Федеральное государственное автономное образовательное - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Федеральное государственное автономное образовательное 1 89.73kb.
Федеральное государственное автономное образовательное 7 582.25kb.
Федеральное государственное автономное образовательное 1 36.36kb.
Федеральное государственное автономное образовательное 4 1034.21kb.
Федеральное государственное автономное образовательное 1 329.9kb.
Федеральное государственное автономное образовательное 4 392.96kb.
Федеральное государственное автономное образовательное 5 401.98kb.
Федеральное государственное автономное образовательное 1 301.02kb.
Федеральное государственное автономное образовательное 5 411.96kb.
Федеральное государственное автономное образовательное 8 517.12kb.
Минобрнауки россии федеральное государственное автономное образовательное 4 431.81kb.
Минобрнауки россии федеральное государственное автономное образовательное 1 207.78kb.
Автф, III семестр 1 29.68kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Федеральное государственное автономное образовательное - страница №1/12

Правительство Российской Федерации
Федеральное государственное автономное образовательное

учреждение высшего профессионального образования

«Национальный исследовательский университет

"Высшая школа экономики"»
Санкт-Петербургский филиал федерального государственного

автономного образовательного учреждения высшего профессионального образования

«Национальный исследовательский университет "Высшая школа экономики"»

Отделение прикладной политологии Факультета менеджмента
Кафедра прикладной политологии


БАКАЛАВРСКАЯ РАБОТА

На тему: Субъектные основания революции:

Проблема аномии.

Направление 030200.62 Политология

Студент группы № 640

Зависнов П. В.


Научный руководитель

Профессор, доктор философских

наук, засл. деятель науки РФ,

Тульчинский Г. Л.


Санкт-Петербург

2013


- А что, если уже и мы дождёмся?

- Чуда?

- Нет, того, что неизбежно. Какая радостная будет жизнь!



- … неужели без революции нельзя?

Фёдор Сологуб1


Эта работа посвящена анализу революции в качестве события, ставящего вопрос об истине; иначе, основанию, как существующего порядка, так и грядущего, предположительно должного из неё следовать. Итого, мы, рассматриваем:

а. внутреннюю логику американской и французской революций;

б. революцию в её чистом виде, точнее, в качестве события;

в. следствия, являющиеся необходимым результатом революции.

This work is devoted to the analysis of the revolution that considered as an event which puts the question of truth; in other words, to the ground of the existing order, but also of the uncertain future, that supposedly has to follow from it. Overall, we examine:



a. the internal logic of the American and French revolutions;

b. the revolution in its pure form, more precisely, as an event;

c. consequences, which are the necessary result of the revolution.

III. Французская революция: репрезентация, История, истина. 50

0. Введение


Актуальность исследования.
1. Каков статус изменения сегодня? Если неустойчивость институциализируется, то не перестаёт ли она быть неустойчивостью, становясь формальным моментом той же системы? Декларация отсутствия каких-либо истин, существующих как реальное, сменяется гибкой сетью языков игр, такой, что более не оставляет места реальной политике, делая единственным содержанием последней признание всего многообразия идентичностей. Но, это множество существует, только будучи укорённым в Едином системы, а именно, полностью перенимая организующий её закон – то основание, из которого он происходит и на котором зиждется её единство. Эпоха объявила себя эпохой деидеологизации. Изменение продолжается, но на этот раз оно тотально вписано в тот язык, где оно только и является изменением, где оно получает своё условие и возможность – фиксированное правило перехода от одного социально-политического теперь к другому.
2. Если мы погружены в тотальность языка, если последняя задаёт нашу идентичность, так, что уже не исчерпывается статичным образом, а скорее содержит тот закон, в соответствии с котором происходит само создание этих образов – тогда, коль скоро многообразие оказалось возведено принцип, чем является существование непризнанных, этого призрачного множества, заявляющее о себе лишь в качестве внешнего современной политики, негативной вещи-в-себе. Это же заставляет нас спросить, исходя из нормализации изменения, превращения её в нейтрализованную и безопасную модификацию – что даёт шанс для такого изменения, которое бы уже не подчинялось каким-либо предписанным правилам, а взрывало их изнутри, отменяла бы их своей собственной действенностью. Иначе, как возможна Революция сегодня, что составляет своеобразное условие её мыслимости (зададим трансцендентальный вопрос, признавая, что мы сами заброшены в эту ситуацию)? Каковым должно быть основание данного действа, данного множества действ и фактов, а также, их следствия, позволяющие говорить о свершившемся (что не означает завершённом) изменении.
3. Столь мирная демонстрация собственных способностей упорядочивания на своей обратной стороне имеет радикальную исключённость. Отсутствие целей и ценностей, ставшее краеугольным камнем современного состояния, отказ от мессианства и больших метанарративов, ставит в центр политического голую жизнь, администрация которой становится единственной допустимой повесткой дня. Существуют только тела и языки, только индивиды и сообщества… Но жизнь, точнее биологическая фактичность всего живого, ставшее отправным пунктом всех идеологических построений, живёт настолько, насколько подпадает под формализующую её идентичность, насколько готова узнать себе в зеркале предписанного ей образа. Остаётся лишь индивид, стремящийся к беспрестанному увеличению наслаждения и разворачивающий это стремление во всецело упорядоченном жизненном мире.
4. Можем ли отождествить эту жизненную среду, то есть саму жизнь, и опосредующий её язык (точнее делающий возможной, допускающий)? Но язык не есть творение человека в полном смысле этого слова, его создание – работа, свершаемая без осознания себя как работы, это бессознательная деятельность (являющая важным элементом некоторых философских систем, в особенности Фихте), некое самопроживание жизни. Наука, политика (что сегодня означает и экономику) уже продемонстрировали нам множество промежуточных стадий – зверочеловек, homo alalus, «мусульманин» нацистских лагерей, население стран третьего мира, мигранты... Язык имеет свой исток в промежуточной стадии, он никому всецело не принадлежит, его границы не определены заранее. Это, по словам Агамбена, запускает монструозную антропологическую машину, схватывающую, выделяющую человеческое на фоне всеобщей неразличимости (вычленяющая сообщество людей из изначальной данности неформализованной биомассы) – она определяет человека, противополагая его неопределённому внешнему, отделяя его от животного. Но раз граница принципиально размыто, нет таких оснований, которые бы позволили однозначно фиксировать её, то такое решение всякий раз будет ситуативно, будет исходить из случайной комбинации интересов и сил, образующий сегодня наше политическое. Машина создаёт зону неопределённости, одним своим наличием, случайностью проведения границы, она размывает собственные формальные моменты – внутреннее (человеческое) и внешнее (животное) – оперируя только лишь с голой жизнью.
5. Итак, раз мы поставили вопрос о радикальном изменении, то, что позволяет нам говорить о том, что оно произошло? Между чем и чем пролегает революционный разрыв? Разве не является условием его материализации, проявления себя в мире, уже свершившийся раскол, уже завершенная отмена наличного порядка? Как мы можем отличить, узнать революцию от очередной комбинации сил, актуализаций того же Единого? Это заставляет нас основывать революцию, на чём-то, отличном от просто негативной воли тех, кто стремится к власти, стремится ради увеличения собственного наслаждения, количественного приращения доставляемых этим положением преимуществ (ценимых в той же системе). Мы должны спросить – пусть сегодня сама такая постановка вопроса (коль скоро мы признали, что есть только языковые игры) способна вызвать недоумение и иронию – существуют ли истины? И отсюда: кем является субъект этих истин (имплицитно допустим их множество, что ни в коем случае не означает их лингвистическую релятивизацию), точнее – кем является тот, кто вводит их в обращение, кто действует от их имени? Это требует от нас изложения доктрины события (в том виде, в каком она представлена у Алена Бадью, под знаменем математики и коммунизма ведущим борьбу против современного состояния политики и мысли).

Объект исследования. Внутренняя логика событий, актуализирующих проблему основания суверенности, то есть, подрывающих наличную систему, ставя вопрос об истине.
Предмет исследования.

1.Тип свободы политического субъекта, участвующего в таких событиях.

2. Способы субъективации (то, что делает некоторую соматическую единицу политическим субъектом).
Цель.

Показать возможность мыслить революцию в качестве события, предоставляющего основание.


Задачи.

1. Охарактеризовать тип свободы участников, или сторон, революции.

2. Описать, что и как их субъективирует, то есть утверждает в их идентичности, состоянии. Иначе, понять роль идеологии в субъективации участников политической борьбы.

3. Характеризовать внутреннюю логику революции, а также варианты такой логики:

А. Американская революция.

Б. Французская революция.

4. Описать следствия революции, точнее (а) механизм их выведения и (б) варианты обусловленных ей систем/идеологий (универсализм/биополитика).

5. Определить, исходя из внутренней логики события революции, какое идеологическое основание можно считать соответствующим ему.


Гипотеза.

1. Революция есть событие основания только потому, что она ставит вопрос об истине



2. Следствия революции только эгалитарными и могут быть.
I. «We hold these truths to be self-evident». Арендт, американская революция и учредительная власть.
1. «Мир пуст после римлян и полнится только памятью о них, которая на сегодня – наше единственное пророчество свободы» (Сен-Жюст). Проблема учреждения должна рассматриваться в контексте того, что проявляет, представляет её как проблему, в контексте открывающейся возможности учредить нечто - будь это восстановление утраченного положения, или ранее неведомый строй – а именно, революции. Назовём революцией – мы даём определения до каких-либо фактов для того, чтобы обозначить ориентиры для дальнейшего движения мысли в сторону определённого содержания – событие, проблематизирующее, подрывающее уже-установленное и сулящее, в неопределённом будущем, новое сообщество (причём, как мы увидим, две стороны этого понятия – подрыв и обещание – не обязательно должны совмещаться). Назовём чистым учреждением образование некоторого политического единства, которое может быть также и в качестве обещания (проекта) этого единства; иначе, выразим это в несколько абсурдной форме, это нечто произошедшее, но такое, что его материализация не мотивирована одним лишь фактом возникновения. То есть, его «появление» в мире – например, принятие партийной программы, заключение общественного договора (к последнему мы ещё вернёмся) - не тождественно обретению присутствия в нём, поскольку присутствие, в случае такой рассогласованности, оказывается призраком, подвешенным между прошлым и грядущим, существующим лишь как обещание присутствия, бытиё которого требует (и это же составляет его условие возможности) уже свершившейся расшатанности, подточенности той ситуации, куда вписан обязующийся субъект. Политический характер всего вышеобозначенного обусловлен не только требованием той тематизации, в сторону которой развёрнут текст (а также и той, которая позволяет ему разворачиваться), но ещё и постольку, поскольку это вопрос о сообществе, причём, не имевшемся ранее и входящим в мир в качестве следствия, результата случившегося. Здесь не важно, что именно побуждает к такого рода деятельности, так как, мотив этот (шире - побуждающее), выводясь в политическое пространство, институциализируясь, становится новым по причине одного своего появления (забегая вперёд, скажем - его непредсказуемости и негативности). Так произведённое сообщество должно выделить себя на общем фоне, причём, не столько отделиться от него, сколько заявить о себе, манифестировать собой возможность некоторого иного взгляда и того, места, откуда он ведётся (если прибегнуть к метафоре перспективы – указать точку, обеспечивающую его правильный, не искаженный вид). Но, объявление о собственном наличии не может утвердить этого наличия (из одного лишь чистого акта утверждения). К тому же, такое объявление обычно связано с революцией, которую невозможно схватить как таковую (зачастую она лишёна как всякой позитивности, так и фиксируемых временных границ, а высвобожденные ей силы – это особенно актуально для Французской революции [«чистая идея абсолютного зла» у Канта] - грозят обрушить всякое отсылающее к ней начинание). Необходимо, таким образом, качественное дополнение учреждения (как события, действия, процесса), способное гарантировать ему тот минимум стабильности, отталкиваясь от которого возможно движение к целям, отличным от грубой фактичности того места, где оно происходит. Революции требуется основание в прошлом – впрочем, она всегда и начиналась как подражание некоторому другому, располагающемуся на недосягаемой глубине веков – ту отправную точку, где права и свободы ещё не были утрачены, и возвращаясь к которой можно их восстановить. Но раз цель это реставрация, как сама революция может стать основанием свободы?
2. Французская революция, как замечает Арендт, произошла в ситуации Европейского Абсолютизма, характеризующегося тем, что закон своим источником имел персону короля2. Но, монарх, заняв своё положение, встал на место, ранее занимаемое Папой и, не будучи приемником последнего, стал узурпатором. Этот факт было необходимо скрыть, что и было сделано при помощи потусторонней обманки; а значит, именно по причине своей секуляризованности, автономности от какого-либо внеземного начала власть нуждалась в религиозной санкции, которая оказалась условием её существования. Религия обуславливается произвольным характером монарха, не имеющего, в качестве своей причины, ничего, кроме акта присвоения и насилия, удерживающего присвоенное, откуда следует - божественное стало необходимым постольку, поскольку всякое божество отсутствовало. Раз суверен есть то, что производит всякий закон, то сам он, в тот момент, когда создаётся норма, не законен – он за пределами всякого порядка. Революция, разрывая власть традиции, ищет для себя нового авторитета, способного сообщить ей статус должного произойти – она находит его в самой себе, получая концептуальное воплощение в «учреждающей власти», нации Сийеса. Последняя, в свою очередь, перенимает те проблемы, которые преследовали короля, заставляя его переносить основание собственного господства за пределы этого мира. Народ, «третье сословие» выявляясь в событиях, отмеченных знаком минус, не обладает своим собственным образом, а именно, в отличие от свергнутого носителя высшей власти не может рассматриваться как персона, лишен всякой конкретности воплощения – развоплощён и рассеян. Если взять народ не в негативном определении – революционном – того, что направлено против наличного порядка, а в собственной инстанции, в чистом виде, мы столкнёмся с вне-системным избытком силы, производящим, благодаря своей неформализованности, всякую конкретную систему вне зависимости от её характеристики. Поэтому учреждающее, чтобы выйти на сцену - где выйти значит предстать в определённой роли и с определённой программой - должно закрепить себя за абсолютом, которым само оно, впрочем, и является. С другой стороны, такая операция суживает его до локальной и статичной фигуры, столь же уязвимой для высвобожденного революцией чистого насилия – им же и осуществляющегося – как и изначально враждебное старое. Будучи последней инстанцией в любом порядке, ради недопущения тотального уничтожения общества, учреждающее отделяет себя от себя самого, становится своим собственным богом и делает его основанием нового режима («Высшее Существо» Робеспьера). Самоограничение ради дальнейшего существования. Не оказывается ли трансцендированная безграничность абсолюта – предоставленная сообществу в моменте начала – символом полноты имманентной ему силы, а потому своеобразным «прообразом» цели бытия-вместе, невыражыемым элементом, постоянно уклоняющимся от своей символизации, непрестанно отсрочивающимся и упирающимся в грядущее – тем будущим, которое уже было в прошлом? Но она же может разыгрываться политически, превращаясь в фикцию, через принцип большинства («воля всех» Руссо) или отождествляться с волей вождя («уполномочивающая власть – это я», скажет Наполеон). Быть формализованной в некоторой в системе она может только согласившись стать собственной фикцией.
3. Колонизация Америки, заселение «нехоженой пустыни» было само по себе революционно, но чем являлась эта революционность, если она не обращалась против некоторой враждебной ей системы? Здесь отсутствовали угнетатели и угнетённые, а значит как борьба (с некоторым другим), так и её необходимость. Французская революция столкнулась с угрозой того, что высвобожденное насилие обрушит саму возможность основания; желание же её революционеров было негативно (обратилось против системы) – ими двигала нужда, как считает Арендт, в тех благах, порой самых простых, которыми не обладали низшие слои общества3. Для Американских революционеров путь к счастливому грядущему не предполагал разрушения наличного порядка - они отправлялись к опустошенному пространству, грозящему поглотить все связанные с ним мечты и проекты. Колонистов подвигало чистое стремление, где чистое означает факт того, что они исходили из разрыва со Старым Светом - оставление встало на место низвержения. Чтобы осмыслить это различие, а вместе с ним и Американскую революцию в собственной инстанции, обратимся к тому состоянию, которое, одновременно, и предшествовало, и положило начало колонизации – к не-месту этой колонизации, где нечто уже положено, но нельзя сказать, что именно. Mayflower Compact (мы проанализируем его в том виде, в каком он изображен у Арендт) заключался теми, кто выпал из системы и впал в естественное состояние (лишился всякой позитивной идентичности) – договор родился из опыта движения в тотальной неопределённости, направленному к столь же неопределённому будущему (месту, где это будущее предположительно возможно). Субъект здесь, познавая окружающий его хаос, а также свою исключенность из порядка Старого Света, оказывается предоставлен сам себе: в его распоряжении остаётся только трансцендентальный минимум, которым являлась способность обещать4. Присутствующие на корабле были объединены только своим пространственным расположением (покинуть пределы которого невозможно), а также, движением к неизвестному (в такой локализации) 5; иначе, они представляют собой неконсистентное множество. Здесь все уже явлены друг другу – но явлены не как участники, а в виде чистой множественности, поскольку то, в чём они участвуют ещё только надлежит сформировать. Это воспроизводит нулевой уровень социального, чистое вместе, данное до появления сообщества. Неприменимость предшествующего опыта, отсутствие какой-либо предсуществующей предприятию программы – делающее его своеобразным не-предприятием, или превращающее в задачу что-либо предпринять – заставляет субъекта повернуться к себе. Чистое вместе предъявляется двояким образом (и в обоих случаях предшествует конституции «я») - с одной стороны, это заброшенность в ситуацию; с другой, оно выводится из самой способности обещать - таковая требует того, перед кем я обязуюсь (значит, другой необходим). Субъект всегда сталкивается с этой неуничтожимой, а также бессмысленной, данностью, ограничивающей неизвестность относительно этого «перед кем», так как она есть тот минимум общности, который позволяет учредить новое сообщество, узнать себя в другом. Но, почему такая способность может положить начало социальному, отличающемуся от простой совокупности разрозненных элементов? Иначе, что значит обещать? Обещая, я предъявляю себя в качестве устойчивой точки, которая служит причиной некоторых обстоятельств и к которой, в свою очередь, эти обстоятельства сводятся - тем самым «я» гарантирует собственное существование как собственное (= ответственное). То же самое, по названным причинам, должно признаваться за каждой единицей, составляющей вместе. Но другой лишь предположительно стабилен, ещё ничем не подтверждён в своём постоянстве, и потому обращение к нему, с целью установления взаимных обязательств, ничем не мотивировано. Впрочем, раз обещание (то, с помощь чего только и можно знать неизменность) ещё не дано, то всякий субъект сам является для себя неустойчивым. Состояние описываемого нами неформализованного социального сопровождается тревогой, происходящей из обоюдной неуверенности друг в друге. Тревога негативно выявляет желание самосохранения (разделяемое всеми в данной ситуации) – если я ожидаю угрозы со стороны, но одновременно и сам являюсь её источником, значит есть то, что я желаю сохранить - это моя жизнь, осознающаяся теперь как принадлежащая мне и никому иному. Здесь собственность существования субъекта подтверждается им самим, подтверждается до акта обещания. Следовательно, это и есть искомая константа, опираясь на которую самозамкнутость каждого элемента может быть преодолена и первичная атомарность вместе снята в общественном договоре. На сей раз единицы ситуации уже мотивированы в решении учредить сообщество. Итак, если (а) способность обещать располагает конкретным адресатом, (б) тревога есть предмет для избавления, или тот, кто есть источник опасности сам стремиться избавить себя от опасности, (в) вместе дано и, учитывая вышесказанное, распознано по меньшей мере в своей минимальности, то документ, фиксирующий условия интерсубъективной определённости - эти общие всем правила коллективного бытия - становится необходим.
4. «Нехоженная пустыня», таким образом, организуется ещё до того, как они с ней непосредственно соприкоснулись – на неё заранее накладывается геометрия порядка, то есть проецируется Абсолютный Третий, рождённый из естественного состояния и предсуществующий своему материальному воплощению. На корабле воспроизводится призрачное сообщество, подвешенное между хаотическим прошлым и предполагаемо упорядоченным будущем, данным в качестве обещания его наличия, но всё ещё неопределённым. Здесь каждый подтверждён в своей отдельности столь же отдельным эмпирическим (частным) другим, который обретает себя тем же способом. Такое взаимное гарантирование индивидуальной жизни, взаимная идентификация, структурирует сообщество не потому, что фиксирует состояние первоначального равенства и однородности, сопровождаемое полнотой акта творения, а (наоборот?) в виду отмены, преодоления опасной неразличенности, - за счёт утверждения «собственного» существования как собственного, или предписания каждому идентичности (в двойном движении, где каждый сообщает её себе сам, вместе с чем, и тем самым, сообщая о ней другому, а также о своей единичности, но при всём этом принуждаясь к такому обмену ситуацией, созданной стремлением к самосохранению). Но, колоний больше чем одна и, следовательно, естественное состояние повторяется на более высоком уровне.

Кто в таком случае подписывает учреждающий документ? Джефферсон должен был представить Декларацию на рассмотрение тем, кто сам был представителем, а именно, представителем того, что им ещё только предстояло учредить – он представлял представителей несуществующего образования. Тот, кто здесь подписывается, даёт согласие на такую формализованность бытия-вместе есть народ, но народ этот ещё не существует как народ – для того, чтобы обрести себя в качестве коллективной личности, необходим конституирующий акт в виде принятия конституции6. Раз сообщество это цепь взаимных обязательств (произведённых способностью обещать), данных для того, чтобы сохранить эту способность за собой, остаться свободно действующей инстанцией - ограниченной настолько, насколько она не распространяется на обоюдно разделяемую «неограниченность» другого – то закон, как сумма таких обязательств, легитимен до тех пор, пока он сохраняет отсылку к своему акту основания, то есть изначальной произвольности. Свобода должна присутствовать на всём его протяжении, сопровождать развитие такового, обретая в нём более совершенные фигуры. Но, это суживает её, вписывает в ту траекторию, продолжая которую она только и «возможна», иначе, подводит таковую под определённое основание, из которого вынуждены исходить те, кто желают её сохранить. Обосновываясь, свобода лишается своей фундаментальной характеристики – возможности нового начинания: выдвижение иного основания оказывается запрещено, а значит даже система, столь превозносящая независимость, обнаруживает в себе деспотическое черты7. С другой стороны, невозможно представить политическое без такого минимального уровня деспотизма, без конституирования себя, изначально бесформенного, в политическую форму. Его появление связано с введением неразрушимой области простого присутствия (= нормы), следовательно, здесь отменяется изначальная несвязанность, и «свобода» - мыслимая как результат общественного договора - разрывает связь со своим актом основания. Кто является субъектом подписи? Тот, кто обещает, не тождественен тому, кто уже дал обещание – субъект пребывает в разладе с самим собой – он должен совершить самоубийство, отказаться от первоначальной предоставленности себе, вступить в договор с другим, а значит отдать себя этому договору (абсолютному третьему). Возникновение статичной нормы требует соответствия ей действия подчинённых элементов, а значит ответственность, которая ранее всецело сосредотачивалась на отдельной личности, переходит к этому «абсолюту». Если ранее индивид был единственной производящей инстанцией – последствия его поступков возвращались только к нему - то отныне он лишь операциональный объект закона. Подписывающий выступает здесь от имени собственной независимости, следовательно, учреждаемое его подписью учреждение, при прочих равных условиях, нелегитимно – подпись, исток последнего, изменяет представителям - те, кто её оставляют, в сам момент подписания, оставляют самих себя. Но подписывающий равным образом репрезентирует и ещё несуществующее образование, некоторое призрачное целое, охватывающее все наличные колонии. Таким образом, между этими прото-государствами должно быть минимальное единство, позволяющее им знать друг друга в качестве тех, кто разделяет общую судьбу. Это общее проблематично, ведь каждый из них располагает своим уникальным опытом и, по-своему, суверенен. Мы вновь сталкиваемся с условиями, подобными тем, в которых заключался Mayflower Compact8 – заброшенность в тот же участок пространства плюс движение в одном направлении к неопределённому грядущему – повторяющихся в новой, а значит иной, ситуации. На этом уровне естественное состояние уже в прошлом и является не более чем мифом, впрочем, всё ещё заявляющим о себе в виде следствий, разыгрываемых в настоящем, то есть в материализации и дедуктивном развитии рождённых тогда положений. Предельный опыт чистого вместе невозможно выразить как таковой, он постигается только будучи претворенным в некоторую символическую формы, постигается как такая символическая форма, являясь, в момент её появления, уже завершенным. Поэтому, он есть та предельная точка, одинаково несуществующая для всех колоний и одинаково дающая им начало – то единое, что разделяется не разделяясь, что взламывает всякую особость, демонстрируя за ней (невозможный) исток.
следующая страница >>



Военное воспитание внедряет отвагу при помощи страха. Тадеуш Котарбиньский
ещё >>