Аспирант 2 курса Порунцов Владимир Александрович - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Плунгян Владимир Александрович. Почему языки такие разные? / Плунгян... 1 54.51kb.
Взгляд в прошлое: история жанра как мифотворчество Зубов Артем Александрович 1 36.98kb.
Горланов Владимир Викторович аспирант каф химии 1 60.71kb.
Дмитриев Владимир Александрович 1 11.75kb.
Шахов Юрий Александрович Аспирант Московского государственного университета... 1 35.26kb.
Маляев Владимир Александрович 1 9.72kb.
Владимир Александрович Дворцов, Зино Юдович Юрьев 10 1787.57kb.
Десятые академические чтения раасн, 2006 г 1 301.84kb.
Верхоломов С. А. S. A. Verkholomov Дискуссии о понятии «глобализация»... 1 102.08kb.
Газета «Наш город Краснокамск» №41 от 12 октября 2012 г. Владимир... 1 33.22kb.
5. Белов Дмитрий Владимирович ООО сто новгород Лада\"\" автослесарь... 1 143.5kb.
«Таврический журнал психиатрии», №3, 2012 г. Психотерапия как субъекция 1 43.26kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Аспирант 2 курса Порунцов Владимир Александрович - страница №1/1

Аспирант 2 курса

Порунцов Владимир Александрович


Поэтика заглавия рассказа Георга Гейма «Безумец» (Der Irre).

Представляется правомерным сказать о том, что заглавия как крупно, так и малоформатных нарративов могут задавать тему. Отталкиваясь от того, что Аристотель называл λόγος, то есть непосредственным объектом мысли, ad hoc сформулируем тему как непосредственный объект повествования, концентрирующийся в сжатой фабульности и могущий быть зафиксированным в заглавии. В таком случае данное заглавие задаёт следующую тему – повествование будет вестись о человеке, причём человеке с изменённым состоянием сознания. Рассмотрим семантику заглавия с точки зрения модальной рамки, характеризующей это слово.

Можно сказать, что это именно пропозиция – вот здесь, уже в заглавии. Термин «пропозиция» употребляется здесь в значении «высказывание, заключающее в себе убеждение, утверждение», с таким важным смысловым оттенком, которое формулирует Б. Рассел: «Убеждение или высказывание характеризуется двойственностью истины и лжи, которой не характеризуется факт. Убеждение или высказывание всегда затрагивает пропозицию. Вы говорите, что человек убеждён в том-то и том-то. Человек убеждён в том, что Сократ мёртв. Судя по внешнему виду, то, в чём он убеждён, является пропозицией…» [5; 130]. Пропозицией это заглавие является уже потому, что включает в себя оценку. Оценка – то, что балансирует на стыке правды и неправды относительно оцениваемого объекта. Существительное или субстантивированное прилагательное Irre (действительно, заглавие можно бы было перевести как «Безумный»), равно как и, к примеру, обычные прилагательные schlecht, geschmacklos и другие имманентно имеют в себе оценку. Она не видна только в словарной своей презентации. В художественном же тексте, равно как и в другом, она становится более явной, но в разной степени.

К примеру, в публицистическом тексте употребление прилагательного «безумный» применительно к какому-либо лицу вызовет интерес по поводу правомерности такого называния. Эта оценка кем-либо кого-либо будет эксплицитной. По двум причинам: потому что речь идёт о реальном человеке (если конечно в публицистической статье не обсуждается какой-либо фильм или роман) и потому что данное прилагательное стоит в предложении. А значит, фигурируя в пропозициональном ключе, может рассматриваться с точки зрения истинности/неистинности.

Но, будучи даже вынесенным в заглавие (то есть вторая причина не имеет места), слово «безумец» в нехудожественном тексте всё равно будет оцениваться с точки зрения истинности и ложности. Относительно этого можно сказать, что самая главная причина в обеспечении эксплицирования оценки – сохранение референтивности. В нехудожественном тексте зачастую будет иметься какой-либо денотат (а не десигнат (по Ч. Моррису)), относительно нашего примера – именно в качестве реально существующего (или существовавшего) человека. Можно, говоря терминами А.Г. Козинцева, сказать, что данный человек, называемый безумцем, будет находиться в первом мире референции. «По отношению к этому миру язык выполняет чисто референтивную функцию. Поэтическая функция сюда не допускается» [3; 60].

Когда мы имеем дело с невымышленными объектами, то эпистемологический статус высказывающегося о нём подвергается сомнению в той мере, в которой мы принимаем высказывание как оценку. Мы говорили о том, что в заглавии рассказа Г. Гейма тоже имеет место оценка. Точнее должна была бы быть. Но на удивление она в нём (в заглавии) почти снята, имплицирована. Такая латентная модальность присутствует конечно и в заглавии «Записки сумасшедшего», и речь не идёт о беспрецедентном явлении. Однако, в отношении повествовательных практик немецких экспрессионистов заголовок данного рассказа Г. Гейма представляет собой особое явление, поэтому его нельзя не принимать во внимание. Поэтому далее следует сказать о функции латентной модальности в данном тексте.

Явление латентной модальности вытекает из сущности художественного текста вообще. Фикция прослеживается во всех трёх случаях – когда вымышленным субъектам приписываются реальные предикаты, когда реальным субъектам приписываются вымышленные предикаты, когда вымышленным субъектам приписываются вымышленные предикаты. Относительно произведения Г.Гейма можно сказать, что там персонаж – субъект вымышленный, по крайней мере нет индексов, указывающих на обратное. Но, будучи вымышленным, он ещё является возможным. Поэтому его статус можно характеризовать так: «как если бы я был» (типичный «als-ob» текст). Факт того, что субъект вымышлен, не мешает рассматривать его как возможного реального человека. Но, заглавие задаёт такой дискурс (здесь – в смысле оппозиции продукт/процесс, где последнее, собственно дискурс, реализуется в ситуативной определённости), который затормаживает развитие персонажа посредством установления границ событийности. В том смысле, в котором учитывается такой критерий событийности, как релевантность изменения [8; 16]. Прочтение текста в высшей мере несвободно. Из виду упускается оценка и соответственно исчезает сомнение. Поэтому в каждом сегменте повествования персонаж функционирует только как безумец, и никто другой. Данную ситуацию можно сравнить с той, которую описывает У. Эко – супермен, как герой комиксов, «оказывается в сложной повествовательной ситуации: он – герой без противника и поэтому без возможного развития» [9; 182, 183]. Торможение развития персонажа суть реализация функции латентной модальности.

Итак, можно сказать, что:

- слово «Irre», вынесенное в заголовок, по-разному может функционировать в нехудожественном и художественном текстах

- в художественном тексте утвердительная сила заглавия элиминируется в силу отсутствия реального денотата

- таким образом достигается вера читателя в истинность происходящего в художественном мире безумия, что может быть сформулировано так: «относительно этого мира безумие героя истинно», где мир конечно же будет фиктивным.

Теперь необходимо сказать, что же из этого следует в отношении организации художественного мира. То, что представляется явным, это то, что любое действие персонажа будет рассматриваться с точки зрения нормальности/ненормальности, заведомо склоняясь ко второму. Но главным является не это, а факт изначального вхождения в сферу сознания персонажа. Под сферой сознания понимается здесь сознание человека вообще, безотносительно к существованию субъекта и объекта и их противопоставлению. Понятие сферы сознания представляет собой не «достояние метатеории сознания», как у А.Пятигорского и М.Мамардашвили, то есть является не над-гносеологической и над-феноменологической категорией, но маркирует всё человеческое, агента любой предикации. Некое схватывание внимания читающего на неопределённой сфере сознания (но всё же присутствующей) и складывание его в соответствующий вектор есть сознаниецентризм, который можно понимать более широко как антропоцентризм (в отличии от мироцентризма), заложенный в способе разворачивания рассказываемой истории.

Будучи заданным, состояние сознания довлеет над поступками персонажа в том смысле, что не поступки являются индексами состояния сознания, а наоборот. Рассмотрим, как это реализуется в тексте, отметив сперва, что как в этом, так и в остальных исследуемых текстах («Убийство одуванчика» А. Дёблина, «Мозги» Г. Бенна, «Тубутш» А. Эренштейна) повествование начинается с указания на персонажа, что способствует оттенению внешнего по отношению к нему мира. Соответственно расставляются приоритеты – человеческое тело, человеческое сознание организуют мир внечеловеческий, ставя автономное существование последнего под вопрос.

Первое предложение уясняет и легитимирует статус сумасшедшего. Санитар (Wärter), кассир (Kassierer), привратник (Türsteher) – это три функции, не могущие получить статус так называемых «третьестепенных персонажей». Функции, потому что они всего лишь сигнализируют ситуацию вокруг героя. Санитар – индекс лексико-семантического поля «больница», кассир, упоминаемый вслед за санитаром и посему продуцирующий актуальное значение в зависимости от него, маркирует длительное нахождение в помещении (конечно, при наличии этого знания у читателя), привратник – индекс полей «заточение», «охрана». Суммируя эти значения, имеем: некто был заключён в больницу по принуждению на длительное время. В сочетании с заглавием эта больница принимает статус «больницы для душевнобольных», а тот, кто в ней находился – статус совершившего что-либо, не соответствующего рациональному поведению.

Происходит неявная ссылка на прошлое, находящееся за границами текста. Это прошлое даёт особый путь толкования происходящего в настоящем – а именно как последствие аффекта. Н. Пестова более мягко высказывается об этом, отказываясь рассматривать аффект как травму, заложенную в тексте: «Возвращающийся после лечения домой безумец <…> под впечатлением (курсив мой – В.П.) жестокости и садизма врачебного персонала, который олицетворяет «общество нормальных», убивает по пути женщин и детей». Такое явление (повествование как результат аффекта) описывал З. Фрейд, анализируя начало романа «Процесс» Ф. Кафки. Если настоящее – это всего лишь результат аффекта, то тем более сфера сознания является единственной отправной точкой для анализа окружающего мира и других субъектов. Не только состояние персонажа, но и всё повествование следует рассматривать как состояние после аффекта. Надо подчеркнуть, что именно повествование, а не то, что происходит исключительно с героем, его мыслями, его чувствами и т.п. Иными словами, следует показать, что повествовательный акт, совершаемый нарратором тоже будет лежать в плоскости последствий аффекта.

Поэтому следует рассмотреть действия героя сразу после его освобождения. Его мысли и чувства, вообще любая предикация, отнесённая к нему, остаются пока вне наблюдения, так как нас должны интересовать сейчас те сегменты текста, значения которых напрямую зависят от заголовка, так как не могут автономно маркировать безумие. Поэтому рассмотрению подвергаются, во-первых, только те сегменты, которые идут до проявления больного состояния сознания, во-вторых, вычленяемые как описываемые с внешней фокализацией, «которая заключается в отказе от любого проникновения во внутреннюю жизнь персонажей, то есть в описании только их действий и поступков, наблюдаемых извне, без всяких попыток объяснить их» [1; 181], вне психологической точки зрения, не «когда авторская точка зрения опирается на то или иное индивидуальное сознание (восприятие)» [7; 139]. В конечном счёте важно то, что нарратор не знает, но видит – манера его восприятия и языковой презентации.

Вычленим цепочку действий персонажа, описываемых нарратором: пошёл вдоль трамвайных путей (ging die Straßenbahnschienen entlang), бросился в заросли мака и болиголова (warf sich in die Mohnblumen und den Schierling), целиком погрузился (verkroch sich ganz darein), посидел (saß), сорвал пучок колосьев (riß einen Büschel Kornähren ab), взмахнул им (schwenkte es), поднялся на ноги (stand auf), подставил колосья ветру (wehe ihr), снова пошёл, маршируя (setzte sich wieder in Marsch), свернул в поле (bog in die Felder ab), закрыл глаза (machte die Augen zu). Далее описывается собственно тип больного сознания – гипоманиакальная страсть к уничтожению, где повествовательная перспектива по Ж.Пуйону – взгляд вместе (vision avec). Поэтому на этом стоит закончить.

Если рассмотреть отдельно только действия персонажа, то prima facie в таких вроде бы ординарных поступках нет никакой напряжённости. Конечно, можно сказать, что заданное состояние сознания посредством заголовка оттеняет нормальность и закономерность поступков персонажа, но этого не достаточно, так как это только прагматическая составляющая дискурса, более важным является изображение повествования, а изображается оно в мире аффективного символического формулирования. Под символическим формулированием понимается «не столько превращение чувственно воспринятого в слова, сколько любое превращение как таковое» [2; 198]. Аффективным оно становится в силу неадекватно заданного сознаниецентризма, лежащего в основе презентации истории. Вот каковы симптомы этого формулирования.



  1. Выбор объектов и сочетаемое с этим действие.

Герой погрузился в заросли мака и болиголова. То, что выбирает нарратор для формулирования виденного – sich verkriechen (забиваться, залезать, погружаться куда-либо); мак и болиголов – не обязательно знание нарратора, эти объекты могут быть либо фантазмом желаемого, либо реальным желаемого (в смысле совпадения), выбор растений делает акцент на одурманенности, затуманенности сознания, таким способом подтверждая аффективность. Погружение – показатель не только «инициации героя для безумия», но также показатель вектора восприятия нарратора.

  1. Сравнения, выбранные нарратором.

    1. Заросли как зелёный ковёр (grüne Teppich). Ковёр – репрезентамен, отсылающей большей частью к дому, дому абстрактному, дому как вместилищу покоя и защиты. Соответственно, заросли представляют собой среду комфорта для персонажа, но так, как если бы этого хотел не он, а нарратор. Если в тексте было бы что-то вроде «es schien ihm, daß er sich in einen dicken grüne Teppich verkrochen hatte», то можно бы было говорить о совпадении точек зрения, о знании нарратора, о действительных ассоциациях персонажа. Несмотря на иллюзорную дистанцированность нарратора при описании действий персонажа, сравнение зарослей с ковром отчасти принадлежит и самому герою. Это достигается несобственно-прямой речью после первого абзаца (So, und nun sollte die Welt etwas erleben), когда невозможно различить, герою принадлежат эти мысли, или нарратору, что в итоге приводит к наличию абсолютного знания у нарратора. Поэтому недаром Рюс Уильямс (Rhys Williams) подметил, что «Сюжет сам по себе менее интересен, чем повествовательная техника: нарратор, повествующий от третьего лица, описывает события с точки зрения сумасшедшего, полностью входя в его сознание»1 [12;104], но, к сожалению, далее не развил свою мысль.

    2. Лицо светило как луна (Gesicht schien wie ein Mond). Если солнце означало бы день, то луна означает ночь. Если выстроить линию ассоциаций, то получим следующее: луна-ночь-темнота-невидение. Окружающий мир тогда предстаёт как покрытый темнотой. Если нарратор видит что-то подобное луне, то он видит это из темноты или на фоне темноты. Таким образом для нарратора мир внешний относительно персонажа оттенён, редуцирован, концентрация внимания идёт только в направлении героя, так, что происходит интерференция сознаний, при которой «доказательство» безумия героя реализуется посредством неадекватного символического выбора со стороны нарратора.

    3. Взмахнул словно палкой (schwenkte es wie einen Stock in der Hand). Пучок колосьев, если воспринимать его как физическую угрозу (ибо герой в ярости (mit Wut) сорвал его), более похож на розги. Сравнение с палкой подчёркивает не только твёрдость, жёсткость настроя персонажа, но также манеру образного восприятия нарратора.

Становится видно, каким способом ad hoc сфера сознания организует изображаемый мир – заданное сознание и аффект, вычленяемый в до-истории, подвергают изменению речь нарратора и сворачивают возможные пути развития сюжета.

Если предположить, что таким образом мы имеем дело с упрощённым миром, то редукционизм можно определить в примате предикации, имеющей основу в сознании нарратора, над предикацией самого персонажа. Гельмут Улиг (Helmut Uhlig), представляется, не совсем осознал смысл своих слов, когда писал в отношении автора (а подразумевал всё же нарратора): «Рассказы Гейма демонстрируют <…> зыбкую границу между реализмом и сюрреализмом. В них всегда реалистическое изображение обнажает одновременно сюрреалистическую символику, с помощью которой задние планы жизни становятся явными и наглядными. Это относится также к каждому из шести рассказов Гейма, в которых скрытое умопомешательство писателя психологически фиксируется разным способом к вот-так-вот-бытию» [10;105]. То, что И.П. Смирнов определил как «невозможность истории» в жанре новеллы (причём подразумевая под новеллой и рассказ), «невосстановимость первоначального порядка в мире» [6;9] реализуется здесь не в последнюю очередь посредством заголовка. Но, если Смирнов говорит о мире как сущем, о его что, исключая его как, то есть бытие, то невозможность истории вызвана довлением мира над субъектом. В рассказе же Гейма мир не то чтобы редуцируется, но его вообще как такового нет. Можно лишь сказать, что перед нами мир сознания, так как провести дихотомию между миром внешним, с людьми и вещами, и миром восприятия, миром чувств, воспоминаний, мыслей не представляется возможным. Более того, заданное состояние сознания оставляет отпечаток на поверхности мира вне сознания персонажа, соответственно, заданности подвергается нарратор. Такой случай мы назовём «антропоморфизацией» мира, предполагая, что сознание нарратора тоже изменено и поэтому мира, не подвергшегося значительному искажению (ибо незначительному он всегда подвергается), не существует. На этой стадии предположения мы закончим разбор поэтики заглавия рассказа Г. Гейма.



Список использованной литературы.

  1. Женетт Ж. Фигуры. Т.2 – М., 1998

  2. Кассирер Э. Философия символических форм. Т. 3. Феноменология познания. – М.;СПб., 2002

  3. Логический анализ языка. Между ложью и фантазией. – М., 2008

  4. Пестова Н.В. Немецкий литературный экспрессионизм – Екатеринбург, 2004

  5. Рассел Б. Избранные труды. – Новосибирск, 2007

  6. Смирнов И.П. О смысле краткости//Русская новелла: проблемы теории и истории. Сб. статей. – СПб., 1993, с. 5-11

  7. Успенский Б.А. Поэтика композиции. – СПб., 2000

  8. Шмид В. Нарратология. – М.: Языки славянской культуры, 2003

  9. Эко У. Роль читателя. Исследования по семиотике текста. СПб., 2005

  10. Helmut Uhlig. Vom Ästhetizismus zum Expressionismus//Expressionismus. Gestalten einer literarischen Bewegung/hrsg. H.Friedmann, O.Mann. Helderberg, W. Rothe Verlag, 1956

  11. Heym G. Der Irre//Heym Georg. Dichtungen. Kuert Wolff Verlag, München, 1922

  12. Rhys W. Williams. Prosaic intensities: The short prose of German expressionism//A companion to the literature of German expressionism. – Rochester, Camden House, 2005, p.89-109

1 Перевод с английского и немецкого мой – В.П.





Бабники редко думают сразу о целой бабе. Ежи Карецкий
ещё >>