Европа-россия - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Россия и Европа Инвестиции, Инновации и Кооперация 1 71.45kb.
Россия и Европа Инвестиции, Инновации и Кооперация 1 70.03kb.
Киевская Русь Георгий Вернадский, Михаил Карпович 38 5310.18kb.
Р оссия и Западная Европа: тактические союзники или стратегические... 1 176.8kb.
Российско-Европейская интеграция локальный, региональный и глобальный... 1 109.15kb.
От капитуляции до кооперации: Германия, Россия и Европа 65 лет спустя... 1 49.48kb.
Данилевский Россия и Европа Содержание 33 8866.46kb.
Россия и европа: грани сотрудничества единые правила для всех 1 127.66kb.
"Европа Плюс Ростов" Расценки на размещение. Радио «Европа Плюс Ростов» 1 19.55kb.
Ренессанс идея, что истина есть соответствие знания вещам, высказывалась... 1 50.53kb.
Международный издательский проект 20 3876.07kb.
Сказка Пьеса в 4 картинах 6 832.45kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Европа-россия - страница №1/4

В.Л. Цымбурский

"ЕВРОПА-РОССИЯ": "ТРЕТЬЯ ОСЕНЬ" СИСТЕМЫ ЦИВИЛИЗАЦИЙ

// Полис. 1997. N 2, c. 56-76

ЦЫМБУРСКИЙ Вадим Леонидович, кандидат филологических наук, старший научный сотрудник Института философии РАН.

Всем стало ясно: кончается драма,


И это не третья осень, а смерть.
А.Ахматова

Я уже заканчивал первый вариант этой работы, когда мне довелось ознакомиться со статьей А.Страуса о проблемах т. н. "униполярного" мира — и убедиться в том, что история системы "Европа—Россия" проливает несколько неожиданный свет на генезис явления, о котором трактует этот автор. Пресловутая "униполяркость" миропорядка, возникшего к концу XX в., в числе двух своих опорных предпосылок имеет, наряду с лидерством западного сообщества в мировой ойкумене, также и внутреннюю "униполяркость" цивилизации-лидера. Между тем, можно показать, что западный мир с позднего средневековья обладал в течение многих столетий биполярной опорной структурой: разнящиеся политические оформления его в то время представляли собой способы реализации его фундаментальной биполярности. В частности, именно тем специфическим воплощением, которое получила последняя в XVIII—XIX вв., было обусловлено притяжение Российского государства к западному сообществу и возникновение системы цивилизаций "Европа—Россия" в виде геополитической целостности, вписывающей Россию в европейский конфликтный расклад. Вообще я полагаю, что для более или менее адекватного осмысления взаимоотношений России и Запада в последние три века наиболее плодотворным было бы именно закрепление в научном обиходе представления о возможности таких объектов, как системы цивилизаций.

Однако та форма западной биполярности, которой геополитически обеспечивалась и поддерживалась эта система цивилизаций, оказалась уничтожена в "Тридцатилетней войне" 1914—45 гг. Итоги этой войны открыли путь к формированию того, что я называю "квазиуниполярным Западом" — т.е. такой структуры, где второй полюс оказался конвертирован в идею внешней опасности, наличия у цивилизации внешнего антагониста, противостоящего ее консолидированному центру. В результате становления такого квазиуниполярного Запада система цивилизаций "Европа—Россия", пережив болезненно двусмысленную переходную ступень ялтинского порядка, терпит радикальный кризис и при любом развитии событий едва ли имеет шанс на возрождение в том виде, в каком ее знали предыдущие века.

ЗАПАД НА ПУТИ К KBАЗИУНИПОЛЯРНОСТИ

Нет нужды распространяться о том, что "Европа до Урала" — это такая же географическая фикция (хотя и операциональная в военно-дипломатических выкладках), как античная Европа до Танаиса-Дона,или Европа, идущая до странной линии по частям течений Дона, Волги, Камы и Оби в европейских землеописаниях XVI-ХVII вв. На этот счет достаточно написано как русскими авторами прошлого и нынешнего веков (1, с.54 и ел.; 2, с.116), так и западными географами и историками (3; 4). Вряд ли оспоримо, что "Европа до Урала", совместно сотворенная в 1720-х пленным шведом Ф. Страленбергом и "птенцом гнезда Петрова" В.Н. Татищевым, а в сознании европейцев укоренявшаяся по мере успехов имперской политики России, — сама послужила когнитивным краеугольным камнем этой политики, будучи как идея изначально нагружена для русских современников Татищева цивилизационными и геостратегическими претензиями (5).

Реальный географический смысл "Европы" понимал еще А. фон Гумбольдт, который в своем "Космосе", хотя по привычке и отсчитывая ее от Урала, определяет ее тем не менее как "западный полуостров Азии" (6).

Исследователи, пишущие о восточных пределах этого полуострова, намечали два условных барьера, отделяющие его от глубины материка. Часть из них, оперируя ландшафтными, ботанико-географическими и климатическими данными, указывает на "балтийско-черноморскую перемычку..., где материк суживается" как на естественный континентальный "фронтьер" Европы-полуострова (2, с. НО, 114; 3, с. 293).

Для иных же политически ангажированных авторов более важной в структуре континента оказывалась другая разделительная черта. Еще в конце XIX в. В.И. Ламанский границею между Европой и Срединным миром материка объявлял "ломанную пограничную линию между Балтийским и Адриатическим морями,... между Данцигом и Триестом" (7), собственно очерчивающую ареал обитания романо-германских народов. Знал ли Ламанский, что еще в зрелом средневековье на Западе бытовало подобное представление о пределе "настоящей" Европы? (8). Скорее всего он не ведал и того, что в 1850-х та же черта возникла в газетном суждении Ф. Энгельса о "естественной границе России... от Данцига или Штеттина до Триеста" в случае успеха российского напора на Запад (9). И уж не гадал Ламанский, что в XX в. эта черта совпадет с полосой "послеялтинского" размежевания европейского полуострова и что мир услышит из Фултонской речи У. Черчилля о "железном занавесе, опустившемся, пересекая континент, от Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике" (цит. по: 10, с. 163).

Сравнивая два возможных предела Европы, которые прочерчивались географами и политиками, не поддававшимися пропагандистской магии "Европы до Урала", придется признать: первая из этих линий, похоже, имеет смысл и физико-географический, и цивилизационный, вторая — едва ли не исключительно цивилизационный. К востоку от балтийско-черноморского "междуморья" в XV-XVII вв. кристаллизовалась и вырастала первоначальная Россия как северный геополитический оплот православия. К западу от линии балтийско-адриатической локализовалось романо-германское ядро западной цивилизации, там был ее основной географический дом — до расширения Запада за Северную Атлантику, ставшую его внутренним проливом.

Романо-германская цивилизация — не просто культурная общность, но особым образом структурированная геополитическая система. Эта цивилизация складывается первоначально в западной части европейского полуострова и по-настоящему упрочивается с XI в., после окончания нашествий прирученных католицизмом норманнов и венгров, С этого времени она приобретает черты прочно защищенного ареала, практически не испытывающего сколько-нибудь серьезных экзогенных возмущений. Этот ареал был в первую очередь защищен совокупностью государственных образований, оформляющихся в балтийско-черноморско-адриатической полосе, тем самым как бы запечатывая прорыв на полуостров из глубины континента, и в значительной степени ориентирующихся конфессионально и культурно на романо-германский дом западного христианства (в то время как на своем юго-западе этот дом был существенно прикрыт от мусульманских проникновений из Африки пиренейским барьером). За все II тысячелетие коренная Европа до возникновения Ялтинской системы три раза испытывала угрозу извне, и все три раза эта угроза в той или иной форме "гасилась" государствами и народами, обретающимися на входе полуострова. Так в этой полосе выдохлось монгольское наступление XIII в. Позднее, когда в 1520-х и 1683 гг. турецкая опасность зависала над Веной, самым юго-восточным из центров коренной Европы, турки были в первый раз сильно изморены войною на венгерских и чешских землях, а во второй раз сокрушены польским контингентом.

Эту "полуостровную" укрепленность европейского ядра против внешних инвазий стоит сравнить хотя бы со средневековой картиной Ближнего и Среднего Востока, где непрестанное движение тюрок-завоевателей из глубин материка через пустынный среднеазиатский фронтьер ислама порождает, по словам историка, "тошнотворную парадигму вечно воюющих и сменяющих друг друга неустойчивых государств с неопределенными границами" (11). Или взять Китай, который за то же последнее тысячелетие четырежды захлестывался волнами алтайских народов — киданей, чжурчженей, монголов и маньчжуров, не говоря уже о евро-атлантическом и японском нашествиях XIX—XX вв. Западная цивилизация оказывается едва ли не единственной, не только избавленной в эти века, благодаря восточному поясу географической Европы, от накатов "варварства" со стороны континента, но получившей возможность, выделив из своей среды группу государств на специальную роль "хозяев моря", осуществить для себя стремление всех цивилизаций — вступать в контакты с чужеродным миром исключительно на собственных условиях.

Развиваемое М.В. Ильиным понимание Европы XII-XV вв. как "куколки-хризалиды", "закрытой" духовной империи без единого политического центра, живущей собою и для себя (12, с. 24 и сл.), отражает этот выпавший западному миру историко-географический шанс эволюционировать, развивая исключительно те программы, которые проистекали из особенностей его внутренней структуры.

Важнейшая из таких программ в собственно геополитическом аспекте была связана с генетической биполярностью континентальной коренной Европы — биполярностью, восходящей к обособлению и конкуренции двух больших провинций раннес-редневекового Франкского королевства: разделенных Рейном Нейстрии и Австра-зии. К зрелому средневековью на их основе вырастают две крупнейшие западно-христианские державы — королевство Франция и Священная Римская империя германской нации, каковые в канун кризиса XIV в. тщетно попытался объединить истребитель тамплиеров Филипп Красивый (13).

Именно географически мотивированная военно-политическая замкнутость Запада на себя после эпохи крестовых походов сделала возможной ту, прослеживаемую с позднего средневековья, циклическую динамику европейского милитаризма, которой я в прошлом году посвятил специальную статью в "Полисе" (14). В этой статье читатель найдет все подробности, относящиеся к вычленению двух 150-летних милитаристских "протоциклов" XIV—XVII вв. и трех сверхдлинных военных циклов (СВЦ) Нового времени (из них два завершенных имеют ту же длительность, а в первой половине третьего мы живем). Там же проводится различение чередующихся депрессивных и экспансивных циклов, обсуждается характеризующее каждый тип циклов соотношение между возможностями мобилизации и потенциалом уничтожения, откуда проистекают и различия в эталоне военной победы: в цикле депрессивном победа — это удачная для победителя сделка сторон, в цикле же экспансивном — это лишение противника способности сопротивляться, его "уничтожение".

Так вот, легко обнаруживается, что в геополитическом плане эти циклы различаются — в прошлогодней статье это было прописано недостаточно отчетливо — спецификой и направлением эволюции конфликтных раскладов, выступающих историческими трансформами этой изначальной биполярности Запада. Думаю, имеет смысл по примеру лингвистов ввести различение между поверхностными и глубинными геополитическими структурами. Весьма похоже на то, что на протяжении депрессивных циклов закладываются и выявляются те новые структурные потенции воплощения глубинной биполярности, которые реализуются и исчерпываются в международной политике последующего экспансивного цикла, после чего Запад начинает реструктурироваться заново.

Так, депрессивный протоцикл А - с середины XIV по конец XV в. - характеризуется жестоким кризисом обеих средневековых феодально-иерархических сверхдержав, проявляющимся в одном случае Столетней войной, в другом — гуситскими войнами. Впоследствии происходит своеобразное "выздоровление" этих центров в виде консолидированных наследственных монархий, обретших вкус к собиранию территорий в форме географически связанных "тотальных полей"*. Эта структурная тенденция к становлению Европы двух конкурирующих территориально локализованных полюсов материализуется в экспансивном протоцикле В (1494— 1648), когда сверхдержавы соединяются в биполярную систему открытой и жестокой борьбой за гегемонию на пространстве коренной Европы**. Вершиной и тупиком этой борьбы становится Тридцатилетняя война 1618—48 гг., а итогом ее — Вестфальский мир, утверждающий принцип баланса сил и блокирующий любые планы единодержавного европейского господства.

* Для времени более раннего о геостратегии в Европе трудно говорить из-за сложного переплетения территориального принципа с фамильно—династическим. Члены одних и тех же династий могли на некоторое, иногда весьма краткое время обретать престолы в разных концах географической Европы (например, Анжуйская династия в Англии, Неаполе, Венгрии и Польше), причем фамильные связи в сознании представителей подобных транстерриториальных элит могли то преобладать над географически мотивированными запросами, то отодвигаться последними на второй план. Однако реальная геостратегия требует самоотождествления правящей элиты с определенным пространством, трактуемым как источник политических возможностей и императивов.

** Английскому историку XVIII в. У. Робертсону принадлежит часто цитируемое утверждение, что именно в первой половине XVI в., в дни Карла V, "власти Европы оказались оформлены как единая большая политическая система, где каждый занимал свое место (station), причем с тех пор она пребывает со значительно меньшими вариациями, чем можно было бы ожидать" (15).

На протяжении депрессивного СВЦ I (1648—1792) система живет изощренными перегруппировками коалиций, либо пытающихся сместить баланс сил, либо сопротивляющихся таким попыткам. В это время она приоткрывается для вовлечения в нее новых членов. Так, "владычица морей" Англия, после Столетней войны игравшая весьма ограниченную роль на континенте, с конца XVII в. становится главным европейским "балансиром", перекидывая свой потенциал то на одну, то на другую чашу весов и тем регулируя общий расклад.

Главной же структурной тенденцией, закладывающейся в этом цикле, оказывается перспектива реорганизации и смещения восточного центра Европы. Пребывая сразу в двух конфликтных системах, европейской и восточно-средиземноморской, и вынужденная в одной из них противостоять Франции, а в другой — Турции, да еще теряя давнюю опору в Испании, которая в XVIII в. ускользает из Габсбургского блока, Священная Римская империя (Австрия) энергично вводит в европейские игры послепетровскую Россию как свою союзницу и резерв.

Петр I — европейским культурным креном — создает лишь предпосылки новой российской геостратегии. Сам он, как и предки его — московские цари, не выходит за пределы автономной балтийско-черноморской конфликтной системы, включавшей Россию XVII в. вместе с Польшей, Турцией и Скандинавией. Самое большее — двинув солдат в 1710-х на помощь союзникам-датчанам против шведов в Померанию и Гольштейн, Петр прикоснулся к звену балтийско-черноморской системы, где та уже пересекалась в Германии с системою коренной Европы. Включение же России в баланс Запада совершается при его преемниках, столь незнаменитых в глазах российских историков. "Судьбоносной" датой нашего нового самоопределения надо считать 6 августа 1726 г., когда при Екатерине I Империя входит в блок с Австрией и Испанией против западноевропейских же монархий — Англии, Франции и Пруссии. После этого, соотнеся себя с Европой за балтийско-черноморско-адриатическим преддверием, она начинает отсчитывать от Урала ту часть света, которая, согласно Татищеву, "по обилию, наукам, силе и славе... преимуществует" (16). Так русские оказываются в коренной Европе на правах мощной опоры слабеющего восточного центра (Австрии): такова их реальная роль во всех без исключения европейских войнах XVIII в.

Между тем, ввиду намечающихся европейских перемен на германских землях, новым "разбойничьим" субцентром поднимается Пруссия, ощипывая Австрию и пытаясь переманить Россию в свои союзники. Таким образом, главные структурные тенденции, обозначающиеся в этом цикле, можно сформулировать так: введение Англии ("державы-острова"), России ("неевропейской державы") и северной германской монархии в поверхностную структуру коренной континентальной Европы на правах "больших запасных", при все более отчетливом оттягивании на себя потенциала традиционного восточного центра Пруссией и Россией*.

* Этой общей картине не противоречит и Семилетняя война, когда оба центра оказались, единственный раз в их истории, сплочены против неожиданного союза "разбойничьего" прусского субцентра с державой-"балансиром". С точки зрения XVIII в., политика России в эту войну характеризуется вовсе не союзом с Францией против германского государства, но колебанием между проавстрийской и пропрусской ориентациями с предпочтением Вены как традиционного восточного центра.

Эти тенденции до конца материализуются в экспансивном СВЦ II (1792—1945). Крупнейшим его сюжетом становится закат Австрии и имперское возвеличение Пруссии. Но параллельно с начала цикла в планах российских политиков и идеологов маячит перехват "австрийского наследства". Уже в 1790-х последний екатерининский фаворит П.А. Зубов предлагает проект Российской империи с Берлином и Веной как западными столицами (17). В начале 1830-х величайший русский святой Серафим Саровский прорицает о близящемся разделе и умалении Австрии при поглощении немалой части ее земель Россией (18). В конце 1840-х Тютчев в "России и Западе" расценивает российский поход в австрийские земли на подавление венгерской революции как первый шаг к интеграции Австрии и Италии в новую Империю Востока (19). Через 20 лет после Тютчева Данилевский вновь напишет об Австрии как о стране, "потерявшей всякий смысл" своего существования (1, с. 362).

В пору Священного Союза Россия по влиянию казалась предельно близка к роли восточного центра. Но в том и состояло лукавство эпохи, что своим влиянием в германских землях наша Империя была обязана легитимистским принципам, обращавшим ее мощь на сохранение и упрочение Австрии. Ликвидация традиционного восточного центра откладывается, а с ним и прояснение отношений между "наследниками". Откат России из Европы после Крымской войны немедленно обрекает Австрию на крушение и дает Пруссии фору: объединяя Германию, Берлин в последней четверти XIX в. берет Австрию на политический буксир, чтобы к концу цикла интегрировать все былые земли этой империи в "тотальное поле" Третьего рейха. Но логика европейской глубинной биполярности делала как Второй, так и Третий рейх, носителями той самой структурной функции, на которую должна была претендовать Россия всякий раз, когда она, "вернувшись из Евразии", пыталась вновь утвердиться в делах и судьбах Европы. Антагонизм Германии и России, укореняющийся в конце XIX в., всецело объясняется жестокостью борьбы за "австрийское наследство" в системе Европы. Наследство, давно расколотое и раздробленное на поверхностном уровне военно-политической текучки, но неделимое с точки зрения инвариантной глубинной структуры западного мира, побуждающей каждую из стран-"наследниц" к попыткам единолично реконсолидировать восточный центр**.

** То, что я зову "глубинной геополитической структурой", иной, пожалуй, определил бы как "императивную память о более раннем состоянии системы".

Между тем за последним своим наполеоновским взлетом в начале цикла Франция обнаруживает в войнах второй половины XIX и первой половины XX вв. явную неспособность противостоять новой Германии. Как следствие, во время "Тридцатилетней войны" 1914—45 гг. роль западного центра прочно переходит к выступающим французскими союзниками "державам-островам" — к Англии, перерастающей свою прежнюю функцию державы-"балансира", а затем к США. Германия оказывается под двойным ударом: со стороны западного центра как структурного оппонента и со стороны России как конкурента "в борьбе за роль". Этим обусловливается сближение на поверхностном уровне военной политики между Россией и странами, теперь представляющими и в Европой в расширенной Евро-Атлантике западный центр, — против определившегося восточного центра.

Мы убеждаемся в уже сказанном выше: 150-летние сверхдлинные циклы группируются попарно в мегациклы, или, если угодно, юги (в санскритском этимологическом значении этого термина — "пара, упряжка"), ритмически образующие как бы "вдох-выдох" западной системы: обнаружение новых структурных возможностей трансформированного выражения европейской биполярности — и, соответственно, воплощение этих возможностей с их изживанием.

Европа, системно организованная противостоянием Франции и Священной Римской империи, определившись как тенденция в протоцикле А, становится суровой реальностью протоцикла В. Европа, сфокусированная на отношениях "прусской" Германии, России и "держав-островов", обретшая свои предпосылки в СВЦ I, реализуется на протяжение СВЦ II. И, наконец, в начале СВЦ III мы видим закладку тех новых тенденций организации Запада, которые первоначально обнаруживаются странной раздвоенностью статуса и роли послевоенного СССР на европейском полуострове.

Могло бы представиться, что к концу жизни Сталина Империя в ее большевистской аранжировке осуществила, наконец, полуторавековые устремления. Германия как держательница восточного центра была сокрушена двусторонним ударом, остаточная Австрия сведена к положению буфера, ее славянские и венгерские приделы включены в советскую систему вместе с прусским ядром Второго и Третьего рейхов. Разве СССР не вступил во владение "австрийским наследством"? Разве древняя австро-французская биполярность, пройдя на протяжение СВЦ I—II через вышеописанные трансформации, не обрела своего инобытия в советско-американской поляризации новой Евро-Атлантики? Но, как бывает в драмах, исполнение желаний оказывается крушением надежд.

Не надо мистифицирующих формулировок вроде того, что, мол, оба новых центра лежали вне коренной Европы, ставшей ареною столкновения заокеанской и евразийской сверхдержав. Реальность была не столь утешительна для СССР. На деле практически весь опорный ареал цивилизации, с которой соотносила себя Империя, оказывался консолидирован против нее под протекторатом США, великого европейского "острова", СССР же собрал под себя маргинальное преддверие географической Европы, исторически прикрывавшее цивилизацию со стороны континента. Биполярность сохранялась, но она перестала быть внутренней геостратегической биполярностью Запада, — и в этом результате ничего не изменил советский прихват прусскосаксонских земель восточнее Эльбы. В качестве защитника или союзника СССР утерял значимость для наций коренной Европы, — может быть, за вычетом ограниченного слоя "осей", которых он в этой ситуации совершенно не смог использовать (об этом ниже). Западный центр, хотя сперва и смещенный за океан, становится практически единственным центром романо-германского цивилизованного сообщества, восточный же преобразуется во внешнюю силу, угрожающе орудующую за балтийско-адриатическим железным занавесом. Впервые в этом тысячелетии вся коренная Европа всерьез осознает себя под непосредственной угрозой завоевания со стороны силы, более не интегрированной в романо-германские игры за гегемонию и баланс, но противостоящей Западу как этнографическому целому.

Положение было парадоксальным для России-СССР, обретающейся в максимуме своего наступления на Запад и, однако же, полностью вне западного мира. Но не менее переломным он был и для истории Евро-Атлантики, утрачивающей свою географическую "окукленность" вместе с ускользанием восточного центра за грань Европы stricto sensu и с переосмыслением его во внешнюю опасность. Так намечается "вдох" новой милитаристской юги Запада.

РОССИЯ В ДВУХ СТРАТЕГИЧЕСКИХ РИТМАХ

Поглядим теперь на события тех же столетий с российской стороны. Три с лишним года назад в статье "Остров Россия" я писал о том, как попадание России с XVIII в. в сферу притяжения цивилизации Запада вызывает к жизни специфическую геостратегию "похищения Европы". Позже мною было выявлено, что "похищение Европы" реализуется в нашей истории в виде повторяющихся событийных циклов с устойчивым алгоритмом (20).

Не буду здесь пересказывать в деталях, как Россия меньше чем за три века проходила три раза цикл, неизменно состоящий из пяти фаз, где четыре непосредственно образуют "европохитителъский" сюжет, а пятая — "закат", или "осень", цикла — имеет характер евразийской интермедии. В такие интермедии отброшенная из Европы Россия пытается в обход влиять на мировую, т.е. евро-атлантическую политику, оперируя, главным образом, на пространстве между Каспием и Тихим океаном. Результаты, на которые я намерен опираться в дальнейшем обсуждении, суммированы в табл. I.

Таблица I. Российские циклы "похищения Европы"



 

Фаза А. Россия — вспомогательная сила в европейской борьбе за гегемонию или равновесие

Фаза В. Западная интервенция в Россию

Фаза С. Отражение интервенции и притязание России на роль державы-гегемона

Фаза Д. Откат России под соединенным давлением Запада

Евразийская интермедия

Цикл I

Политика России с 1726 по 1812 гг., войны в союзе с Австрией, в 1807 г. — раздел географической Европы по сговору с Наполеоном I

Интервенция Наполеона I (1812г.)

Походы 1813— 1 4 гг. и эпоха Священного Союза (1815— 53гг.)

Крымская война 1853— 56гг.

1857—1905*: экспансия в Среднюю Азию, Приамурье, Маньчжурию

Цикл II

Участие России в Антанте (1906— 17гг.)

Интервенция Центрального блока и Антанты (1918— 19гг.)

Попытка экспорта революции в Европу в начале 1920-х

Середина 1920-х, "дух Локар-но", отбрасывание большевизма из Европы

"Социализм в одной стране", умиротворение Средней Азии, протекторат над Монголией, борьба с Японией в конце 30-х

Цикл III

Пакт Риббентропа, политика 1939— 40гг.

Интервенция Третьего рейха

Наступление в Европе в 1944— 45гг. и ялтинская эпоха

Кризис второй половины 80-х и начала 90-х, роспуск СССР, уход российских войск с европейского полуострова

Предпосылки "евразийской фазы" в 90-х: идея "ближнего зарубежья", напряжение по дуге от Кавказа до Приморья

следующая страница >>



Господь любит нас всех, но ни от одного из нас не в восторге. Айзек Азимов
ещё >>