Франциск ассизский его жизнь и общественная деятельность - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Серафим Саровский и Франциск Ассизский 1 156.84kb.
Святой Франциск Ассизский и романтизм Горбунова Ольга Павловна 1 46.17kb.
Франциск Ассизский 6 1125.87kb.
Журнал «Латинская Америка» №3, 2009 Т. Б. Коваль Спор о богатстве... 1 310.64kb.
Общественная деятельность 1 43.28kb.
Франциск ассизский 12 1767.02kb.
Общественная деятельность 1 32.39kb.
Программа концерта органной музыки в рамках проекта «Франциск Скорина... 1 48.34kb.
Урок Введение. Личность Предтечи и Крестителя Господня Иоанна, его... 1 107.77kb.
«Жизнь и деятельность Петра Францевича Лесгафта» 1 202.81kb.
Константин Дмитриевич Ушинский его жизнь и педагогическая деятельность... 5 1073kb.
Сценарий проведения деловой игры «Мы против коррупции» 1 47.34kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Франциск ассизский его жизнь и общественная деятельность - страница №2/5

ГЛАВА II

Состояние церкви ХIII века. — Столкновение Франциска с отцом. — Часовня св. Дамиана. — Бегство из родительского дома. — Суд епископа. — Франциск становится свободным. — Его радость. — Франциск выясняет себе свое назначение.

Было бы ошибочно рассматривать личность Франциска Ассизского вне той эпохи, в которой он жил и действовал. Его идеализм получает особенное значение именно ввиду материализма, охватившего церковь в то время. Именно тогда, когда он переживал нравственную борьбу и в нем совершался душевный перелом, религиозное положение Италии было таково, что оно не могло не повлиять на его образ мыслей и не толкнуть его на тот путь, на который он готовился вступить.

Испорченность нравов духовенства дошла до такой степени, что никакая серьезная реформа в этом направлении не могла быть произведена. Ереси возникали во множестве, и хотя некоторые из них и проникнуты были высоким духом евангельского учения, но другие поражали своей нелепостью и несообразностью. В то же время распространилось и материалистическое учение, открыто насмехавшееся над церковью и Евангелием. Весьма возможно, что Франциск Ассизский явился тут спасителем католической церкви, которая иначе рушилась бы, подрываемая со всех сторон еретическими учениями и собственной внутренней испорченностью, разлагавшей ее.

В светском духовенстве мздоимство господствовало беспрепятственно, и духовные должности продавались чуть не с публичного торга. Прелат, не бравший взяток, считался каким-то совершенно необычайным явлением. Про членов, римской курии говорили, что они так же глухи, как камень, когда к ним обращаются с просьбами. “Они бесчувственны, как дерево, свирепы, как огонь, непоколебимы, как железо, когда нужно прощать, неприступны и высокомерны, как были и жадны, и ненасытны, как Минотавры”, — говорит один из современников Франциска. Между собой епископы и прелаты постоянно находились в ссоре и заботились только об увеличении своих доходов, прибегая для этого к разным непозволительным средствам.

Вполне естественно, что духовенство, дошедшее до такого нравственного упадка, не внушало к себе никакого уважения и основывало свою власть лишь на суеверном страхе, который оно и старалось поддерживать всеми силами в душах людей. Однако и этот страх оказывался порой недостаточным, и люди восставали против власти недостойного духовенства. В Рим то и дело являлись монахи с жалобами на население тех округов, где находились монастыри, и с просьбой защиты у папства, причем папству часто приходилось прикрывать своим авторитетом недостойных, чтобы сохранить в неприкосновенности прерогативы церкви.

Суеверие было страшно распространено в народе, весь религиозный культ ограничивался лишь выполнением разных религиозных церемоний и обрядов, ничего не говорящих в большинстве случаев ни уму, ни сердцу и мало-помалу превратившихся в какие-то магические формулы, действующие сами по себе. Раз вступив на такой путь, люди доходили уже до абсурда, и в народе распространялись самые удивительные рассказы о чудесах, сотворенных различными реликвиями, которые получали, таким образом, характер настоящих талисманов, одаренных какой-то таинственной силой. Так, например, известен рассказ о купце из Гронинга, похитившем руку св. Жана Баптиста. Как только он завладел этой реликвией, то разбогател, точно чудом, но когда тайна его сделалась известна и у него отняли руку святого и поместили ее в церковь, — купец тотчас же разорился и стал нищим.

Из этого рассказа видно, что реликвии, по тогдашним воззрениям, действовали, невзирая на нравственные качества своего обладателя и даже иногда помимо его воли, как доказывает, например, следующая легенда, еще более курьезная: в Турени, куда должны были привезти реликвии Мартина Турского, были двое нищих, разбитых параличом, которые благодаря этому недугу добывали много денег. Узнав, что скоро должны прибыть реликвии, они испугались, что Мартин их исцелит, и тогда их доходы уменьшатся. Опасения паралитиков оказались вполне основательными. Они решили было бежать из Турени до прибытия туда реликвий, но так как двигались очень медленно, то не успели перебраться вовремя за границы провинции и получили нежелательное исцеление.

Хроники тех времен переполнены подобного рода повествованиями, указывающими на смятение, господствовавшее в умах даже наиболее образованных людей той эпохи, и это смешение понятий, неумение отличить истину от лжи, так же, как и пороки духовенства, конечно, много способствовали распространению ересей в народе. Список еретических учений XIII века поразительно велик, и при этом замечается следующее любопытное явление: почти все ереси берут начало среди низшего духовенства и народа и не заключают никаких метафизических тонкостей, а отличаются рационалистическим направлением. Удары, поколебавшие здание римской церкви и угрожавшие даже ее существованию, исходили преимущественно из темной массы рабочих, бедных и угнетенных, чувствовавших в своем унижении и несчастии, что церковь не выполняет своей священной миссии.

Как только возвышался чей-нибудь голос, проповедуя аскетизм и евангельскую простоту, немедленно возле проповедника образовывалась толпа слушателей, в числе которых можно было найти даже представителей духовенства. Еще в XII веке, до появления Франциска, в Италии возникла секта, проповедовавшая евангельскую нищету. То же самое проповедовал и Пьер Вальдо, основатель секты Лионских нищих. Между этим проповедником и Франциском существует очень много аналогий. Свое учение Пьер Вальдо основывал также на одном лишь Евангелии, требуя от своих учеников отречения от всех благ земных и полной нищеты ради служения бедным. Весьма возможно, что Франциск узнал из рассказов отца об этой секте и о тех преследованиях, которым она подвергалась, весьма возможно, что именно последнее обстоятельство заставило его с особенною настойчивостью проповедовать своей братии покорность церкви и папству, опасаясь для своего ордена участи вальденцев.

Все эти попытки евангельской проповеди ясно указывают, что назревала реакция против материализации церкви, и идеи возвращения к первобытному христианству уже носились в воздухе, когда с Франциском совершился душевный переворот, превративший его из разгульного юноши в апостола нищеты.

Все биографы Франциска подтверждают, что в его время в Ассизи религиозное брожение было сильно, и Франциск не мог оставаться чуждым этому движению.

Жизнь Франциска в отцовском доме после его неудачного рыцарского похода делалась все тяжелее и невыносимее. Старик Бернардоне, мелочный и тщеславный человек, не мог простить сыну гибели своих честолюбивых надежд и разочарования. Он постоянно давал ему это чувствовать и отравлял его существование упреками. Когда же Франциск обрел душевный покой, и христианский идеал назрел в его душе, эти упреки перестали на него действовать, но тут явился новый повод к столкновениям с отцом. Бернардоне, нисколько не стеснявший своего сына, когда он тратил деньги на разные безумства и кутежи, возмутился, когда Франциск перестал пировать с товарищами и начал раздавать нищим все получаемые от отца деньги. Увещевания не действовали на Франциска и, чтобы прекратить его расточительность по отношению к бедным, отец совершенно перестал давать ему деньги. Пропасть между отцом и сыном увеличивалась все более и более, несмотря на все старания кроткой матери, и вскоре они совсем перестали понимать друг друга. Франциск уходил на целые дни из дому и бродил, погруженный в свои мысли, по окрестностям города. Он чувствовал в себе прилив безмерной любви и сострадания к человечеству; в то же время был так одинок, что ему не с кем было поделиться своими мыслями. Франциск пробовал поверять их разным людям, но ясно видел, что его или не понимают, или насмехаются над ним. Он даже попробовал отправиться к епископу и излить ему душу. Но тот, так же как и все, к кому обращался “апостол нищеты” за сочувствием, не понял его и даже усмотрел в его мечтах нечто вредное и противоречащее учению церкви. Не встречая нигде отклика на крик своей измученной души, жаждущей истины и утешения, Франциск все больше и больше уходил в себя и стал искать вдохновения и утешения в обращении к Богу.

Однажды, чувствуя потребность помолиться, он зашел в маленькую часовню св. Дамиана, совсем утонувшую в густой зелени окружавших ее оливковых деревьев и кустов. Величественные кипарисы и сосны скрывали от глаз прохожих маленькую часовню, пришедшую уже в состояние полного разрушения, так как старик священник, живший возле этой часовни, был слишком беден, чтобы ее реставрировать. Но в этой часовне, лишенной всяких украшений, над убогим каменным алтарем, висело превосходно выполненное распятие, замечательное тем, что художник, вопреки господствовавшей рутине, не пустился в детальное воспроизведение страданий Спасителя, действующее на воображение молящихся, а постарался изобразить на лице распятого Христа выражение божественного спокойствия и кротости. Пригвожденный к кресту Христос как будто говорил людям: “Приидите ко мне вси страждущие и обремененные и Аз успокою вы”, — и такое изображение Спасителя, конечно, всего более отвечало душевному настроению Франциска, поэтому-то он часто посещал эту полуразвалившуюся часовню и молился перед ее убогим алтарем. Взывая к Христу, чтобы Он указал ему путь к истине и добру, пролил свет в его душевные потемки, впечатлительный и нервный Франциск не раз, вероятно, впадал в состояние религиозного экстаза, и вот ему показалось однажды, что образ Христа оживляется, и он слышит чудный голос, призывающий его к служению Богу истины. Душа Франциска исполнилась невыразимого блаженства, и он вышел из часовни словно обновленный.

С этого момента миссия Франциска определилась вполне. Душа его была преисполнена страстного обожания Спасителя, кроткий и любящий образ которого как бы звал его следовать за собою и строго выполнять завет евангельской любви и смирения.

Выйдя из часовни, Франциск отдал все, что у него было, даже свою одежду, священнику и с этой минуты твердо решил уйти из отцовского дома и прежде всего заняться исправлением часовни св. Дамиана, которая стала особенно близка его сердцу после испытанных им здесь чудных минут.

Собственности у Франциска никакой не было, кроме нескольких кусков разноцветного сукна, подаренных ему раньше отцом, и лошади. Франциск связал эти куски, сел на лошадь и отправился в Фолиньо, самый коммерческий город в провинции, где ему не раз случалось бывать во время ярмарки. В Фолиньо он без особых затруднений продал свой товар и даже лошадь и богатую упряжь, и с облегченным сердцем отправился назад в Ассизи. Этим актом он уже окончательно порвал все связи со своим прошлым, и поэтому не вернулся домой, а отправился к часовне св. Дамиана.

Священник был очень недоволен, когда Франциск вручил ему деньги, полученные от продажи лошади и сукна. Он подумал, что между Бернардоне и его сыном произошла небольшая ссора, которая может скоро пройти, а потому не согласился принять деньги от Франциска, который, однако, после такого отказа бросил кошелек в окошечко часовни. Он так молил при этом священника позволить ему остаться у него, что тот не решился настаивать на его возвращении к родителям и склонился на его просьбы.

Между тем в доме Бернардоне заметили исчезновение Франциска. Отец его сам отправился на поиски сына в сопровождении своих родственников и соседей. Франциск, заслышав приближение отца и страшась его гнева, спрятался в пещеру, где пробыл целый месяц, не показываясь никому. Только один из слуг отца, сочувствовавший Франциску, знал об его тайнике и приносил ему туда пищу.

Франциск, однако, понял, что долго скрываться не может и что в конце концов ему все-таки нужно будет выйти из своего убежища. Притом не годилось ему, служителю Христа, бояться ни людского гнева, ни насмешек и вследствие этого воздерживаться от вступления на избранный им путь служения Богу. Эта мысль заставила его выйти из пещеры и явиться к отцу. Месяц, проведенный в пещере в одиночестве, не прошел для него бесследно. Одежда его пришла в ветхость, он имел измученный, изнуренный вид, так что, когда он показался на улицах Ассизи, его никто не узнал и все его приняли за помешанного. Толпа уличных мальчишек устремилась за ним с криками: “Сумасшедший! Сумасшедший!”. Заслышав крики, люди бросались к окнам, чтобы посмотреть, что делается на улице. Так поступил и Бернардоне, и его гнев не знал границ, когда он вдруг признал в оборванном безумце, которого преследовала насмешками и гиканьем толпа, — своего сына Франциска!

Бернардоне бросился на него и в гневном ослеплении чуть не задушил. Он втащил его в дом, жестоко избил и, крепко связав, еле живого запер в полутемном чулане.

Однако ни побои, ни угрозы, ничто не действовало на Франциска и не могло поколебать его решимости. Он страдал, но постоянно думал о том, что Спаситель пострадал еще больше. Спустя несколько дней после возвращения Франциска, мать его, сердце которой обливалось кровью при виде мучений сына, попробовала подействовать на него кроткими убеждениями, но видя, что и это тщетно, выпустила его на свободу, так как ей уже невмоготу было видеть его истязания.

Как только Франциск получил свободу, он немедленно отправился в часовню св. Дамиана. Отец страшно рассердился, не найдя его по возвращении, и даже побил жену за то, что она выпустила сына. Но так как он никак не мог примириться с мыслью, что сын его сделался посмешищем всего города, то ему пришло в голову попытаться изгнать сына из Ассизи. С этой целью Бернардоне отправился в часовню. На этот раз Франциск не спрятался при его приближении, а кротко выслушал его ругань и затем объявил ему с твердостью, что никакая сила в мире не в состоянии поколебать его решения, и что так как он стал служителем Христа, то не обязан более повиноваться ничьим приказаниям.

Бернардоне стал упрекать сына в том, что он стоил ему огромных денег. Тогда Франциск указал ему на наполненный монетами кошелек, брошенный им за решетку окна в часовне, когда священник отказался взять деньги, вырученные от продажи товаров в Фолиньо.

Бернардоне взял кошелек и удалился, но все-таки не оставил в покое сына и пожаловался на него в суд. Консулы Ассизи, приняв жалобу Бернардоне, послали за Франциском, но тот отказался явиться в суд, объявив, что, как служитель Господа, он считает себя неподсудным консулам и не подчиняется их юрисдикции. Консулы, по-видимому, были довольны, что Франциск избавлял их от необходимости высказывать свое решение в столь щекотливом деле, и рекомендовали его отцу обратиться к епископу, что тот и сделал.

На суд епископа Франциск явился с радостью, так как ему представлялась возможность публично засвидетельствовать свою преданность Христу и твердую решимость исполнять Его завет людям. В Ассизи распря Бернардоне с сыном наделала много шума, и в городе только и было толков, что о ней; поэтому неудивительно, что в день, назначенный для суда, все жители устремились толпою на площадь Санта-Мария Маджиоре, где епископ творил свой суд. Во мнении жителей Ассизи Франциск, конечно, был безумцем, но так как его отца никто не любил за гордость, высокомерие и жадность, то симпатии больше склонялись на сторону сына, и все заранее радовались предстоящему унижению Бернардоне.

Епископ изложил громогласно сущность дела, заявив, что Бернардоне желает лишить своего сына наследства, и предложил этому последнему добровольно отречься от всех прав на имущество его отца. Все с напряжением ожидали, что ответит Франциск, но тот молча удалился в одну из комнат епископского дворца и затем вышел оттуда совершенно голый, держа в руках свою одежду и кошелек с деньгами, которые еще оставались у него.

— Слушайте все, — сказал он.— До сих пор я называл Петра Бернардоне своим отцом, но с этого момента я хочу служить только Богу. Вот почему я отдаю своему отцу деньги, из-за которых он столько мучается, свою одежду и все, что от него имею, и отныне буду говорить только: “Отче наш, иже еси на небеси”.

Изумленная толпа внимала Франциску, пораженная его видом и его словами. Нагота его не возмущала чувства стыдливости людей: в XIII веке на этот счет существовали совершенно иные понятия, нежели теперь. Напротив, Франциск сразу вырос в глазах впечатлительной итальянской толпы, и ропот негодования встретил Бернардоне, который, нисколько не смущаясь, свернул одежду Франциска и унес вместе с его тощим кошельком, в то время как епископ прикрыл своим плащом его сына, побледневшего и дрожавшего от холода.

Франциск был счастлив; он завоевал себе свободу и чувствовал, что приобрел много сторонников среди людей, готовившихся осмеять его. Он победил их своей искренностью, наивной верой и горячим стремлением — не отделять слова от дела.

Когда это случилось, Франциску было только еще 25 лет. Молодость брала свое, и ему хотелось излить свою радость в песнях и поведать всему миру о том величайшем счастье, которое выпало ему на долю. Это счастье называлось свободой. Франциск чувствовал себя свободным, как птицы небесные, и хотел, подобно им, воспевать хвалу Господу. Он не мог успокоиться и в состоянии радостного возбуждения долго бродил по пустынным тропинкам, извивающимся по склонам горы Субазио, наполняя лес звуками своих песен.

Природа как бы отвечала его внутреннему настроению. Была весна и всюду чувствовалось ее веяние. Кое-где в ущельях еще лежал снег, но кругом уже все зеленело, и горячие лучи мартовского солнца пробуждали к новой жизни природу после зимнего сна. Птицы весело чирикали, как бы вторя пению Франциска, и ему казалось, что вся природа вместе с ним славословит Творца.

Франциск шел, распевая песни трубадуров, взывающие к подвигам. Он не чувствовал прохлады, хотя на нем был только старый плащ, данный ему садовником епископа, и рубашка из грубого холста. Пением он привлек внимание разбойников, прятавшихся в лесу. Они его остановили и спросили: “Кто ты?”

— Я герольд великого царя, — отвечал он им.

— А когда так, так вот твое место, нищий герольд! — воскликнули разбойники и, стащив с него плащ, бросили его в яму, в которой еще было много снега.

Франциск подождал, пока они удалились, и тогда выкарабкался из ямы с большими усилиями, совершенно окоченев от холода. Но его радостное настроение не только не прошло, а даже усилилось от того, что ему пришлось пострадать. Он решил, что ему надо приучить себя переносить холод и голод, и всяческие гонения. Это ли переносил Христос, его Божественный идеал!

Неподалеку от того места, где Франциску пришлось взять снежную ванну, находился монастырь. Франциск постучался в ворота и попросил пристанища. Уединенное положение монастыря заставляло монахов быть особенно недоверчивыми, а потому, хотя Франциска впустили, но, позволив ему переночевать, не дали ему ни поесть, ни прикрыться от холода.

Из монастыря Франциск отправился в Губбио, где у него был друг, приютивший его и снабдивший плащом. Через несколько дней Франциск пустился в обратный путь, но прежде чем вернуться к своей любимой часовне, он посетил обитель прокаженных, где уже был однажды, после своего возвращения из паломничества в Рим. Но тогда он явился с полным кошельком и щедро раздавал милостыню. Теперь же он сам был нищим и мог только предложить несчастным сострадание и участие, переполнявшее его сердце. Поселившись среди прокаженных, он ухаживал за ними с величайшим самоотвержением, обмывал и перевязывал их язвы, и тем с большей радостью, чем они были ужаснее и отвратительнее. Он был всегда весел, и слова его действовали, как успокоительный бальзам на душу страдающих людей. Между этими несчастными и Франциском образовалась связь самой чистой любви, основанной на самопожертвовании. Франциск чувствовал, что он внес луч света в их мрачное существование и своим участием скрасил их отчужденность и одиночество.

Вернувшись в часовню, Франциск сам себе смастерил грубую одежду пустынника и затем занялся осуществлением своего плана реставрации часовни. С этой целью он отправлялся на дорогу или на городскую площадь и, пропев несколько священных гимнов, объявлял собравшимся людям о своем желании возобновить часовню св. Дамиана. — “Каждый, кто принесет мне камень, получит награду”, — говорил он.

Многие считали его безумцем, но были и такие, которые, вспоминая его поступок на суде епископа, чувствовали себя растроганными до глубины души. Но Франциска не смущали насмешки людей, и он, не стесняясь, уносил на своих плечах, не подготовленных к такой работе, камни, которые доставляли ему люди по его просьбе.

Старик священник часовни св. Дамиана так был тронут поведением Франциска (хотя вначале и старался всячески избавиться от такого товарища), что привязался к нему самым искренним образом и заботился о нем, как о родном сыне. Пока Франциск ходил собирать камни для исправления часовни, старичок священник хлопотал о том, чтобы приготовить ему какое-нибудь любимое кушанье, — Франциск скоро заметил это и тогда же решил, чтобы избавить от лишних хлопот старика, ходить из дома в дом и просить подаяния. Ему давали остатки пищи, корки хлеба и т.п. В первый раз Франциску очень трудно было принудить себя питаться этим; эти остатки возбуждали в нем отвращение. Но Франциск победил это чувство, как и многие другие, и вынудил себя без отвращения питаться объедками, собираемыми подаянием.

Он подвергнул себя еще одному искусу. Однажды он собирал по улицам города милостыню на покупку масла для лампады св. Дамиана и во время своих странствований подошел к дому, где происходило какое-то пиршество. Франциск увидел, что это пировали его бывшие товарищи. Узнав знакомые голоса, распевавшие веселые песни, Франциск остановился в нерешительности. Ему трудно было войти в залу и предстать перед знакомыми ему людьми. Но он колебался только одну минуту, ему стало стыдно своей нерешительности, и он заставил себя войти. Повинившись перед бывшими товарищами в испытанном им чувстве ложного стыда, Франциск с такой горячностью стал убеждать их помочь ему в его благочестивом деле, что они не остались глухи к его мольбе и развязали свои кошельки.

Но больше всего Франциска тяготило отношение к нему отца, который никак не мог ему простить его поступка. Гордость старика Бернардоне страдала от того, что сын его сделался нищим, и он, при встрече с сыном, постоянно осыпал его упреками и бранью. Чувствительная душа Франциска очень страдала от этого, и чтобы хоть несколько успокоить себя, так как отцовские проклятия огорчали его, Франциск выбрал одного старого нищего и сказал ему:

— Пойдем со мною! Ты заменишь мне отца, и я буду отдавать тебе часть милостыни, которую получаю. Когда ты услышишь, что Бернардоне бранит и проклинает меня, — приди и благослови меня вместо отца.

Его младший брат, Анджело, был также в числе людей, особенно преследовавших его своими насмешками. Однажды они встретились в церкви. Было холодно, и Франциск дрожал в легком одеянии. Анджело заметил его и громко сказал приятелю, с которым вместе пришел в церковь: “Поди-ка к Франциску и попроси у него, чтобы он продал тебе несколько капель пота за один лиард”. — Франциск услышал это и кротко сказал: “О, нет! Я его дороже продам моему Господу”.

Весной 1208 года Франциск кончил исправление часовни св. Дамиана. Он работал не один; нашлось много людей, пожелавших помогать ему, и работа подвигалась быстро. Франциск воодушевлял всех своим примером и веселостью, которая действовала заразительно на работающих. Он распевал священные песни и с таким энтузиазмом говорил о своих планах, о том, как много людей будет стекаться впоследствии в его дорогую часовню, которую он с такой любовью строил, что его горячность сообщалась всем остальным, и между ним и его помощниками возникала тесная духовная связь.

Покончив с часовней св. Дамиана, Франциск решил заняться исправлением других, приходящих в разрушение святилищ. В числе этих реставрированных им церквей находилась также церковь св. Петра и Марии Порциункулы, которая стала впоследствии настоящей колыбелью францисканского движения. Но когда Франциск приступал к ее исправлению, то у него и в помышлениях не было сделаться основателем какого-нибудь религиозного ордена; это случилось само собой. Для него жить — значило действовать; поэтому он не мог остановиться на полпути; он жаждал сделать как можно больше и уже на этом основании не мог удовлетвориться жизнью отшельника-монаха, эгоистически заботящегося только о спасении своей души.

Так Франциск провел два года, занимаясь исправлением церквей и живя в шалаше. Он не пробовал проповедовать и вообще пока не совсем еще выяснил себе свое призвание. Но однажды, слушая чтение Евангелия в отстроенной им церкви, Франциск вдруг как-то особенно проникся словами Спасителя: “Не берите с собою ни золота, ни серебра, ни меди в поясы своя, ни сумы на дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха”, — и сердце его преисполнилось радостью. Вот оно, его настоящее призвание, вот то, чего он жаждет всеми силами своей души! Идея подражания Христу, до сих пор имевшая отвлеченный характер, облеклась в осязательную форму, и Франциск понял, в чем должно состоять это подражание. Он будет следовать Христу и разносить Его слово в мире; монах превратится в странствующего проповедника и распространит евангельское учение по всей земле. В этом будет отныне состоять его назначение и цель.

Таким образом Франциск указал на новую задачу монахам и изменил характер средневекового монашества. Он не удалился от людей, а еще более приблизился к ним и, увлекши многих своим примером, сделался основателем новой и своеобразной религиозной общины.

 


<< предыдущая страница   следующая страница >>



Лучше быть негром, чем геем. Если ты родился негром, тебе хотя бы не нужно думать, как рассказать об этом матери. Чарлз Пирс
ещё >>