Даниил гранин - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Даниил Александрович Гранин Человек не отсюда Даниил Гранин Человек... 18 3422.84kb.
за роман «Мой лейтенант» Даниил Гранин стал лауреатом «Большой книги» 1 24.83kb.
Гранин Д. А. Мой лейтенант: роман/Даниил Гранин 1 53.75kb.
Даниил Гранин. Зубр 16 3461.35kb.
Российская академия образования конгресс петербургской интеллигенции 1 86.53kb.
Гранин д а. “зубр” — повесть гранина о великом ученом 1 50.21kb.
С. С. Ярошецкий Главный редактор альманаха «Адреса Петербурга» 1 14.9kb.
Даниил Хармс [Даниил Иванович Ювачев] 1 62.05kb.
Даниил Хармс Старуха 1 364.37kb.
Даниил хармс биографическая справка 1 42.46kb.
Даниил: «Сергей не разбивал. А я решал домашнюю задачу по алгебре. 1 15.44kb.
Агата Кристи Почему же не Эванс? 16 3245.12kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Даниил гранин - страница №2/35

собраниях выступали приехавшие и рассказывали про советские

концлагеря, тайные расстрелы, раскулачивание — их освистывали. Джо

тоже топал ногами, он не желал слышать ничего плохого про первую в

мире...

Юлиус Розенберг организовал партячейку, еще когда они с Джо учились в



колледже. Партработа отнимала у Розенберга большую часть времени. Он

занимался ею в ущерб учебе, а потом и инженерной своей работе. Он

таскал с собой огромный тяжелый портфель, набитый брошюрами,

листовками, списками, протоколами заседаний. Типичный очкарик —

веселый, добрый, восторженный фанат коммунистической мечты.

Когда Юлиус женился, Этель примкнула к их дружбе. Следующим женился

Костас, и все вместе они принялись сватать Джо, усиленно знакомили его

с девицами из ячеек.

Но Джо выбрал себе подругу сам, никому не известную

красотку-англичанку. Юлиус Розенберг учинил допрос: имеет ли право

коммунист на легкомысленные шуры-муры? И сколько времени может

продолжаться связь? Не обязан ли Джо жениться на ней, не следует ли

обсудить вопрос на партячейке?

Юлиус Розенберг и его жена Этель — те самые Розенберги, которых в 1950

году приговорят к смертной казни, посадят на электрический стул за то,

что они якобы передали Советскому Союзу секреты производства атомной

бомбы.

Но до этого далеко. У них еще будут дети и много волнений и радостей,



связанных с разгромом фашистской Германии. Пока что они заняты

партийными делами, Джо ищет возможность открыть свое дело, а Андреа

устроился работать в Корнелевский университет.

Годы учебы для него были труднейшие, надо было прирабатывать, помогая

отцу. Одно время он дежурил на поле для гольфа, нырял в пруд, доставая

мячи. Никакой другой работы найти не мог. То были годы кризиса,

страшное время, которое оставило шрам в душе Андреа и спустя

десятилетие сказалось роковым образом.

Андреа помогли его способности, он получил приглашение Корнелевского

университета. Довольно быстро ему удалось сделать там хорошую работу

по питанию циклотрона.

Джо не сумел устроиться по специальности электронщика. Зато ему

удалось попасть на государственную службу как проектировщику

аэродромов. Государственное предприятие — шаг к социализму, отец

похвалил. Джо тоже был доволен: четыреста долларов в месяц, вполне

приличная ставка. Он снял себе квартиру на двадцать пятом этаже,

точнее, на крыше небоскреба: Пенхаус — что-то вроде дачного участка.

Привез земли, развел садик, посадил кусты, вид с высоты был роскошный.

К нему любили приходить гости. Вообще это было счастливое время.

Он успевал работать, бывать на концертах, учиться музыке, влюбляться,

страдать, впрочем, не всерьез, мечтать о собственном бизнесе, помогать

Юлиусу и его жене Этель в партийных делах.

С началом войны оклады на военных предприятиях подскочили — пошли

военные заказы. У Джо появились свободные деньги, и он смог

осуществить свою ближнюю американскую мечту — приобрести машину. В

1941 году новеньким автомобилем еще можно было щеголять.

“Форд” последнего выпуска — с радиоприемником — катил воскресным

июньским утром по автостраде. Джо за рулем, рядом Андреа, которого он

умыкнул из семейного гнезда. Вдруг музыка оборвалась, и друзья

услыхали экстренное сообщение: Гитлер напал на Советский Союз. Джо до

сих пор помнит голос диктора...

Потрясенные, они съехали на обочину, остановились.

Итак, Россия вступает в войну. Пусть в России нищие колхозы,

беззаконие, пусть Сталина перехитрили, пусть напрасно он уничтожил

военных командиров — все равно это единственный оплот социализма, надо

простить все ошибки; сейчас, в этот решающий момент истории, важно

одно — помогать России, ей предстоит принять главный удар.

Они жадно читали газеты, слушали радио, выполняли военные заказы, не

считаясь со временем, и все равно война доносилась до них глухо,

прерываемая джазом, концертами и вечеринками. Когда Америка вступила в

войну, жизнь почти не изменилась. Войны для Америки всегда происходили

“где-то”.

К тому же им было по двадцать пять лет. Мир лежал перед ними

покладистый, влюбленный в них, готовый покориться их уму, таланту,

физической силе, красоте. Они все могли. Они вступили в зону

уверенности, свершений, подвигов. Секс вовлекал в приключения,

молодость требовала радостей, растраты сил. Они старались подойти к

сексу научно. У них сложилась дружная компания, они сняли квартиру в

центре Нью-Йорка, там проводили эксперименты с разного рода девицами —

негритянками, японками, испанками, вдовушками, замужними дамами,

проститутками. Секс и музыка... Секс и Восток... Секс и гимнастика...

Они установили, что каждая женщина — волшебный инструмент, способный

отзываться в руках умелого музыканта по-новому. Нет бесчувственных

женщин, нет фригидных, есть неумелые мужчины. Секс — радость дающего.

Секс занимал большое пространство и в мыслях, и в отношениях с людьми.

Им надо было все опробовать и сравнить. Они читали труды психиатров по

сексуальному инстинкту, привлекали к своим дискуссиям ученых-женщин.

Секс и политика совмещались плохо, секс и наука — лучше.

Изучение секса закончилось для Андреа тем, что он попался в капкан,

поставленный одной волоокой красоткой, так считали друзья. Утверждение

не совсем справедливое, показания свидетельствуют, что капканом они

называли ее равнодушие к песням Андреа и к нему самому.

Кошачье-ленивые ее движения, таинственная дремотная улыбка уводили в

какой-то иной мир, откуда она порой снисходила. Обыкновенные ее слова

Андреа воспринимал как обещание чуда. Что он увидел в ней,

медлительной, сонной, никто не понимал. Все было бы ничего, если б

дело не кончилось свадьбой. Тут-то и прозвучало — капкан. Недоумевали,

зная талант Андреа, его умение выстраивать длиннейшую цепь причин и

следствий, то есть предвидеть далеко вперед.

Отговаривать влюбленного всегда бесполезно. Смысл любви, ее

неразгаданная сила и состоит в том, что любовь слепа. Андреа видел

свою Луизу в таком сиянии, что ничего другого, кроме этого сияния,

различить не мог.

В те годы он был глух и самонадеян. Звезда его восходила. Секретные

работы над атомной бомбой в Лос-Аламосе разворачивались. Физика

становилась государственной наукой, это чувствовалось в университетах.

Исследования на циклотроне получили неожиданный спрос. Этот спрос

вдруг подскочил, как подскакивают акции на бирже. Чиновники,

университетское начальство стали чтить физиков. Андреа оказался одним

из тех, кого выделяли. Устраивала его молчаливость и то, что он не

любил писать статьи, предпочитая эксперимент. В нем счастливо сошлись

ученый и инженер. Они не боролись, а чередовались — работа руками и

работа с карандашом и бумагой, эксперимент и размышление.

После женитьбы он ушел в работу; кроме того, случилось еще одно

событие. Однажды с приятелем Бобби Джонсом они свернули к какому-то

бару перекусить и увидели вдали пологий холм, поросший синими цветами.

Это было так красиво, что они подъехали поближе. Холм был ярко-синим,

как небесная глыба, ветерок колыхал высокие колокольчики, открывая

зеленую траву, казалось, они тихо звенят. Запахи нагретой травы,

тишина, бегущие тени облаков, совсем иная, незнакомая жизнь нежно

обняла их. Бобби, тоже физик, занятый космическими лучами, сказал:

— Сад Божий! Таким был рай!

Местечко называлось Итака. Для Андреа это прозвучало как знамение.

Итака — греческий остров, родина Одиссея! Возвращение на Итаку

значило: приплыть к родному приюту после многих невзгод.

На счастье, участок продавался. Они решили поселиться здесь, приобрели

его на двоих, разделились и вскоре принялись за строительство. Боб

заказал проект дома архитектору, Андреа проектировал свой дом сам.

Крышу он сделал плоской, проложил в ней водяные трубы, отводящие

летнюю жару. Отопление устроил в полу. Зимой солнце обогревало

западный брандмауэр. Начинил дом автоматикой, сигнализацией.

Сконструировал по своему вкусу фонари, люстры, бра. Ему доставляло

удовольствие работать руками, с металлом, деревом, мастерить камин,

замки, скамейки. Когда агенты ФБР впервые пожаловали в Итаку, они

приняли его за рабочего.

В обоих домах справили новоселье. Музыкальные вечера, на которые

приезжал из Нью-Йорка и Джо, устраивали большей частью у Боба. У него

был рояль и юная жена, стройная, тоненькая, как свечка. Когда они

играли, узкое личико Эн светилось.

Ах, как нас любили после войны! Во всех странах Европы, в Америке, во

всех ее городах и городишках! Мы были освободители, герои. Мы спасли

Европу от коричневой чумы. Нам сочувствовали. Четырнадцать миллионов

погибших, цифра, которую тогда решились назвать, приводила в ужас. Во

всех кинотеатрах шли фильмы о войне, показывали советские разрушенные

города, парад Победы на Красной площади. Ставили памятники советским

солдатам в Австрии, Норвегии, называли улицы, площади в честь

Сталинградской битвы.

Любовь к нам казалась прочной, мы были уверены, что ее хватит на наше

поколение, останется и нашим внукам. Что другое мы могли оставить им?

Джо, Андреа, Розенберги — все они ходили гордые. Дома у каждого висел

портрет Сталина. Они мечтали поехать в Советский Союз, хоть взглянуть

на Кремль, на советских людей.

Наступило 5 марта 1946 года. Хмель победы еще не прошел. По дорогам

Германии, Италии продолжали двигаться освобожденные из фашистских

концлагерей. Вылавливали переодетых нацистов. Еще умирали в госпиталях

раненые, возвращались домой солдаты. В этот день в маленьком

американском городке Фултоне выступил Уинстон Черчилль. К тому времени

бывший премьер.

Черчилль решил высказать то, что тревожило его и его друзей —

американцев, решил переступить через недавнее братство по оружию,

скрепленное кровью и заверениями в дружбе.

Прежде всего он сказал об атомной бомбе. Сказал, что производство

бомбы находится пока в руках Америки и от этого люди не спят хуже. Но

вряд ли они смогут так же спокойно спать, если положение изменится и

какое-либо коммунистическое или неофашистское государство освоит

ужасную технологию. “Бог пожелал, чтобы это не случилось, и у нас по

крайней мере есть передышка, перед тем как эта опасность предстанет

перед нами”.

Союзники уже знали, что в СССР идет вовсю работа над бомбой. Черчилль

дал это понять и впервые указал на опасность, которая грозит миру.

Советскую страну, избавившую мир от фашизма, он объявил главной

угрозой всем бывшим союзникам. Кроме того, не постеснялся поставить на

одну доску “коммунистическое и какое-либо неофашистское государство”!

Он не называл страну напрямую, он говорил о полицейских

правительствах, о власти диктаторов, узких олигархий, “действующих

через посредство привилегированной партии и политической коллизии”. Но

адрес был ясен.

“От Штетина на Балтике до Триеста на Адриатике железный занавес

опустился на континент...”

Речь Черчилля послужила началом холодной войны. Она действительно

стала точкой отсчета новой истории, поворотным пунктом послевоенной

политики.

Конечно, он и сам был не без греха. В молодости, будучи министром,

использовал войска для подавления забастовок горняков, организовывал

интервенцию против Советской республики, расстреливал восставших в

колониях, всякое было. Но из всех руководителей западных стран

Черчилль, пожалуй, лучше и раньше других понял сущность сталинизма. И

сущность демократии, по крайней мере английской демократии. Когда

спустя два месяца после празднования победы пришло известие, что

кабинет его провалился и он, спаситель Англии, должен подать в

отставку, Черчилль выскочил из ванной с криком: “Да здравствует

Англия!”


III

У Джо между тем дела шли отлично, и было непонятно, почему

предчувствие беды не давало ему покоя. Он пробовал поделиться с

друзьями своей тревогой — они ничего не замечали, ни Юлиус, ни Мортон,

ни Андреа. Чтобы в Америке начались доносы, увольнения, аресты — за

убеждения? Этого не может быть!

Джо не успокаивался. У него не было никаких доказательств, тем не

менее он уговаривал друзей уехать куда-нибудь — в Канаду, Мексику.

Пока их не схватили. Опасность, мол, подкрадывается на цыпочках,

стараясь ступать бесшумно, но он слышит скрип половиц, еле

сдерживаемое ее дыхание. Наверное, в древности Джо мог бы стать

оракулом, вещуном — предсказывать, а главное, предчувствовать

угрожающие повороты судьбы. Он несомненно обладал этим редчайшим, ныне

забытым даром.

Внезапно для всех его уволили. Вызвали в отдел кадров и попросили

сдать пропуск. И никаких объяснений. Это была крупная военная фирма,

порядок здесь существовал строгий. Заведующий лабораторией пробовал

отстоять ценного специалиста, ссылаясь на то, что работа Джо по

радиолокации низко летающих самолетов идет успешно. Не помогло. Отдел

кадров стоял на своем.

Впоследствии ФБР будет упрекать кадровиков в том, что те спугнули Джо

Берта, помогли ему улизнуть.

ФБР искало советских шпионов: начиналась Великая Охота, и надо было

кого-то схватить. Берта “разрабатывали” еще с Колумбийского

университета, а когда он, защитив диссертацию, перешел в компанию

“Санк”, “устроив” себе репутацию блестящего инженера, и был допущен ко

всем секретам фирмы, им занялись уже всерьез. Парень получил-таки

право свободно передвигаться из отдела в отдел, посещать любые

лаборатории, так что, если надо, он бы смог... Секретные исследования

попали бы в руки коммунистов. Не важно, что радары фирмы “Санк” не

имели никакого отношения к атомной бомбе. Супруги Розенберг занимались

по заданию Москвы атомной бомбой, Джо Берт занимался радарами —

следовательно, действовала целая сеть шпионов...

Руководители фирмы оправдывались: дескать, Джо Берт — отличный

специалист, а благонадежность — забота других ведомств. Их оправданий

не слушали. Что значит отличный специалист? Это значит, что у него

есть отмычка, с помощью которой он и проникает на секретные военные

объекты.


Конечно, полная безработица Джо не грозила, он мог бы устроиться на

подсобку. На обыкновенную инженерную работу, чтобы продержаться

некоторое время, пока его не достанут. А доставать будут —

антикоммунистическая истерия нарастала. Газеты уже не стеснялись.

Заработали комиссии. Вызывали, проверяли, заставляли заполнять анкеты.

Джо ничего не предпринимал, ходил полусонный, прислушивался к чему-то.

Откуда-то издалека сквозь топот и гам доносились звуки дудочки. Еле

слышная мелодия ускользала. У него был хороший слух и хорошая

музыкальная память. Эту мелодию он почему-то никак не мог

воспроизвести. Она появлялась в самые неожиданные моменты и исчезала.

Похожая на песенку из его детства. Когда он пробовал сочинять, ничего

прекрасней и выше музыки не существовало.

Однажды он очнулся, сидя на галерке в “Карнеги-холл”. Играли старую

музыку — Скарлатти, Перголези, Орландо Лассо. Это было так красиво,

что у Джо выступили слезы. А что, если уехать в Европу, заняться

музыкой? Изменить профессию, стать музыкантом? Скорее всего

композитором. Решение словно бы осенило его. Он понял, что это и есть

та дудочка, которая звала его, что колесо его фортуны с этой минуты

повернуло на истинную дорогу.

В своих способностях Джо не сомневался. Музыка жила в нем. Главное —

решиться, шагнуть, оторваться... То есть уехать. В Европу, на родину

музыки — в Италию, Францию, Германию. Окунуться в древнюю

симфоническую культуру. Джо представлял себя то за роялем с чистым

листом нотной бумаги, то за дирижерским пультом.

Со стороны же его поведение выглядело странным. Друзья старались

устроить ему работу, хлопотали, добились двух предложений. Одно,

довольно лестное, — в компанию “Белл”, другое — инженером по

оборудованию диспетчерских. А Джо отказывается, покупает билет на

пароход в Европу.

Единственный человек, который знает о его планах, это Вивиан. Роман с

ней зашел далеко. Так далеко, что произошла помолвка. Для Вивиан, как

и для любой женщины, церемония имела значение. Она любила Джо. Самая

сильная любовь все равно боится разлуки, страдает от нее, как от

засухи. Тем более что речь шла о расставании на неопределенный срок.

Вивиан предъявила свои права, неоспоримые права нареченной: почему бы

им не поехать вместе? Джо согласился, заказал двухместную каюту.

Вивиан, однако, продолжала наступление: если мы едем вместе, то почему

бы не сыграть свадьбу?

У нее были роскошные волосы, резкая талия и крепкая высокая грудь. Она

любила расхаживать по квартире голой, в туфлях на тонком каблуке — Джо

любовался ее походкой. Это была поступь женщины, сознающей победность

своей плоти, — ни в каком наряде Вивиан не чувствовала себя так

уверенно.

Свадебное путешествие — звучало неплохо, но беда в том, что Джо не

собирался в путешествие. Он уезжал в неизвестность, в новую жизнь, в

совсем иное существование, он должен был завоевать музыку... Доводы

Вивиан вызывали досаду. Произошло, по-видимому, еще что-то, что

привело к размолвке. А что именно — неизвестно, агенты ФБР пытались и

не могли установить. Вышли на Вивиан — она отмалчивалась. Тогда ФБР

взялось за нее как следует, ей угрожали, сулили опубликовать кой-какие

снимки, письма. Поединок был неравный. С одной стороны, могучая

организация с психологами, сыщиками, юристами, аппаратурой, с другой —

оскорбленная, покинутая женщина...

Но Вивиан проявила упорство, причины, которые представили агенты, она

отвергла. Но и те аргументы, что спустя десятилетия выдвинул Джо, тоже

не признала.

Друзья по партии были против отъезда Берта. Коммунист в такую пору, в

разгар холодной войны, не имеет права на дезертирство. Надо защищать

честь партии, бороться за ее существование. Юлиус Розенберг, правда,

несколько успокоился, когда Джо показал ему рукопись своей работы об

американской военщине. Его давно раздражала генеральская клика —

заказчики, с которыми ему приходилось иметь дело. Напыщенные, гордые

победой, которая досталась им так дешево, уверенные, что теперь,

обладая атомной бомбой, они положат мир к своим ногам и будут

диктовать всем что хотят; при этом они презирали физиков, щеголяли

своим невежеством, хамством и откровенным желанием снова повоевать.

— Запомните, Берт, блюдо заказываем мы. Ваше дело стоять у плиты. И не

задирайте нос, нам хватит одного умника — Эйнштейна. Не понравится

стряпня — выбросим в мусоропровод вместе с вами.

Примерно так отчитывал его начищенный, отглаженный генерал, постукивая

трубкой по столу.

Джо полагал, что Америка — основной враг Советов, остальные державы не

смогут противостоять Кремлю. Во Франции и в Италии сильные компартии,

они не позволят воевать с Советским Союзом. Индия и Китай — союзники

СССР. У Джо все было разработано. Он был уверен, что знает, как решить

проблему всеобщего мира. Политика, социология, право, история,

психология и тому подобные науки — чтобы справиться с ними, достаточно

здравого смысла. Если бы кто-то сказал, что это авантюра, он бы

удивился. Он считал себя расчетливым, предусмотрительным и способным,

весьма способным, разносторонне способным. Внутренний свой образ,

каким Джо его видел, вполне его устраивал; это был образ, составленный

из успехов: ни изъянов, ни поражений.

И вот теперь его ждала Европа. И музыка. Перед самым отъездом пришло

приглашение от Гамбургского университета прочесть курс инженерной

математики. Значит, он получит приют и возможность оглядеться.

Три месяца Джо провел в Гамбурге. Немецкий язык его измучил. Затем,

кое-как покончив с лекциями, он уехал во Францию, в Париж. В Париж!

Учиться музыке, к Местану, в известную музыкальную школу! Сочинять и

играть! Несколько месяцев он действительно просидел за фортепиано. Но

играть гаммы, этюды отказался. Дескать, стать пианистом можно и

самоучкой, это ничуть не труднее, чем овладеть самостоятельно чужим

языком, ведь клавир — тот же язык. Его подбадривали детские

воспоминания — как легко он усваивал то, что не давалось старшему

брату...


Школа помещалась на Монпарнасе. Учитель играл им Бетховена,

“Пасторальную” сонату отрывок за отрывком, анализировал, почему

Бетховен написал так, а не по-другому. Джо честно пытался

“по-другому”. И всякий раз честно признавался, что получалось много

хуже. Да, он достиг беглости, мог играть с листа, но все это

оставалось любительством. Слишком поздно. Свое время он упустил. Надо

было начинать тогда, в четыре года, когда он сидел под роялем, слушая

упражнения брата.

Между тем в голове Джо постоянно звучали ритмы, складывались мелодии.

Он бродил по бульварам, сидел в уличных кафе, рассеянно наблюдая за

прохожими, музыка внутри него звучала, не заглушаемая ни гудками

машин, ни стуком каблучков, ни звоном посуды. Он должен напеть эту

музыку, записать на магнитофон, затем переложить на ноты! Увы, в

записи она выглядела жалко. Он стал учить гармонию, вчитывался в

Хиндемита, стараясь осилить его систему. Мелодия, решил он, сможет

сама развиваться, надо только создать ей условия, а дальше уже —

техника. Музыка представлялась ему самоорганизующейся системой:

первотолчок — и покатилась, ожила, разрастаясь причудливыми ветвями.

Специалисты отвергали его сочинения. Он утешал себя тем, что новаторов

всегда не понимали. Композиции Франка, Шостаковича, Гершвина не

воспринимали их наставники.

Тем не менее его не покидали сомнения. Кто он такой? Композитор?

Исполнитель? Инженер? Исследователь? Существует ли какой-то наилучший

вариант его судьбы?

Вековечная мечта человека узнать свое предназначение — зачем он

рожден?..

Он почти не приобрел знакомых в Париже, не хотелось ни с кем общаться.

И не писал домой — писать было не о чем.

Однажды, стоя у гробницы Наполеона, Джо услыхал, как гид рассказывает

о способностях императора к математике; по крайней мере сам Наполеон

был уверен, что мог стать математиком, разумеется, великим. Гёте тоже

мог стать оптиком, а Бородин — химиком и Ньютон — богословом. Каждый

человек ищет в себе другого, не осуществленного. Джо тоже искал

другого Джо Берта; легкий взмах руки — и запели валторны, их перебили

скрипки, и вот уже весь оркестр подчинился его воле, его напору...


<< предыдущая страница   следующая страница >>



Интеллигентная женщина не повторяет сплетен. Она сочиняет их. Янина Ипохорская
ещё >>