Аркадий Северный, Советский Союз - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Книга И. Ефимова и Д. Петрова "Аркадий Северный, Советский Союз" 7 2044.9kb.
Аркадий Петрович Гайдар 1 48.03kb.
Советский Союз в послевоенный период. 1945-1953 гг. Послевоенное... 3 449.43kb.
Визит президента Медведева в Индию: новые направления российско-индийского... 1 79.05kb.
Сергей Лавренов, Игорь Попов Советский Союз в локальных войнах и... 54 10984.96kb.
Игорь Попов, Сергей Лавренов Советский Союз в локальных войнах и... 54 10985.77kb.
Сценарий полнометражного художественного кинофильма «Аркадий Северный... 4 636.81kb.
Пусть их жизнь будет примером! 1 17.01kb.
1. Портрет вождя 1 Внешний облик 1 235.8kb.
Переговоры о коалиционном договоре продолжались три недели и проходили... 1 75.6kb.
Советский союз в системе международных отношений 1920–1941 годов 16 2629.76kb.
Книга И. Ефимова и Д. Петрова "Аркадий Северный, Советский Союз" 7 2044.9kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Аркадий Северный, Советский Союз - страница №1/3

С АРКАДИЕМ СЕВЕРНЫМ – В СОВЕТСКИЙ СОЮЗ!

В названии этой повести сразу видна отсылка к книге "Аркадий Северный, Советский Союз" (http://www.blat.dp.ua/as2007/index.htm), и это, конечно же, не случайно.

Ещё в послесловии к самой первой публикации той книги один из авторов писал примерно следующее: ответа на вопрос "Кто ж такой был Аркадий Северный?" так и не нашли. И если собрать ещё хоть в сто раз больше подробностей о том, куда он ездил, и с кем пил, − понятнее не станет... Потому что талант Северного – это одно, идеи "продюсеров" – другое, а "бэкграунд", то есть вся тогдашняя жизнь нашей страны, где всё это и закрутилось – третье... Но очень даже может быть, что и первое – по значимости. По крайней мере, Северный сделался такой супер-Легендой в основном благодаря именно этому.

Тогда Дм. Петров расписался в своём бессилии: "К сожалению, мне этого не потянуть. Много раз пробовал написать чего-нибудь, чтобы изобразить ту атмосферу 70-х годов, то восприятие жизни вообще, и песен Северного в частности... и не получается даже и бледной тени. Жаль. Вот это хотелось бы сохранить, и сохранить так, чтоб было понятно не только тем, кто это пережил лично, но и потомкам..."

На этих страницах сделана попытка восполнить этот досадный пробел нашей истории. Конечно, для того, чтобы изобразить "атмосферу", и "жизнь вообще" надо было б изображать мысли и чувства людей разных поколений и социальных групп... а это слишком грандиозная задача. Здесь всего лишь кое-какие зарисовки о том, как кое-какие питерские подростки и молодёжь 70-х слушали Северного. (Кстати, в предисловии к книге "Аркадий Северный, Советский Союз" обозначалась как раз противоположная задача – не превращать книгу в эссе "авторы слушают Северного".)

Посему из представленных тут рассказов вряд ли можно составить себе "портрет эпохи", это не полноценное полотно, а всего лишь один мазок... Или, лучше, – штришок. Ведь мазок бывает не только в живописи, но и в венерологии.

Тем не менее, и такой штришок будет ценнен в копилке вечности, потому что на эту тему, как ни крути, а никто ничего иного пока не написал.

Литературное объединение "64..82", авторский коллектив, 2011 г.

_________________

ВМЕСТО ПРОЛОГА


10 марта 199... года под деревней П...ка в Ленинградской области прекратил своё существование психоневрологический интернат. Лихие годы раннего российского капитализма не оставили в бюджете районного здравоохранения никаких средств даже для самого нищенского существования этого учреждения...

В опустевших корпусах вовсю хозяйничали местные жители, выламывая и унося всё, мало-мальски пригодное в натуральном хозяйстве, вплоть до засранных половых досок и проржавевших железных кроватей...

А ведь совсем недавно здесь кипела своя, пусть и очень своеобразная, но всё-таки жизнь... Хотя, "кипела" – совсем не подходящее в этом случае выражение. Жизнь тут текла тихая и размеренная, потому что и пациенты этого интерната были, в подавляющем большинстве своём, люди совершенно тихие и безобидные. Их даже особо не ограничивали режимом, и они могли спокойно гулять по окрестностям, умиротворяя свои измученные души видами природы на красивом высоком берегу реки и в окрестных сосновых борах... А "старожилов" этого интерната в летнее время частенько даже отпускали на несколько месяцев погостить к их местным знакомым в окрестных деревнях. Конечно, мотивы у местных при этом были весьма далеки от идиллии человеколюбия: "крепкие хозяева" брали к себе этих тихих психов, чтоб они там работали за еду, курево, и очень редкую выпивку. Но те были вполне довольны. Не обиженным, наверное, оставался и главврач. Так что в результате все тогда существовали в полной гармонии...

Но наставшие новые времена сломали всю сложившуюся систему человеческих отношений и связей, и в гораздо более грандиозном масштабе, нежели этот несчастный интернат... Ликвидация его прошла быстро, и на фоне того, что творилось вокруг, можно сказать – почти безболезненно. Пациентов не выгнали на улицу, а развезли по другим аналогичным заведениям Ленобласти. Хотя и не всех. Про некоторых, кто в это время опять-таки "гостил" в окрестных деревнях, просто-напросто забыли...

Минуло лет пять, или даже шесть. И однажды в эти места занесло двух приезжих "туристов" – дачников из одной близлежащей деревни...

Внутри зданий уже росла трава, кое-где полезли и молодые деревца, а от ближайшей дороги стало уже почти ничего и не видно, – разросшийся кустарник всё скрыл от посторонних глаз... Да, поразительно видеть, как быстро наступает лес на брошенные человеком места! Ведь всё-таки это не тропические джунгли, полностью поглотившие и спрятавшие в дебрях Индии целые огромные города. Но и наша северная природа очень быстро отвоёвывает всё, что человек самонадеянно отобрал у неё, и изуродовал. О таких урочищах всегда ходят какие-то мистические слухи, привлекающие всяких диггеров и чёрных следопытов... Но два приятеля, забравшиеся в заброшенный интернат, таковыми не были. Они просто болтались по окрестному лесу, и заглянули сюда от досужего любопытства.

Впрочем, ничего особо интересного не было в разбитых домах без окон, дверей, а кое-где уже и без и крыш. Всё, что не успели растащить, уже сгнило, или заросло травой. Лишь один из приятелей, бывавший здесь ещё в дни существования интерната, и помнивший, как оно выглядело, всё ходил, сравнивал, и удивлялся столь быстро наступившему запустению.

Всё, что им удалось найти – какие-то обрывки бумаг в одном из домов, в закутке, более-менее закрытом от дождя и снега. Это были истории болезни! Интернат ликвидировали в такой спешке, что даже не вывезли архив... Но и в историях болезни, к тому же так плохо сохранившихся, тоже нет ничего интересного. Да ещё в одном заброшенном домике, стоящем уже практически в лесу, совершенно на отшибе от остальных зданий, нашлось среди груды ломаной мебели несколько общих тетрадок в клеёнчатых обложках. Тетради были мерзостного вида – отсыревшие, заплесневелые по краям, и могли содержать в себе, скорее всего, какие-нибудь процедурные записи или графики дежурств. Это тоже было совершенно не интересно нашим друзьям. Но один из них всё-таки поднял тетрадку, и раскрыл её слипшиеся страницы...
– Любопытнейшая вещь! – так сказал через несколько месяцев один петербургский психиатр, которому показали эти тетради. – А вы не знаете, как найти главврача того интерната? Боюсь, без него нам будет трудно разобраться.

– Говорят, он давно уехал. За рубеж...

– Ну вот – за рубеж... Плохо. Видите ли, всё это написано явно одним и тем же человеком, хотя и в разное время. Но он мог записывать не только собственные мысли, но и чьи-то рассказы. Вот это-то крайне и любопытно! Что это – индуцированный бред, или диссоциативное расстройство идентичности? Прошу прощения... Вы же не специалист. Попросту говоря – был ли это бред, которым он "заразил" других больных, в результате чего и получилось это множество персонажей, рассказы которых были записаны. Или у него было даже не раздвоение, а "размножение" личности, и он вот так и писал сам от лица каждого персонажа... Да, весьма интересный случай! К сожалению, пациента-то мы точно теперь не найдём... Вы ж говорите – истории болезни остались в интернате? Можно, конечно, сделать запрос в районный диспансер, но очень сомневаюсь, что мы теперь узнаем, кто и куда был отправлен из того интерната...

– Кто-то мог остаться в окрестных деревнях. Я вам рассказывал...

– Да-да. Помню. Но, к сожалению, эти люди плохо социализированы, и если становятся бомжами – долго, увы, не живут. Если даже у вас там в деревнях и нашлись сердобольные хозяева, до сих пор предоставляющие кров такому бедолаге, то уж совсем мало вероятности, что он и окажется автором этих записок... Впрочем, чего только не бывает. Попробуйте, поищите, если есть желание. Я бы с большим интересом понаблюдал такого пациента!
– ...К сожалению, ничего утешительного. Во всей округе знают только про двух бывших пациентов интерната, но оба – обычные олигофрены. Они не могли написать ничего подобного.

– Что ж, выходит, все следы утеряны. Жаль.

– Ну, не совсем все... Местные уверенно заявляют, что незадолго до ликвидации интерната несколько человек оттуда убежало! Якобы их видели, причём многие...

– Ну, а где ж они могут быть теперь? Прошло столько лет... Может быть, кто-то ещё и болтается где-то по просторам страны, всякое может быть. Но нам-то их уже никогда не найти.

– Что ж теперь делать с этими записями?

– Для научной работы они, к сожалению, не годятся, – мало данных. Ну... можете опубликовать их, как художественное произведение. Может, кому-нибудь это и будет интересно.

_________________
МОЛОДЁЖНЫЕ КАРТИНКИ
И грязь на мне мерещится, как сказочный пейзаж,

Когда течёт по горлышку Це-два-Аш-пять-О-Аш!

И в радости, и в горе, и в серый будень наш,

Готов я выпить море Це-два-Аш-пять-О-Аш.

Из песни А. Северного на сл. Р. Фукса, 1974 г.

* * *
Сегодня уже и не знаешь, как про него говорить-то – про наш расчудесный Советский Союз...

"Как там всё было ужасно", или "как там всё было прекрасно"? – так ведь об этом уже предостаточно рассказано и без нас. Хотя и то и другое, честно говоря – наиполнейшая фигня. Да в той советской жизни что ни возьми – всё можно считать и ужасным и прекрасным! Причём, одновременно. Вот в чём была её главная суть и специфика...

Потому что, – скажу я вам, дорогие товарищи, одну до предела банальную вещь, – всё на свете относительно и субъективно; ибо как посмотришь – так и увидишь. Вот и ту жизнь в СССР кто-то, может быть, видел лишь душной казармой, а мы – так просто-напросто бесплатным цирком. Мы-то во всех этих "мерзостях" умудрялись находить весёлые и интересные стороны! Вернее, даже не умудрялись – ничего такого специально и осмысленно мы не искали. Всё получалось само собой. И получалось всегда почему-то весело.

Молодость...

Кто-то, конечно, скажет, что, мол, дуракам всегда весело; но это, право, только от зависти. Это – те, кто и в юности были уже безнадежными старикашками по духу.

Ну, вот взять хотя бы общеизвестное: свободы информации в нашей стране было с гулькин хрен, а вот идеологического диктата и цензуры – куда ни глянь... Ну и что? Для нас это всё обернулось увлекательнейшей игрой: "голоса", самиздат, всякие злободневные народные байки, циничная ирония в отношении всего официоза... Романтика! Без всего этого наша тогдашняя жизнь была б куда проще... и скучнее.

Или вот – записи всякой подпольной музыки, которую тогда почему-то называли "блатной"... Они и сами-то возбуждали интерес своей "запретностью", а сколько ещё при этом мифов и легенд расцвело вокруг всего этого подпольного творчества! Целая "романтическая" атмосфера, – и для нас она была не менее важна и интересна, чем сами песенки. А может, и более. Если учесть, что сами-то по себе эти песенки были далеко не Бог весть что...

И ведь всё это, опять же, от них – от "идеологии" и от "несвободы"! Без этих ужасов тоталитаризма уж вряд ли бы расцвела и та самая атмосфера, и расплодилось бы столько занятных сказок. Ведь даже мы, сопливые школьники, не только пассивно питались слухами, но и сами для себя выдумывали на эту тему всякие навороченные баллады и саги. Вот это была действительно свобода!

Впрочем, особо развёрнутые фантазии творили, конечно, лишь наиболее впечатлительные натуры. Если даже не сказать... э... – нервные. Но порой это получалось занятно.

Вот одну такую историю, пожалуй, и стоит предложить вашему вниманию...
Может быть, сейчас в это уже трудно поверить, но я, пока учился в школе, так и не выпросил у родителей магнитофон. Такие уж были времена! В конце шестидесятых благосостояние выросло ещё не у всех, и магнитофон считался слишком большой роскошью для простого школьника. Но в девятом классе мне вдруг подфартило – один хороший человек, отъезжая на Севера, оставил "поносить" в бессрочное пользование свой "Айдас". Конечно, этому скромному чемоданчику было далеко до "Кометы", пузатой тёмно-синей мечты советского подростка-меломана; к тому же он был хоть и не старый, но довольно сильно покоцанный. Однако тогда и этого вполне хватало для почти что полного счастья...

А вообще, в те славные годы магнитофоны были давно уже не экзотикой, а обычным атрибутом молодёжной субкультуры. И тогда у нас как-то само собой разумелось, что магнитофон существует для того, чтоб писать на него чего-то "подпольное", или "неразрешённое", – в общем, не то, что передают по Всесоюзному радио и Центральному телевидению. Так что это ламповое чудо техники становилось для нас прямо таки символом вольнодумства... Кстати, наиболее идейные учителя в нашей школе вполне просекали это дело, и для них это тоже был символ – неблагонадёжности. Ей-богу, – наша директриса всегда относилась с подозрением к обладателям магнитофонов!

Правда, и в этом был свой особый кайф, – который, наверное, трудно понять современному человеку. Одно дело, когда любую музычку можно запросто приобрести; совсем другое – передирать друг у друга по ночам затёртые ленты, ощущая себя при этом офигенным подпольщиком. А потом притащить их контрабандой в школу, и заделать-таки несанкционированный вечер! И гордо слушать после этого вопли большевички-директрисы, и смеяться в рожу гладким комсомольцам, – вот где музыка! Хотя, если честно, – к музыке, как таковой, это как раз имеет очень мало отношения...

Конечно, и предки у многих из нас считали всю нашу меломанию, – а, соответственно, и магнитную технику, – сплошным развратом и разложением. Но, по крайней мере, здесь мне повезло: мои родители были достаточно прогрессивными, а отец и сам увлекался Высоцким и Галичем. Ну и я тоже вовсю их писал, вместе с битлами, роллингами, и прочей "буржуазной заразой". Заодно с Высоцким шли и записи каких-то других "бардов", имена которых мы всё время путали, или вовсе не знали, тем более, что те записи были явно сборными, и самого мерзкого качества. Неважно – во всём этом был особый дух, настрой!

А очень скоро я узнал, что на магните бывает и блатняк.

Вообще, у меня к этим песням было особое отношение. Ежели вспоминать, когда я впервые ими заинтересовался, так вы будете смеяться... Ещё с сопливых лет начальной школы. Прямо один к одному по песне: "Я с детства был испорченный ребёнок..." Хотя, почему испорченный? – ну, пусть больше половины слов я там и не понимал, но зато прекрасно чувствовал настрой! То, что пели на застольях старшего поколения, или дворовых посиделках молодёжи, здорово отличалось от натужного пафоса советских песен, целый день трещавших из радио. Впрочем, те застольно-дворовые песенки в основном были просто лирическими или шуточными, блатных-то там было не так уж много. Но когда до них доходила очередь, чётко было видно: этим песням взрослые придают какое-то особое значение...

Но что ж тут удивительного? Ведь в то время "славная эпоха" репрессий и Гулага была для многих ещё близка и памятна. Ну, а молодёжь... Нельзя сказать, конечно, чтобы у нас так уж процветала мода на уголовщину и приблатнённость. Всякие гопники, конечно, встречались и тогда, куда ж они денутся. Но не о них речь. Ведь и тех, кто просто хотел жить, как нравится, а не как велят, и веселиться, а не бороться за единственно верное учение и за показатели соцсоревнования, – их ведь тоже подстерегал Уголовный кодекс! "Мелкое хулиганство", "тунеядство" и "спекуляцию" наша родная советская власть могла очень легко пришить кому угодно. Ну, а для нас, подростков, которым до смерти надоели пионерско-комсомольские проповеди, такие "несогласные" казались, конечно же, настоящими героями.

Впрочем, это всё я понял гораздо позже. А в дни безмятежного детства просто чувствовал какую-то эмоциональную близость к людям, исполняющим эти страшно привлекательные песенки... Так что диагноз был уже ясный и окончательный.

Стоит ли говорить, что после всего этого магнитные записи блатных песен сразу же стали очень важной и интересной темой нашей "внеклассной" жизни! Вообще-то, честно говоря, "блатными" они были весьма условно, мы ж тогда особо досконально и не разбирались, где там блат, а где не блат... Высоцкий и Галич у нас тоже шли за блат. Да и вообще, если бардовские песни были не лирические, и не заумные, а шуточные, не говоря уж о сатирических; или просто в них пелось про такие стороны нашей жизни, которые не принято упоминать в песнях официальной эстрады, – это всё тоже, особо не заморачиваясь, относили к "блату". Если даже никакой уголовной темы там не было и в помине.

А с каким восторгом мы узнали, что подобные "неправильные" песенки, оказывается, исполняют и с ресторанной эстрады!

Конечно, нас, малолеток, никто и никогда не пускал в ресторан; да и не было настоящих ресторанов на нашей полудикой окраине... Только обычные кафе-столовые, в типовых новостроечных магазинах-"стекляшках". Но когда там проходили какие-то банкеты или свадьбы, и приглашённый ансамбль вдруг начинал играть что-то такое подобное, – мы всегда толпой собирались под окнами кафе, и, разинув варежку, слушали... Говорят, что эти песни играли и на танцплощадке, – но этого я не слышал. В нашем клубе РЖУ на танцах всё было чинно и гладко, а на танцплощадку в ближайший пригород мы, понятное дело, не ходили.

В те времена всё это вызывало просто жуткий интерес. Ну, как и вообще всё то, чего, вроде бы, никак не должно было существовать в Советском Союзе по понятиям школы, пионерии, книжек, и радио-телевидения... Но оно таки существовало!

Кстати, записи "блата" я впервые услышал... именно по радио. Но, естественно, подпольному.

Как-то раз у друзей на даче под Петергофом, летом, кажется, семидесятого, или семьдесят первого года, – точнее сейчас, конечно, трудно вспомнить, – мы сидели, и маялись от безделья... На дворе лил проливной дождь, а гонец, отправленный в поселковый лабаз, где-то безнадёжно застрял. И вот пока что, от нечего делать, я крутил хозяйскую "Спидолу". На средних волнах, потому что днём "вражьи голоса" всё равно практически не вещали. И вдруг нарвался на какой-то загробный голос: "Говорит радиостанция "Запад"! Сейчас музыка будет!"

Ясное дело, это был радиохулиган! В те годы это была очень модная развлекуха, и я о них слышал очень много рассказов, а вот ловить в эфире до этого не разу не приходилось. Хотя эта тема, конечно же, была для меня тоже весьма интересна и привлекательна, – как и всё прочее "подпольное" и "запрещённое"...

И вот, значит, на этом самом "Западе" и закрутили блатняк! Качество звука было, естественно, ужасным, да ещё на него постоянно накладывались помехи, и уходила волна, но впечатление всё равно оказалось колоссальным! Мы так и просидели на веранде у приёмника часа три, под принесённый нашим промокшим гонцом пакостный розовый вермут. Сначала этот хулиганский "Запад" транслировал каких-то разных исполнителей под гитару, а потом вдруг пошла оркестровая музыка, и зазвучал довольно мощный голос. "Ваня Рубашкин" – как объявил "ведущий". Мы, конечно, безоговорочно ему поверили; и даже потом, когда узнали что Рубашкин никакой не Ваня, а Борис, всё равно долго думали, что их, Рубашкиных, может быть, двое. А тогда из всей нашей тёплой компании, как оказалось, только один товарищ что-то уже слышал про запрещённого эмигрантского певца Рубашкина. И главное, молчал, паразит... Короче, с дачи мы возвращались уже полностью обуянные желанием раздобыть эти эмигрантские записи.

И это оказалось несложно, записи были модными, и довольно широко ходили по народу. Вот таким и было начало всего этого увлечения...

Через пару лет у нас в фонотеках блатняк стал уже самым обычным делом. В основном, конечно, были плохонькие гитарные записи каких-то анонимных исполнителей, но к середине семидесятых всё чаще стало попадаться и нечто "оркестровое", и уже не эмигрантское. Тоже, в общем-то, анонимное, под общей кличкой "Одесситы". Может, и примитивнее Рубашкина, но зато как-то романтичнее, что ли... Рубашкин-то, как все уже знали, обычный, нормальный певец "из Америки", – то, что он на самом деле из Зальцбургской оперы, мы узнали позже, но, в принципе, это было даже неважно. Главное – эти записи делались там, в "свободном мире", где всё легко и просто. А вот "Одесситы" – наше родное подполье. Романтика!

Конечно, мы и понятия не имели, кто ж они такие, эти "Одесситы", и даже фантазии о них сочиняли лишь какие-то обще-расплывчатые. Что есть, мол, такие отчаянные ребята, которые до того любят блат, и так не боятся Советской власти, что собираются, и играют, и записывают всю эту музыку... То ли на подпольных хатах, то ли в одесских кабаках, – ни того, ни другого мы, естественно, никогда в глаза не видели, и поэтому могли воображать их себе какими угодно.

Но это всё были пока лишь так, совсем лёгонькие фантазии. Настоящий припадок мифотворчества был ещё впереди...

Началось всё летом 1974 года, когда один знакомый подкинул мне пару катушек. На одной были куплеты про евреев и весёлые матерные песенки, – некоторые я уже слышал, и фамилию исполнителя тоже знал, только неточно. Кто говорил – Беляев, а кто – Белов... А вот на другой ленте я вдруг услышал голос, совершенно не похожий на всё, что доводилось слышать до этого! "– Аркадий Северный! Музыкальный фельетон. Вы таки хочете песен – их есть у меня! Программа для Госконцерта!" И...

...Своё впечатление я описывать даже и не возьмусь. Слов всё равно не хватит! Это было... ну, словно волшебное окно, отворившееся в какой-то параллельный мир, откуда повеяло просто неизъяснимым романтическим ароматом, каким-то старинным одесским духом... А в чем он, собственно, заключался? – да этого я и сам никогда не смог бы внятно объяснить! Впрочем, какая разница? Был там действительно какой-то "дух", или это раздуло мою собственную фантазию... Всё равно, я с головой очутился в этой самой мифической "старой Одессе", и отчего? – от нескольких песен из хрипатого ящика!

И мало того! К кайфу от наслаждения этим "духом" добавлялось и ещё одно, какое-то совершенно уже абсурдное ощущение. Будто бы я, поимев эту запись, прямо-таки нашёл клад, или сделал историческое открытие! И от этого "обладания редкостью" был, конечно же, весь преисполнен идиотским восторгом... Хотя ведь прекрасно при этом понимал, что магнитная запись, ходящая по рукам, особой редкостью быть просто не может, и наверняка уже есть у многих. Но всё равно! Чувство было такое, как будто я её не переписал у товарища, а нашёл не меньше чем в одесских катакомбах, или раскопал в каких-то секретных архивах!

Конечно, в моём, уже не школьном возрасте не подобало бы уж так сходить с ума. Но вот такое сильное впечатление произвела эта запись!

Надо ли говорить, что вслед за этим в бедной моей голове тут же родилась и ещё одна красивая бредятина... Естественно, я вообразил, что запись и изготовлена была прямо тогда, в нэповской Одессе! Хорошо, хоть никому не успел об этом рассказать... Какие-то остатки здравого смысла у меня, видимо, сохранились, и старинность этого "клада", увы, пришлось всё-таки подкорректировать. С большой неохотою. Но что ж поделать, такая старинная запись могла быть только на пластинках, шипящий звук которых ни с чем не спутаешь. А у этой качество хоть и тоже было не ах, но на пластинку ничуть не похоже... Значит, хошь не хошь, а если она изначально магнитная, то уж никак не раньше конца сороковых – начала пятидесятых. В общих-то чертах историю звукозаписи тогда знали даже последние двоечники. Ну, так что ж... Выходит – это не прямой привет из старой Одессы, а ретро, заделанное каким-то старым одесситом? То ли в самые мрачные времена позднего сталинизма, то ли в начале оттепели... Ну и ладно! Такой сюжет тоже вполне колоритен и романтичен!

Такие вот сказки я себе навыдумывал... Да и не просто сказки даже, а целую развёрнутую мифологию.

Конечно, этому способствовал и товарищ, который принёс мне эти записи, – потому что абсолютно ничего про них не рассказал. Он-то, в отличие от меня, не был подвержен романтическим припадкам, и о том, кто ж такой этот Северный, ничего не знал, и знать, похоже, особо не стремился. Ну, а я, вдохновлённый "открытием" этой записи, стал с утроенным усердием шариться по фонотекам знакомых, – и кое у кого записи Северного оказались! Правда, те же самые; в итоге я нашёл всего пару-тройку песен, которых у меня не было, но каждую такую "новую" песню воспринимал уж действительно как отрытый клад. А ведь всего-то, как потом оказывается, было у меня восемь песенок из первого концерта, и семь из второго. И я даже и не заметил, что это куски из разных записей! Видать, они так действовали на неустойчивую психику, что возбуждали в ней фантазии вне всякой зависимости от смысла и связности текстов...


следующая страница >>



Любовь к себе — это начало романа, который длится всю жизнь. Оскар Уайльд
ещё >>