Динамика трансформации ядерного сдерживания в постбиполярный период: ближневосточный аспект - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Психологические аспекты стратегической стабильности и ядерного сдерживания 1 40.42kb.
Динамика распределения 137Cs по времени и пространству в сбросных... 1 119.69kb.
Способен ли договор о нераспространении ядерного оружия остановить... 1 61.13kb.
Расчет параметров ядерного взрыва 1 57.65kb.
Анализ развития авиации, танкостроения и ядерного оружия в США и... 1 75.57kb.
I. Делийская Декларация о принципах свободного от ядерного оружия... 1 50.73kb.
Кулясов И. П. Динамика экологического движения: экополитический аспект... 1 212.5kb.
Познавательный аспект: познакомить учащихся с наследием мировой культуры. 1 104.67kb.
Динамика русла горной реки в послеселевой период в условиях активных... 1 75.38kb.
Агломерационные процессы на территории России: динамика, структура... 4 516.47kb.
Лесные трансформации 15 3528.56kb.
Меморандум по сдерживанию роста цен на лекарственные средства г. 1 34.04kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Динамика трансформации ядерного сдерживания в постбиполярный период: ближневосточный - страница №1/1

Опубликовано: Стратегические приоритеты №3(16), 2010, с. – 76-83

Синовец П.А.
УДК 341.675 (5-011)
Динамика трансформации ядерного сдерживания в постбиполярный период: ближневосточный аспект.
Ближневосточный регион занимает особое место в понимании динамики трансформации проблемы ядерного сдерживания, что особо чётко прослеживается с момента распада биполярной системы международных отношений. Сегодня в научной литературе всё чаще применяется термин “комплексное сдерживание” (complex deterrence), основанное на понимании полиморфного характера угроз, появившихся в постбиполярный период, и необходимости диверсификации подходов относительно стратегий, разработанных в годы “холодной войны”. Одной из таких стратегий ( созданной на принципах соответствующей научной теории) является сдерживание, к которому годы советско-американского противостояния прибавили ядерную компоненту. Испытание на протяжении многих кризисов в советско-американских отношениях возвело ядерное сдерживание в ранг универсальной стратегии, что особенно критикуется в последнее десятилетие. Все чаще ставится под сомнение эффективность действия сдерживания относительно актеров нехристианских социокультурных сообществ, в которых психологический аспект данной теории не получит адекватной адаптации. Отсутствие на сегодняшний день альтернативных эффективных стратегий отношений с противником делает этот вопрос достаточно острым, особенно для региона Ближнего Востока, который стал источником развенчивания мифов по поводу эффективности ядерного сдерживания и в котором сегодня происходит формирование наиболее серьезной угрозы режиму ядерного нераспространения. Особой практической актуальности вопросу добавляет появление в 2010 году нового варианта ядерной стратегии США, основанного на постепенном отказе от ядерной компоненты в стратегии сдерживания.

Целью данного исследования является анализ эффективности ядерного сдерживания в постбиполярный период на примере оценки его функционирования относительно ближневосточных актеров, а также моделирование результатов этого анализа на новые угрозы и адекватность реагирования на них со стороны новой ядерной стратегии США.

Таким образом, основной научной задачей статьи становится ответ на вопрос, каким образом новое “комплексное” сдерживание региональных акторов вписывается в планы, намеченные новой ядерной стратегией США.

В первую очередь для этого нужно оценить, насколько сдерживание последних десятилетий будет отличаться от классического, созданного в годы “холодной войны” как результат ядерного взаимодействия между Соединенными Штатами и СССР.

Весьма интересным с точки зрения исследования проблемы сдерживания является Ирак периода правления С. Хусейна.

Саддам Хусейн, уже в середине 1970-х годов активно работал над осуществлением плана регионального доминирования. Многие исследователи отмечают, что именно такая мотивация наряду со стремлением к снижению собственной уязвимости перед возможным военным ответом со стороны США, Израиля или Ирана руководила действиями иракского лидера.

В то же время, война в Персидском Заливе 1991 года поставила перед наукой несколько проблем, которые демонстрировали если не кризисное состояние политики классического сдерживания, то необходимость ее трансформации. В частности, это вопрос о рациональности объекта сдерживания, убедительности угрозы возмездия, а также адекватности соответствующих сигналов.

Вопрос рационализма акторов всегда был центральным в полемике сдерживания. Садам Хусейн долгое время олицетворял архетип иррационального лидера, в силу ряда причин. В частности, иракский лидер:

1) в 1990 году напал на Кувейт не взирая на предупреждение посла США об «особых интересах» ее государства в регионе.



  1. В том же году атаковал Израиль ракетами «Аль-Хусейн» («Скад)», оснащенными обычными боеголовками не смотря на предупреждения Тель-Авива о возможности сурового наказания.

  2. На протяжении 1990-х годов продолжал оказывать сопротивление инспекторам ООН, скрывая наличие развитой программы биологического оружия, что, в известной мере спровоцировало США на начало операции “Свобода Ирака” в 2003 году.

В данном случае вполне уместным представляется цитирование одного из наиболее выдающихся критиков теории сдерживания С. Сагана, который комментируя признания С. Хусейна, сделанные после его ареста, отмечает, что они “в полной мере доказывают, что перспективы ядерного возмездия не сдерживали Ирак”[1]. В данном случае возникает несколько возможных причин «несдерживаемости» иракского лидера. Первая – С. Хусейн действительно был иррациональным лидером и не сопоставлял ядерный удар по Ираку с неприемлемым ущербом для себя.

Вторая - угрозы США были недостаточно убедительными для того, чтобы иракский президент действительно поверил у них.

Третья - по каким-то причинам Хусейн нарочно выдавал вид себя за несдерживаемого лидера, в то время как в действительности адекватно воспринимал угрозу сдерживания, не переступая «красных линий"”

Итак, рассмотрим все указанные причины отдельно. Если начинать с вопроса о рациональности, здесь уместно было дать определение этого понятия. Обычно рациональный актер определяется как ключевой участник кризиса, который принимает объективные политические решения основанные на четкой непредвзятой оценке соотношения целей государства и средств их достижения[2].

Главной политической целью Хусейна всегда было приобретение бесспорного лидерства Ирака в регионе. Ради ее достижения Багдад потратил больше семи лет на изнурительную войну с Ираном, в которой ни одна из сторон не стала победителем. В результате войны Ирак получил огромный внешний долг, в первую очередь, перед арабскими странами, что фактически, отдаляло реализацию амбициозных планов иракского президента. В такой ситуации захват Кувейта (какому Ирак был должен 14 $ млрд.) виделся Хусейну вариантом преодоления кризисного состояния экономики, и, соответственно, возобновления военно-политического потенциала Ирака.

В канун начала военных действий против Кувейта иракский лидер имел встречу из Эйприл Гласпи, американским послом в Ираке. Предупреждение Гласпи, сделанное Хусейну, выглядело достаточно мягким, более того, существуют много версий о том, что Гласпи преднамеренно либо неумышленно спровоцировала Хусейна на агрессию против Кувейта. Официальные показания Гласпи перед Конгрессом все еще не обнародованы для широкой публики. В то же время, обращаясь к источникам, даже наиболее четкий вариант предупреждения Ирака выглядел следующим образом: «Вы концентрируете значительные войска на юге. Обычно, это не заинтересовало бы нас, однако поскольку это является результатом Ваших угроз в адрес Кувейта, с нашей стороны логично выразить озабоченность...» Позже в этой беседе Гласпи отметила: «Мы не имеем особой позиции относительно арабско-арабского противостояния, такого как ваше противостояние с Кувейтом...»[3] В конце беседы по словам Гласпи Хусейн подтвердил отсутствие намерений захватить Кувейт.

Как сейчас становится очевидным, «дипломатический» стиль Гласпи, которым она, зная природу Хусейна, пыталась не провоцировать, а лишь предупредить его, имел эффект именно провокации. Вероятно, из всего отмеченного Гласпи, Хусейн четко услышал лишь то, что говорило в интересах его плана, а именно, отсутствие особой позиции США по Иракско-кувейтскому конфликту. Ведь именно планы регионального доминирования имели первоочередное значение для Иракского лидера, следствие же американских действий играло в этих планах второстепенную роль. В данном случае стоит отметить, что нечеткость предупреждения американского посла вряд ли может считаться главным детонатором эскалации наступательных действий Ирака. Персидский залив уже достаточно долгое время считался зоной особых интересов США, и еще в апреле 1990-го года иракский президент рассматривал возможность того, что в результате реализации его планов Багдад станет жертвой ядерных ударов. Более того, уже за 2 дня после начала агрессии и выхода Резолюции СБ ООН №660 Хусейн отметил, что он «готов к ядерным атакам»[4]. Интересным является то, что оба раза Хусейн адресовал свою обеспокоенность другим национальным лидерам, - в апреле Ясеру Арафату, а в августе - президенту Йемена. То есть, президент Ирака видимо надеялся, что информация о его решимости будет передана США или Коалиции союзников для того, чтобы дать им понять невозможность удержать Хусейна от осуществления его планов. Напомним, также, что однозначное предупреждение о применении ядерного оружия Госсекретарь США Бейкер сделал лишь относительно перспективы применения Ираком химического или биологического оружия. Более того, Бейкер отметил в январе 1991, что в случае привлечения Ираком ОМУ Соединенные Штаты не ограничатся освобождением Кувейта, но и пойдут на уничтожение иракского режима[5]. То есть, в данном случае вполне достоверным становится предположение, что «красные линии» США Хусейн видел именно в невозможности использования ОМУ в военных действиях против союзников, агрессия же против Кувейта в эти недопустимым действиям не входила. Характерно, что ОМУ Ирак раньше неоднократно применял в войне с Ираном, однако ни разу не осмелился сделать это против американцев. То есть, отмеченный случай не выходит за рамки понятия рациональности, однако демонстрирует существенное пренебрежение системой сигналов, которые были поданы американским послом.

Более того, ОМУ не было применено даже против израильтян, территорию которых Ирак на протяжении войны обстрелял 39 ракетами «Аль-Хусейн», оснащенными обычными боеголовками. Этот случай может иметь несколько версий объяснения:

1)Риск Ирака был предопределен низкой убедительностью израильской ядерной угрозы с одной стороны, и высокой убедительностью его конвенционного сдерживания с другой. То есть, Хусейн понимал, что Тель-Авив не осуществит ядерного возмездия в ответ на конвенционные удары, тогда как химическая или биологическая атака имела риск непредсказуемых последствий. В то же время, опыт арабско-израильских войн подтвердил высокую убедительность конвенционной угрозы Израиля, таким образом перспектива спровоцировать Израиль на военные действия могла быть одним из мотивов Хусейна [6]. Израильская агрессия была нужна иракскому президенту в первую очередь потому, что арабо-израильская война могла бы нивелировать арабско-арабское противостояние, повернув гнев арабов региона против Израиля. Эта версия имеет смысл для тех, кто считает, что израильская ядерная угроза действительно сдержала Ирак от использования химического, или биологического оружия против Израиля. Данный случай четко вписывается в идею рациональности лидера Ирака, указывая, однако, на его высокую готовность к риску. Более того, главной проблемой этой версии становится именно нечёткость израильской угрозы сдерживания, которая является следствием непрозрачности израильской ядерной политики.

2) Неприменение ОМУ объясняется в первую очередь отсутствием военного ответа Израиля или (что менее достоверно) техническими проблемами оснащения ракет «Аль-Хусейн» соответствующими боеголовками. Следуя этой версии можно допустить, что Хусейн планировал спровоцировать Израиль на эскалацию военных действий, которые бы в случае привлечения Ираком ОМУ, могли иметь характер ядерных ударов со стороны Тель-Авива. Кстати, Багадад был эвакуирован еще в 1990 году, то есть обеспокоенность Хусейна ядерным наказанием могла иметь как американскую, так и израильскую направленность. В этом случае Ирак очутился бы в роли жертвы, и это бы окончательно превратило захват Кувейта в событие второстепенного характера, обратив всю мировую реакцию на Израиль. В интересах этой версии говорит обнародованная запись разговора иракского президента с его министром иностранных дел Т. Азизом, который произошёл в январе 1991 года: « (С.Х.)Сегодня мы осуществим ракетные удары по Тель-Авиву и главным городам Израиля.... –(Т.А): Обычными боеголовками? –(С.Х.) Да... мы используем другие боеголовки ( вы понимаете), уже в ответ на их удары...»[7]

Получается, что в случае успеха Хусейн «обменял» бы Багдад на Кувейт. Согласно с этой версией, рационализм С.Хусейна приобретает достаточно иррациональный характер. То есть, опять же, именно рациональные предположения сдержали С.Хусейна от нападения на Израиль тогда, как тот не ответил на агрессию. В то же время, наиболее уязвимым элементом этой рациональности представляется толкование неприемлемости ущерба со стороны такого лидера как С.Хусейн. Очевидно, что в отличие от «типичного» лидера (американского, европейского или, даже, российского), человеческие потери не занимали первых позиций по его «шкале неприемлемости». А если целью ответа на вопрос относительно иррационализма акторов является более важный вопрос об эффективности сдерживания, традиционные приемы рискуют потерять силу. Обращаясь к Шеллинговской модели “game of а chicken” Хусейн мог бы выступить именно тем гонщиком, который выбрасывает руль в окно и с закрытыми глазами идет на столкновение. Успех победы гарантируют два такие его свойства как умения блефовать до самого конца, а также готовность дать высокую цену (сотни тысяч жизней иракцев) ради осуществления цели (захват Кувейта).

Эта ситуация предоставляет оппоненту лишь два варианта действий в ответ: категорически не вступать в игру (как это сделал Израиль, положившись на гарантированную ему защиту США), или пересесть на танк и тогда результатом столкновения станет уничтожение самого Хусейна. Под танком в данном случае подразумевается то, что Садам Хусейн смог предусмотреть в первой войне в Заливе, и не сумел предусмотреть во второй. А именно, изменение режима. То есть неприменение ОМУ в войне 1991 года, на наш взгляд, в значительной мере связано с угрозой США изменить режим, и определенной – с американской ядерной угрозой. Причем американское конвенционное могущество не сыграло никакой роли в сдерживании диктатора, ведь он возлагал большие надежды на :



  1. Большую чувствительность США к человеческим потерям, которая не позволит им вести длительные боевые действия против иракцев. Возможно, Хусейна вдохновлял вьетнамский пример, когда после длительной войны американцы отдали инициативу вьетнамцам, что было равноценно признанию собственного поражения.

  2. В известной мере Хусейн мог рассчитывать на самосдерживание США, свойство, присущее ядерному оружию, в значительной мере благодаря которому американцы не использовали ядерное оружие в Вьетнаме. Причем реальная или мифическая готовность Хусейна к ядерному удару потенциально лишила бы эффективности принудительную функцию американского ядерного сдерживания, в случае, если бы Вашингтон, например, потребовал от Багдада возобновления статус-кво угрожая ядерным возмездием.

То, что Хусейн в начале 2000-х не счёл необходимым выполнять требования США и Великобритании и сразу же допустить инспекторов ООН на свои объекты, было, скорее всего, свидетельством его неадекватной оценки роли СБ ООН и ошибочного предположения о том, что несогласие на военные действия таких его членов как Франция, Россия и Китай, способно сдержать США[8].

Итак, какие черты постбиполярного сдерживания продемонстрировал иракский пример? В первую очередь то, что невзирая на определенную рациональность ближневосточных лидеров, эта рациональность имеет характер, отличный от того, что подразумевается западной культурой. Во-первых, это очень низкая чувствительность к человеческим потерям, если при этом сам политический режим и его лидер не только имеют шансы на выживание, но и способны укрепить своё влияние/ресурсы. Во-вторых, непрозрачное манипулирование угрозой в известной степени дисквалифицирует сдерживание. Так, США подчеркивали серьезность последствий для Ирака лишь в случае применения ОМУ, израильские же предупреждения относительно серьезных последствий в случае атаки имели обратный результат, который сегодня нередко квалифицируют как неэффективность сдерживания. В данном случае стоит обратить внимание на парадокс, когда достаточная убедительность израильского сдерживания именно создала основания для его срыва. Как нельзя лучше в данном случае можно отметить неэффективность конвенционного сдерживания, а в худшем, полную недееспособность израильского ядерного сдерживания. Неэффективность угрозы конвенционного сдерживания еще раз можно отметить, говоря о второй войне в Заливе, когда задекларированная американской «Стратегией Национальной Безопасности» готовность Вашингтона к превентивным действиям не осуществила принудительного влияния на Иракского лидера. Также со стороны Саддама Хусейна заметное неадекватное восприятие сигналов, что в условиях разных социокультурных пространств превращается в одну из самых деликатных и сложных проблем сдерживания. Ведь если западная культура по большей части использует сигналы для предупреждения или объяснения своих действий, восточная нередко применяет сигнализацию для отвлечения внимания от определенных своих действий. В такой ситуации сдерживание теряет значительный потенциал тех функций, которые ему приписывались на протяжении “холодной войны”. В первую очередь это принудительная функция, как активная, так и пассивная (coercion, compellance). Более того, попытка ее использовать может заблокировать, а лишь спровоцировать угрозу со стороны регионального лидера, подобного к С.Хусейну.

На сегодняшний день данная дискуссия имеет смысл лишь в использовании ее уроков для оценки перспектив функциональности политики сдерживания относительно “угрозы международной безопасности №1” – Ирана. Новый “Обзор ядерной политики США”, уточняющий ядерную политику администрации Барака Обами предоставляет нам такие позиции, как:


  1. Превращение ядерного сдерживания из главного элемента оборонной политики США в окончательный. Разница в том, что языком ядерного оружия США намереваются разговаривать лишь с государствами -нечленами ДНЯО, или с теми, которые нарушают Договор. Сдерживание других государств будет осуществляться за счет конвенционного потенциала Вашингтона.

  2. Увеличение внимания к конвенционному сдерживанию, то есть на него, вероятно, будет возложена функция принуждения, которая раньше принадлежала ядерному сдерживанию. Вероятно, подкреплять эту стратегию будет увеличение роли доктрины «глобального мгновенного удара» (prompt global strike), согласно с которой США должны быть готовы к нанесению мгновенного конвенционного удара по любой угрозе в любой точке мира.

  3. Отказ от обновления ядерного потенциала за счет новых видов боеголовок – имеется в виду отказ от программ RNEP и RRW, которые были призваны увеличить убедительность ядерного сдерживания путем уменьшения мощности нового поколения ядерных боезарядов, и соответственно, разрушить их качество самосдерживания [9]

Насколько уроки Ирака применимы к Иранскому государству можно дискутировать, впрочем очевидным является то, что социо-культурный стереотип Ирака является значительно ближе к Ирану, нежели тот абстрактный культурный феномен, который предоставляет нам общая теория сдерживания. Таким образом, пользуясь старыми правилами, можно воспроизвести попытку моделирования сдерживания Ирана. И вновь наибольшую заинтересованность вызывают именно те элементы теории сдерживания, которые продемонстрировали свою несостоятельность или существенное отличие от классических элементов сдерживания. А именно: характер рациональности исламского руководства государства, адекватность восприятия соответствующих сигналов сдерживания, категория неприемлемого ущерба и чувствительность к конвенционному сдерживанию.

Анализируя характер рациональности исламского руководства государства, стоит отметить, что в отличие от Ирака периода правления С. Хусейна Иран является государством, в каком действии президента контролируются духовным лидером страны аятоллой, а над его решениями, в свою очередь, конроль осуществляется со стороны Совета экспертов Исламской революции. То есть, авантюризм прежнего иракского лидера, продемонстрированный на протяжении войны в Персидском заливе, и особенно его готовность к большим человеческим потерям должен быть более малым у иранского руководства. В то же время, стратегическая культура Ирана, основанная на мировоззрении шиитского ислама, приветствует страдание и большую жертвенность, мотивы которых воспеваются во многих фестивалях скорби. Иранцы готовы к этим страданиям и при этом глубоко не доверяют внешнему миру, имея опыт угроз со стороны россиян, монголов, британцев, американцев, и даже арабов, и этот опыт подкреплен международной изоляцией периода войны с Ираком [10]. Кстати, лидер Ирака также страдал мегаломанией, не доверяя окончательно ни одному из членов международного сообщества. Кроме того, необходимо учитывать такую черту иранцев, как стремление к независимости и уважению со стороны других государств, то есть желание доказать окружающему миру несокрушимость иранского государства перед внешним давлением, ее готовность к большим жертвам ради достижения цели. Целью Ирана является стремление к региональному доминированию. То есть, манипулирование угрозой ради осуществления давления на Иран имеет все шансы оказать на Тегеран обратное влияние. Об этом свидетельствует также и богатый опыт международного сообщества в его попытках остановить Иран на его пути к созданию собственной независимой ядерной программы. Ведь, следствием всех заявлений СБООН о недопустимости тех или иных действий Ирана всегда становились соответствующие действия.

Ядерное оружие для Ирана может быть как билетом в клуб великих держав, так и потенциально защищать Тегеран от попыток внешних сил остановить его. Таким образом мотивация Ирана во многом совпадает с мотивацией хусейновского Ирака, в то же время это государство со значительно более высоким порогом применения силы. Майкл  Эйзенштадт, например, анализируя внешнюю политику Ирана, говорит об умении иранского руководства лавировать, избегая прямой конфронтации. Ейзенштадт обращается к ситуации 1998 года, когда движением Талибан было уничтожено девять иранских дипломатов, в ответ на что официальный Иран, сконцентрировав войска возле границ, потребовал выдачи виновных судьям[11].

Таким образом, если производить сравнительный анализ Ирана с Ираком в контексте проблемы сдерживания, то можно отметить, что во-первых – Иран является государством с руководством, рациональность которого также имеет достаточно своеобразную специфику. С одной стороны ему присуще естественное желание избегать острых конфронтационных ситуаций. С другой – в ситуации, когда конфронтации невозможно избежать, Тегеран демонстрирует готовность к риску ради достижения цели.

Более того, откровенное давление, на котором нередко основана стратегия проведения “красных линий”, выступает более фактором провокации, чем сдерживания. То есть, принудительная функция сдерживания, похоже, не будет действовать относительно Ирана аналогично тому, как это происходило с Ираком.

В то же время, непрозрачность угрозы, которую сдерживающая сторона нередко использует преднамеренно во имя избежания дисквалификации стратегии сдерживания, будет иметь обратной эффект. То есть эта угроза может быть преднамеренно незамеченной со стороны иранского руководства, что лишь подорвет убедительность американских (или израильских) обязательств осуществления угрозы.

Относительно эффективности конвенционного сдерживания, хотелось бы отметить, что эта категория (даже в контексте абсолютного конвенционного преимущества США в мире) видится малоэффективной против сдерживания таких государств как Иран. Здесь стоит отметить рассуждения, идентичные тем, что руководили действиями С. Хусейна, при этом умноженные на проблемы с которыми Соединенные Штаты столкнулись в результате операции “Свобода Ирака”, то есть невозможность абсолютной победы даже путем введения войск. Более того, в данном случае уместно выглядит высказывание самого С. Хусейна, который утверждал: “...Если иранцы захватят регион, американские войска будут не в состоянии остановить их ничем, кроме ядерного оружия”[12]. То есть, единственной угрозой, которая потенциально способна сдержать Иран может быть однозначное предупреждение США относительно возможности применения ядерного оружия в четко определенных случаях. В данном случае стоит вспомнить о категории неприемлемого ущерба. В 2001 году президент Ирана Рафсанджани отметил, что для уничтожения Израиля достаточно будет и одной ядерной бомбы, тогда как любой военный ответ Израиля «лишь навредит исламскому миру»[13]. То есть, теоретическая готовность Ирана к потерям от ядерной атаки потенциально делает эффект конвенционного сдерживания значительно более слабым.

Если же комментировать новую американскую ядерную стратегию в данном ключе, можно отметить следующее:



  1. Отказ от опоры на ядерное оружие ограничивает убедительность американского ядерного сдерживания до случаев, когда на карту поставлены жизненные интересы государства (преимущественно, это вопрос непосредственной обороны территории США). Исключение, которое делается для государств – нарушителей ДНЯО, ничего не меняет, ведь иранцы и до сих пор утверждают, что никогда не нарушали Договор.

  2. Опора на конвенционное сдерживание, на наш взгляд, относительно Ирана, лишь утвердит исламское руководство государства в уверенности, что Соединенные Штаты навряд ли начнут новую наземную операцию против них, уже имея нерешенные проблемы в таких регионах как Ирак и Афганистан. Если же говорить о prompt global strike то также очевидным представляется то, что даже значительное количество американских крылатых или баллистических ракет с неядерными боеголовками не способны будут лишить Иран его ядерной программы, или же подорвать решимость иранских вооруженных сил по защите своей территории.

  3. Отказ от трансформации американского ядерного потенциала перечеркивает на перспективу возможность создания миниатюрных ядерных боезарядов, которые США начинали разрабатывать, надеясь лишить ядерное сдерживание его традиционной функции самосдерживания. В контексте глобального разоружения этот шаг, конечно, имеет большой позитив, однако, окончательно делает невозможной идею применения ядерного оружия Вашингтона в ситуациях, где выживание самих США не будет под угрозой.

Что же касается феномена так называемого “комплексного сдерживания”, которое появляется в постбіполярний период, то в результате проведенного исследования можно выделить ряд черт, присущих этому явлению:

  1. Комплексное сдерживание имеет значительный социокультурный подтекст, который существенным образом влияет на вид традиционных для классического сдерживания категорий, таких как: понятия рационализма акторов, неприемлемого ущерба, проблема адекватного восприятия сигналов и др. Упомянутые элементы не являются несущественными в системе комплексного сдерживания, однако их оценка должна быть индивидуализирована в зависимости от объекта сдерживания.

  2. Наиболее слабым элементом комплексного сдерживания представляется принудительная функция его угрозы, которая демонстрирует себя как достаточно мало эффективная, и даже опасная относительно новых объектов сдерживания. Более того, попытка влиять на объект сдерживания путем изображенных в классической литературе методов (таких, как game of а chicken, например) угрожает срывом сдерживания.

  3. В новых геополитических условиях убедительность ядерного сдерживания подтверждает себя лишь там, где речь идет о непосредственной опасности для государства, все другие случаи ( распространенное сдерживание или принуждение угрозой применения силы) лишь дисквалифицируют общую убедительность угрозы сдерживания.


Литература:

  1. Sagan, S.S., Waltz, K. N. The Spread of Nuclear Weapons. A Debate Renewed/Sagan S.S., Waltz K.N. – N.Y.: W.W. Norton &Co., 2003.- P.81.

  2. Zagare, F. Rationality and Deterrence/Zagare F.//World Politics.- 1990.- Vol.42, N.2.- P.239.

  3. Excerpts From Iraqi Document on Meeting with U.S. Envoy//The New York Times International.- September 23, 1990 [Електронний ресурс]. - Режим доступу: http://www.chss.montclair.edu/english/furr/glaspie.html;

  4. Sagan, S. – Op. cit. -P.80.

  5. Lindberg, T. Deterrence and Prevention. Why а War Against Saddam is Crucial to the Future of Deterrence/Lindberg T.//The Weekly Standard.- 2003. – Feb.3.-Vol.8, N20.- P.24.

  6. Mendelson, B. Israeli Self-Defeating Deterrence in the 1991 Gulf War/Mendelson B.//The Journal of Strategic Studies.- 2003.- Vol.26, N4.- P.84.

  7. Interview with D.D. Palkki: “Iraq’s Non-Use of Chem/Bio During the 1991 Gulf War”, given during the PONI Nuclear Spring Conference, April 9, 2010, Washington D.C.

  8. Harvey, P.F., James, P. Deterrence and Compellence in Iraq 1991-2003: Lessons for a Complex Paradigm/Harvey P.F., James P. //Complex Deterrence. Strategy in the Global Age [Knopf J.W., Stein J.G., Morgan P.M. and oth.] ed. by T.W. Paul, P.M. Morgan, J. Wirtz. - Chicago, The University of Chicago Press, 2009. – P.224.

  9. Nuclear Posture Review Report, April 2010 [ Електронний ресурс ]. - Режим доступу: http://www.defense.gov/npr/ ;

  10. Guldimann, T. The Iranian Nuclear Impasse/Guldimann T.//Survival -2007.- vol. 49, N3.- P. 172.

  11. Eisenstadt, M. Can The United States Influence WMD Strategy of Iraq and Iran?/Eisenstadt M.//The Nonproliferation Review. – Summer 2000. –P. 69.

  12. Interview with D.D. Palkki. – Op. cit.

  13. Nuclear weapons – Iranian Statements, 14 December 2001 [ Електронний ресурс ]. – Режим доступу: http://www.globalsecurity.org/wmd/world/iran/nuke2.htm;










Почему тебя не пугает машина, которая в тысячу раз сильнее тебя, но ужасает мысль о машине, которая многократно превосходит тебя интеллектом? Станислав Лем
ещё >>