Артур Хайнц Леманн Жеребец Маэстро Австрия - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Памятка туристу выезжающему в австрию 1 83.4kb.
Российско-германский консалтинговый центр «Хайнц-Консалтинг» работает... 1 72.04kb.
Верховые чистокровные породы лошадей Русская верховая 1 155.5kb.
«Дунайские Марши» венгрия-австрия с заездом в Словакию 1 31.25kb.
Операция цру «Белый жеребец» — вторая серия голливудского фильма... 1 127.1kb.
Экскурсионный тур «венгрия – австрия» ( с экскурсией в братиславу! 1 55.59kb.
Маэстро осмотрел свою раскаленную пещеру. Ему, магу огня и скульптору... 1 36.49kb.
Развитие средневекового государства 1 149.5kb.
Артур Конан Дойл Этюд в багровых тонах Повести о Шерлоке Холмсе –... 8 1616.23kb.
Артур Игнатиус Конан Дойл Дуэт со случайным хором Романы 9 1945.26kb.
Хайнц Кохут: Психоаналитическое лечение нарциссических расстройств... 1 97.02kb.
Дорожное движение 2 371.15kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Артур Хайнц Леманн Жеребец Маэстро Австрия - страница №1/8



Артур – Хайнц Леманн

Жеребец Маэстро Австрия

Перевод И.Городинского

Apтур Хайнц Леманн (1909 – 1956), австрийский писатель, автор 14 романов и рассказов.

Первые рассказы написал в 1945 г.

Роман «Жеребец маэстро Австрия" (1948 г. ) - лучшая работа писателя - читается на одном дыхании. Удивительна история мужчины, женщины и лошади: судьба свела их вместе в трудные годы после первой мировой войны. История рассказана с необыкновенной теплотой и знанием жизни людей, для которых лошади олицетворяют все самое прекрасное и удивительное на земле. Ненавязчивый юмор еще больше украшает книгу. Роман "Жеребец маэстро Австрия" экранизирован в 1956 г

На русский язык переведен впервые.

Эту книгу написал человек, помешанный на лошадях. Его сердце разрывается от любви к коню и женщине, а любви в этом сердце хватает на двоих. Мужчина он по всем статьям без изъяна, женщины до таких охочи, он хорош в седле и рассказывает с юмором лихого наездника о житье-бытье коня и двух людей, о хорошем и плохом, все как есть.

Поначалу он не хотел сам писать эту книгу, а когда все-таки решился, то сообразил, что кто-то должен ее основательно пошерстить на слу­чай не вкралось ли где бесхитростное мужское словечко. Да и знаки препинания надо было расставить, а ими он и вовсе не хотел забивать себе голову, потому как охотнее сидел в седле, чем горбился за письменным столом.

Вот и попросил он приятеля взнуздать и проездить для него Пегаса. А приятель постарался легко и мягко держать поводья, чтобы ни одно словечко не пахло канцелярщиной и сохранился тот красивый, естественный душевный порыв, который при писанине и верховой езде наипервейшее дело.


Никуда, не годится всадник, который не хвалит своего коня! Я расскажу вам о самой красивой, самой лучшей лошади на свете, а то, что она моя, вы уж мне поверьте. Я расскажу вам о самой красивой, самой лучшей женщине на свете. Только вот моя ли она? Хорошо бы!

Я расскажу и о себе. Меня эта женщина называет безбожник Георг. Для начала представьте себе все это сами. Посмотрите на него, жеребца древних благородных кровей! Может ли он носить другое имя, не то, которое он получил по наследству, как того требует обычай, от отца с матерью? Маэстро Австрия. Если вы будете его называть так же скромно, как и мы - Несравнимый - то тем самым только воздадите ему должное. Он самый великолепный белый жеребец, какого вы когда-либо видели, самый гордый жеребец, а уж темперамент у него такой, что каждая кобыла ржет по нему и тоскует; он самая смирная лошадь из всех, которые когда-либо мощно и грациозно несли на себе всадника...

Вымарать что ли, вот было бы здорово, подумал я, прочитав днем написанное накануне ночью на первой странице. Я вовсе не хотел останавливаться ни с того ни с сего там, где стоят три точки, но так уж получилось, потому что Несравнимый как раз в это время заржал в конюшне и у меня заложило уши, как от грохота фанфар. За окном по улице проехал ветеринар, вызванный на помощь стельной корове и на Несравнимого через открытую дверь конюшни пахнуло душком ветеринаровой кобылы трехлетки. Кобыле тоже впору порезвиться, стыд и позор, что ей приходится волочить дребезжащую повозку какого-то ветеринара, его уже один раз вышвырнули из кабака, где он отхватил слишком большой куш в тарок, причем его заподозрил даже подслеповатый священник, который из-за своего недуга, был обо всех хорошего мнения. Эта лошадка была бы для Несравнимого подружкой что надо. Он думал так каждый раз, стоило ему учуять ее запах, и я ему сочувствую, потому что не считаю себя лучше него и понимаю, каково любить и как от любви кровь приливает к сердцу. Несравнимый в таких случаях оглушительно гремит, а такой вот бедолага мужик, ну точно, как его жеребец в лучшие годы, но который не умеет звонко ржать, вероятно садится и пишет умильное письмо, а в нем, правда, ничего прямо не говорит, только ходит вокруг да около, но женщина, получившая письмо слышит, как ржет безгласная бумага. И чего только, не бывает от любви, и удивительно, что ни чем никого не удивишь, любовь это чудо и только.

Итак, я услышал душераздирающие вопли Несравнимого, бросил свою писанину и со всех ног кинулся в конюшню, чтобы утешить его, Двое бедолаг всегда сумеют лучше других утешить друг друга, ведь милосердие беспристрастно и сострадает и тем и другим. Для Несравнимого ветеринарова кобыленка то же , что для меня мадьярочка, которая уже много лет причиняет мне такую же боль, вот и сейчас она снова дала тягу в Пусту к своим лошадям. Несравнимому все же получше, чем мне, ведь он мне верен, а по отношению к кобылам ведет себя великодушно, стоит только одной начать жеманно перебирать ногами, другой красиво вздернуть голову на тонкой шее, а третьей приветно задрать хвост, и кроме того они все так замечательно пахнут, что, как только он их учует, его ноздри вибрируют словно от зелья, и он, не скрывая своего любовного вожделения, зовет любую кобылу. И не просит, а требует. Несравнимый, если бы его желания сбывались, был бы пашой. А любит он в душе только Дефлорату, кобылу своих же благородных кровей из Липицы, но она далеко отсюда, в Пусте, где живет и моя мадьярочка. Я не поступаю, как Несравнимый, это не легко, но мужик должен себя сдерживать, потому что ему редко сходит с рук, если женщина дознается до его шашней с другой.

Пробегая в темноте по двору, я вляпался в какую-то мякоть, поскользнулся и сел на задницу, но не ушибся, потому что угодил в кучу конского помета, принадлежащего Несравнимому. Подняться я уже не смог. В правой лодыжке что-то вывихнулось. Тут из меня посыпались брань и проклятья, ведь не пристало Несравнимому возводить на дороге такие препятствия, когда, болея за него, душой несешься за ним вслед, сломя голову, и совсем никуда не годится едва очутившись в мечтах на небе , ухнуть оттуда в конское дерьмо. Но сердечные муки сразу пересилили боль в лодыжке и мне в самом деле на мгновенье полегчало. Однако, когда я потом встал на ноги и доковылял до дома, то все-таки променял бы паршивую лодыжку на десять покалеченных сердец. Вся нога в сапоге распухла и, потрогав голенище, я подумал, что придется мне расплачиваться за все прошлые и будущие грехи моей жизни.

Так прошла ночь, и сегодня в пять утра, когда ветеринар после появления на свет телка катил назад со своей игривой кобылой, по вине которой все и случилось, я позвал его, чтобы он вправил мне больную ногу. Ему пришлось распороть шов, потому что лодыжка стала толстой, как колено пинцгауэра.

Потом он помял ногу к сказал:

- Голень, черт побери!

- Сломалась?

Он кивнул и сказал , что кроме того у нас имеется вроде бы обширное кровоизлияние, а может быть и растяжение связок. Так вот просто взял и сказал, как делал это, осматривая хорошую рабочую скотину. Но я подумал, что такой ветеринар может быть не слишком разбирается в человеческих костях и все не так уж страшно. Ветеринар наложил на лодыжку повязку и сказал, что через день-другой, третий, четвертый, когда он будет осматривать теленка, которого ему пришлось вытаскивать на белый свет веревкой, он снова заглянет. Я должен лежать, а лодыжку вылечат покой и время. Едва он все это выдал, как мой чертушко во дворе отвязался. Несравнимый должно быть вышел через полуоткрытую дверь летней конюшни, отскочила щеколда, которая и без того никуда не годилась и, когда мы выглянули на улицу, то он уже любезничал с ветеринаровой кобылой да так, что от оглоблей щепки летели.

Но кобылу этим не запугаешь, она знала свое дело и вертелась в сбруе, чтобы облегчить Несравнимому его задачу.

- Ворюга! Козел несчастный! - завопил ветеринар, и это про Несравнимого!

Он выскочил из дома в страхе, что тот разнесет его повозку.

- Нечего ездить на такой кобыле! У нее течка, а жеребец бесится! Он ведь тоже человек, - заорал я..

- Да, точно такой, как его хозяин, известный в округе специалист по таким делам! – рявкнул ветеринар и пошел с плеткой, на Несравнимого.

А когда Несравнимый встал на дыбы, как его учили в высшей школе, и, задрав передние копыта, приготовился к обороне, я его поддержал и крикнул:

- Ты, коновал, только тронь Несравнимого, и я разобью о твой череп все цветочные горшки!

Но до бомбардировки мадьярочкиными цветочными горшками дело не дошло, я сбросил всего один горшок, когда размахивал руками. Ветеринар успел вякнуть, что коновала он мне припомнит, после чего в панике отступил, спикировал на облучок, врезал как следует кобыле, после чего они помчались с бешеной скоростью. Несравнимый пару раз всхрапнул, потряс головой, отчего его белоснежная грива сверкнула на солнце и, словно в воду опущенный, понурившись побрел в конюшню, потому как я крикнул ему "фу", и он устыдился.

Ветеринар теперь ко мне, конечно не заглянет, он зол на нас, поэтому какой уж тут покой, ведь Несравнимому нужен корм, да и мне тоже. Хорошо еще все кончилось добром. На этот раз досталось виновной стороне, кобыле, которая подзадоривала Несравнимого пока он не вышел из себя, а именно этого ей и хотелось. Трепку она получила за дело, но мне кажется, что ветеринар погорячился. Разве может понять такой коновал, что творится в душе влюбленной кобылы? Он все свел к игре крови и бранился только из-за поломанных оглоблей. Для него любовь лишь средство воспроизведения потомства, но лошади не свиньи и не зайцы, у них скорее больше человеческих качеств от каких бы и сам я не отказался.

Несравнимому я уже семь лет, с тех пор, как он дал понять, что кобылки для него не пустое место, создаю условия как мужчине. Не пристало ему, гордому жеребцу, вести жизнь монаха. Я часто думаю о бедной верховой лошади, жеребце, на котором только верхом и ездят, спереди узда, сзади хлыст. Стоит ему один раз показать свою прыть, потому что он не знает, где ее надо показывать, и его сразу берут в шоры. Только потому, что его хозяин, наездник, при каждом прыжке грохается на землю, он приводит лошадь в чувство шпорами, хлыстом и ополовинивает пайку овса. В результате жеребец получает хроническую водянку мозга, кровь ударяет ему в голову, и он умирает. Не говорите, что лошадей не приносят в жертву. Наши предки по этому поводу добавляли: коней губят ни за что, ни про что. Тогда уже лучше превратить жеребца в рабочую клячу, а потом в мерина.

Согласятся со мной лекари или нет, но Несравнимому легкомысленный образ жизни пошел на пользу. Правда священник назвал Несравнимого самым развратным жеребцом во всей округе, но хорошо говорить, когда профессия грешить запрещает, а возраст не дает, и скакать на жеребце тоже незачем. Так что хлопот с жеребятами у него нет и усовещать кобыл ему без надобности.

Впрочем, в мае в деревне снова родился жеребенок, наверное Несравнимый сиганул через изгородь на соседний выгон; английская полукровка ржала там не переставая, пока Несравнимый не сжалился над ней. Если жеребенок оправдает ожидания, то от липицанера и английской полукровки получится вполне приличная лошадь. Ветеринарова кобыла кладруберинка и приходится Несравнимому дальней родственницей по крови, так что с ними все ясно, Вы удив­лены, почему я все еще похваливаю Несравнимого, хотя сломанная лодыжка, по существу, на его совести. Я его люблю, и даже если бы он как- нибудь по недосмотру лягнул меня, я посмотрел бы цела ли у него подкова! Можете называть меня лошадиным психом! Я хотел бы своим примером приумножить их число. Тогда лошадям легче жилось бы на этом свете.

Итак, когда ветеринар вместе со своей кобылой с грохотом убрались отсюда, а Несравнимый юркнул назад в конюшню, боль в лодыжке так хватанула меня, что я надолго свалился и даже думать не мог покормить его и почистить, Мне даже есть расхотелось. Через некоторое время я услышал, что Несравнимый фыркает, он смотрел в окно, и у него вокруг уголков рта пролегли от голода глубокие складки. Я подумал, что до выгона шагов сто и надо бы ему убраться туда, но судя по всему он не хотел есть траву, а решил подкрепиться в альпийском садике. Он сожрал эдельвейсы и горечавку, из-за чего мне учинили строгий допрос, когда мадьярочка вернулась, а от ее альпийского садика и следа не осталось. Но мадьярочка приехала позже, и это, по существу, уже другой рассказ.

Перед обедом заглянул священник, у которого волосы были похожи на шелковистую шерсть белого коня, только погрубее.

- Не разбираешься ли ты в сломанной лодыжке, господин священник, - спросил я - в ней застряла моя душа.

- Да, да, нечестивый Георг, - любезно ответил он, - ежедневно грешить это по-твоему вести упорядоченную жизнь! С какого окна ты свалился?

Если уж люди приклеили тебе ярлык, то это крест на всю жизнь. Думаю, построй я на собственные деньги дом для падших девиц, священник подумал бы, что моим желанием было заполнить его до отказа. Поэтому я усовестил духовного пастыря, мол, стыдно зря обижать болящего вместо того, чтобы утешить его. После этого священник насыпал Несравнимому овса и обещал прислать кого-нибудь, кто позаботился бы обо мне. И тогда, как нарочно, появилась та самая, кого я с радостью выставил бы из дома, если бы она не пришла во имя любви к ближнему.

Это была Мирль, подружка Луи, а почему ей лучше было бы держаться подальше, так на то были свои причины. Луи - мой друг, он, как и я, никакой не крестьянин , но нас в деревне терпят, потому что нашим крестьянам мы пришлись по нутру, и они понимают, чем мы живем. Я, как каждый из вас уже заметил, занимаюсь верховой ездой, а теперь, к сожалению, еще и писаниной и не только этим, в чем признаюсь по-простецки без утайки, а Луи рисует и вырезает, и лепит; лапы у него не хуже моей головы. Эта Мирль его правая рука, на ней все держится, она готовит, стелет постель, пишет письма на машинке, потому что он все время ссорится с городскими антикварами и требует больше денег, чем они хотят платить. Мирль таким образом доверенное лицо, но она не старуха, ведь ей едва исполнилось двадцать и им так хорошо вдвоем, что каждую неделю, когда священник спрашивает, скоро ли оглашение, Луи всегда отвечает:

- Мирль, вишь ты, замуж ей еще рано!

Ему все еще подавай свободу, этому Луи, а на самом деле он в твердых руках и живется ему не лучше чем мне с моей мадьярочкой. Но ведь каждый человек тешит себя иллюзиями и чем дольше, тем лучше.

Наш священник тонкий политик. Он думает, если в один прекрасный день с Мирль кое-что стрясется, и они окажутся в доме втроем, со свадьбой дело пойдет быстро. Поэтому он внушает обоим, что они должны любить друг друга, но пусть не задирают нос перед деревенскими, здесь особый случай, против которого он обычно возражает по долгу службы.

И все-таки я хотел бы знать, верит ли сам священник в свои проповеди с церковной кафедры и полуофициальные тоже. То, что мы блюдем в деревне совесть, доказывает наше стремление к добропорядочному образу жизни, хотя это не всегда у нас получается.

Значит Мирль! Она действует на меня так же, как ветеринарова кобыла на Несравнимого. Но дружба с Луи мне дороже грехопадения с этой Мирль, поэтому я сворачиваю с дороги, если она встречается мне одна. Сейчас мне особенно надо быть начеку, потому что Луи уехал в Вену и оставил Мирль беззащитной. А священник искуситель по простоте душевной послал ее ко мне. То ли он хотел меня позлить, то ли полагал, что с испорченной лодыжкой я все равно никуда не гожусь, то ли на сей раз его подвело знание человеческой натуры, на которое он обычно и впрямь мог полагаться больше, чем на знание богословия?

Мирль захотела немедля перевязать меня, потому что вволю наупражнялась на сломанных косточках Луи, чья страсть к лыжам превосходила его мастерство. Вдобавок она заявила, что ветеринар ничего не смыслит в человеческой анатомии, которую она досконально изучила на Луи, потому что его телосложение, когда он выделывает свои курбеты, точь-в-точь соответствуют этой науке.

Но я сказал, пусть лучше Мирль поджарит мне ветчину с яйцами, а то я , лежа на диване, чего доброго умру с голода. Это она тоже сделала и пока я ел смотрела на меня чистыми голубыми глазами, которые так странно было видеть на лице, обрамленном черными как уголь волосами. Эти глаза, совсем рядом, настолько смутили меня, что Мирль спросила:

- Что с тобой? Ты хочешь еще чего нибудь?

Разумеется, я не мог сказать ей, чего бы мне больше всего хотелось, вполне возможно, что в ответ она пристыдила бы меня, мол стыдно думать о таких вещах со сломанной лодыжкой. Быть может она вспомнила бы о Луи, но в этом я не очень уверен, человек не может думать сразу обо всех вещах, когда одна единственная мысль не выходит у него из головы.

После того, как Мирль, слава тебе господи, убралась, я принял решение: мадьярочка должна узнать, как плохо мне приходится. И побыстрее приехать, если любовь для нее что-то значит; любовь, которая уже длится столько времени, сколько лет Несравнимому. Но написать ей, мол я поскользнулся на конском помете, невозможно, вовсе не так, а по-геройски должен был я получить рану, дабы мадьярочка не улыбалась жалея меня, а удивлялась, что я еще жив. Конечно, причин к тому предостаточно, на Несравнимом никто кроме нас с ней верхом ездить не может, меня он слушается-, знает, что навредить мне не в состоянии, а под мадьярочкой ходит, как кроткий иноходец, ибо он ее любит и не хочет огорчить. Конечно, очень хотелось бы разочек выяснить, что там между ними происходит, но все равно этому никогда не бывать, с мадьярочкой даже я сам не могу разобраться.

О том, что ей придется заново посадить альпийский садик, лучше не писать, и о Мирль тоже, и вообще писать не имеет никакого смысла: письмо идет три дня, а за это время здесь может произойти что угодно. Нужно телеграфировать, но только из Зальцбурга, ведь деревенскому почтарю рот не заткнешь, а он будет знать, что я переврал мадьярочка историю со щиколоткой, и позвонить нельзя, телефон тоже у него. Послать кого-нибудь в Зальцбург я не могу, единственный человек, от которого я не скрываю своих проделок, это Луи, но он-то как раз в Вене. Значит в Зальцбург нужно ехать мне самому, но, когда я подумал, что должен запрячь Несравнимого в коляску с ее жесткими пружинами-костоломами, от которых мясо отделяется от костяка, вся затея встала мне поперек горла. Осталось только оседлать Несравнимого, чтобы он нежным шагом и легким укачивающим галопом доставил меня в Зальцбург к почтамту, где я дам телеграмму, которую прочтет лишь почтовый служший, а он по роду службы обязан держать рот на замке. Если бы мы сейчас пустились в дорогу, поспешая да не торопясь, два часа туда, два обратно, то смогли бы попасть в Зальцбург к полднику, а вернуться к ужину.

Незачем рассказывать, какая это мука подпрыгивать на одной ноге, если вторая словно налита свинцом, но Несравнимый как всегда послушно дал себя оседлать и взнуздать. Вертеться он стал, когда я захотел сесть на него, потому как не привык, чтобы я заползал в седло со стоном и проклятьями. Но я все-таки забрался на него с копны, и мы вдвоем отправились в Зальцбург. Несравнимый вышагивал гордо, как подобает испанцу, ведь его предки были благородными скакунами из Андалузии, а я сидел в седле, закинув ногу в стремя, словно наседка на яйцах, потому что в косточке все-таки постукивало, как ни мягко шествовал Несравнимый на своих пружинных шарнирах.

Ну и вид был у телеграфиста, когда я вручил ему телеграмму на имя графини Марии Чилади, но ее приняли, и это стоило кучу денег, так что потом в кофейне я задолжал за полдник.

Обратный путь прошел не так гладко, лодыжка раскалывалась, болели икра и бедро и мне .пришлось попросить крестьянина, который хотел именно сейчас договориться о дровах на зиму, чтобы он как следует приглядел за Несравнимым, а что до дров, так мне на них наплевать. Потом я долго лежал и мечтал; священник с удовлетворением посчитал бы, что я молюсь:

- Боженька, - молил я, - сделай так, чтобы мадьярочка приехала послезавтра, иначе мне каюк.

Такое значит предисловие к жизнеописанию Несравнимого, к тому, что еще произошло между мадьярочкой и мной. И если мне кто-нибудь скажет, что нехорошо начинать историю о верховом коне и наезднике со сломанной щиколотки, то он просто в этом ничего не смыслит и не любит правду. С лошадьми у человека могут быть истории и похуже, подумаешь, шлепнулся в конский помет, ибо именно в эту минуту, когда ты сочинял пламенный любовный гимн в честь обоих дорогих тебе существ, мимо прошла кобыла и Несравнимый затрубил, как темпераментный тромбонист, да так, что сомлело сердце и спутались мысли. Лучше разбить щиколотку чем сердце, но с разбитым сердцем никто уже наездником не станет.

Ночь продолжается. Часы плетутся словно тяжелые телеги, их колеса застревают в раскисшей пелене дороге, тяжелые телеги, которые тащат хромые лошади. Человек, который лежит в постели и не может заснуть не праведник. Обычно каждый кусочек жизни проходит для него настолько быстро, что он норовит его сдержать как горячего скакуна, но если сколько не жди, а сон не приходит, тогда он не знает, куда девать время и готов по сути дела убить его как угодно.

Тепло проникает через открытое окно, на диване ты словно в духовке, поэтому я сбросил одеяло. На улице время многообразно, оно, наполнено звуками и не стоит на месте. Там идет кошачий концерт, кажется, что спорят пожилые супруги. Как только обо, начинает горланить, у соловья, что гнездится в коем саду, вместе с соловьихой песня застревает в глотке. Когда наступает тишина, он снова берется за свое, не переставая надеяться на лучшее, а его надежда нужна и мне тоже. После него начинает петь еще один, это Корбиниан, мельник с водяной мельницы, который каждый вечер накачивается вином и впадает в музыкальный экстаз. Днем он работает за троих и поэтому вечером пьет тоже за троих. Он следит за тем, чтобы счет всегда сходился, порядочный человек этот Корбиниан, к тому же из тех, кто знает чего хочет. Однажды он свалился в речку с мостика, который ведет к мельнице. По-видимому в этот вечер он перебрал, потому что сначала шел с креном, а потом свалился. Корбиниан с шумом вылез из воды и дважды попытался осторожно перейти мрстик. С третьей попытки это ему удалось, что сильно укрепило его чувство собственного достоинства, в которм нуждается каждый, и он, вымокнув до нитки, но все-таки в известной мере с сухими ногами добрался до своей мельницы, как оно и должно было случиться. Зависть берет, глядя не таких, как этот Корбиниан. После вина и вечерних песнопений он еще к тому же и выспится.

Несравнимый казалось тоже не находил себе места, я слышал как он потоптался на площадке перед конюшней, после чего подошел к дому и всунул голову в окно. В лунном свете его голова отливала серебром.

- Да, да, ну и вид у нас, Несравнимый, - сказал я печально.

Он заржал очень тихо и мрачно, как всегда, когда слышал по моему голосу, что я не форме... Он очень умный и деликатный этот Несравнимый, мне не надо выкладывать ему свое горе, как человеку, он замечает его просто по звуку голоса и если бы мог помочь, то уж конечно помог бы. Но хорошо, что он вообще заглянул ко мне, что он здесь.

Корбиниан все еще пел:

- Чтоб пить вино до дна, мне шляпа не нужна.

Его пример оказался заразительным. У меня лежала парочка бутылок гумпольдскирхнера, и такое лекарство было сейчас весьма кстати. Но пить в одиночестве всю жизнь было не по мне. Добрая чарка требует доброго слова, не то от выпивки ничего хорошего ни жди. Итак, я поднялся, достал две бутылки, затем еще раз проковылял на кухню и взял два бокала, чтобы создать себе хотя бы видимость собутыльника. Потом я зажег все лампы и устроил настоящее праздничное освещение. Несравнимый навострил уши и заржал чуть радостнее, чем до этого. Возможно он подумал, что я поступаю правильно и нахожусь на пути к выздоровлению. Послушай, Несравнимый, входи! - сказал я. Мне уже доводилось пить за одним столом вместе с неисправимыми бездельниками, причем нельзя было сказать им, что ты их ненавидишь, это посчиталось бы неприличным. Входи, Несравнимый, сегодня я хочу выпить с тобой, самым славным парнем из всех, кто был когда-либо моим другом.

Я открыл дверь, и Несравнимый протопал в комнату. Курительный столик, вино и бокалы я приволок к дивану и уже хотел лечь, но подумал, что Несравнимый тоже должен чем-либо полакомиться. Поэтому я еще раз кое-как выбрался из комнаты и принес сахар. И каждый раз пока я поочередно поднимал бокал за бокалом за скорейший приезд мадьярочки, Несравнимый получал свой сахар, который он потом медленно пережевывал, чтобы понаслаждаться вволю, после чего пробовал выманить у меня еще кусочек. Так получилось, что в сахарнице, как и в обеих бутылках, ничего не осталось, после чего мня пробрало.


следующая страница >>



Плохо, если жена умеет готовить, но не хочет; еще хуже, если она не умеет, но хочет. Роберт Фрост
ещё >>