбаросса, и соединяется с изгнанным папой, Адрианом IV, против общего врага. Буйная чернь восстает на Арнольда и хочет выдать его императору. Он бежит в долину Орчио, скрывается в крепостных башнях тамошних баронов, последних верных своих друзей; но, осажденные, принуждены они выдать его императору. Где-то в темном углу задушен Арнольд потихоньку; тело его сожжено, и пепел развеян по ветру. [Gebhart. 39 — 45.]

Так соединились пальцы римского Первосвященника с пальцами римского Кесаря на горле мятежника, чтоб его задушить и под пеплом костра его погасить великий пожар.

 

 



X

“Частная собственность — закон человеческий, общая — закон божественный”, — вот искра, брошенная в V веке св. Августином, от которой едва не вспыхнул пожар в XII — XIII веке, от Арнольда до Франциска. Если бы это знал Августин, то не ужаснулся ли бы? Или, вспомнив, Кем сказано:

    огонь пришел Я низвесть на землю, и как желал бы,
    чтоб он уже возгорелся (Лк. 12, 49), —

не обрадовался ли бы, что уже “возгорается”?

Главный поджигатель пожара, опаснейший для Церкви, “ересиарх”, действительный или только мнимый для государства, “возмутитель”, величайший “мятежник” — “революционер”, по-нашему, после тех двух, Иисуса и Павла, — “с ангельским лицом человек”, “кротчайший из людей на земле”, увиденный Данте в Раю, “Калабрийский аббат, Иоахим”. [Parad. XII. 141 — 142:

    Il calavrese abate Giovaccino,


    di spirito prophetico dolato.]

 

XI

Внешняя жизнь Иоахима нам почти неизвестна, может быть, потому, что ее почти и не было, — вся его жизнь была только внутренней, и еще, может быть, потому, что жизнь его так же забыта и презрена людьми, как он сам.

Иоахим родился в 1132 году, в городе Челико (Celico), близ Козенцы, в Калабрии, земле между тремя материками — Европой, Африкой и Азией, откуда снежные вершины Студеных Альп смотрят на два моря — Латинское, Ионическое, Западное, и Греческое, Эгейское, Восточное. [Acta Sanctor. Martii. I. — Gebhart. 62 — 63.] Воздухом всемирности дышалось здесь, в Калабрии, во дни Иоахима, так, как, может быть, ни в одной земле христианского Востока и Запада.

Иноки здешних горных обителей, или, как назывались они по-гречески, “лавр”, могли видеть не только одну из двух половин христианского мира, Западную, но и другую, Восточную; не только бывшее, но и будущее единство христианского человечества в Церкви Вселенской.

Воздухом всемирности будет дышать и Калабрийский монах, Иоахим; одной из главных мыслей его будет соединение Церквей “от моря до моря”, от Востока до Запада. [Super IV Evang. Fol. 190 verso. — Concordia Novi et Veteris Testamenti. V. 57. — Expositio in Apocalyps. Fol. 134, 144 verso.]

 

 


следующая страница >>



Очень известный в прошлом году писатель. Жюль Ренар
ещё >>