Архарова Д. И., кандидат филологических наук, доцент кафедры лингвистики и коммуникативной культуры иро - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Ласкина Наталья Олеговна кандидат филологических наук, доцент; 1 113.49kb.
Историческая семасиология в этнокультурном аспекте 1 162.33kb.
Учебная программа для высших учебных заведений по специальности 1 186.9kb.
Образный потенциал понятия «музыка» в процессе преподавания рки в... 1 137.29kb.
Нурмаханова Маржан Калжановна, кандидат филологических наук, доцент... 1 92.44kb.
Директор Е. Ю. Булыгина Начальник умаиД: Ю. В 1 291.14kb.
Доцент кафедры русского языка Нижнетагильская государственная социально-педагогическая... 1 332.37kb.
К вопросу о роли и месте администрации президента 1 153.57kb.
Программа курса по выбору для учащихся 9 класса Путешествие в страну... 10 2247.86kb.
Учебно-методический комплекс для студентов очной формы обучения направление... 10 1870.58kb.
Примерная программа дисциплины история отечественной литературы 1 227.1kb.
Книга «Аксенов» II премия «Большая книга» 1 41.23kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Архарова Д. И., кандидат филологических наук, доцент кафедры лингвистики и коммуникативной - страница №10/12

ми берёзами. Или трава ростом с бегущего оленя. Единственной, что напоминает о человеке — железные кровати, стоящие ни фундаменте разрушенных крестьянских хат, и почерневши, печи, похожие больше на диковинные птичьи гнёзда, чем ни наше жильё. На следы человека. Нет-нет да и подумаешь, m i и это — прошлое или будущее?

(С. Алексиевич. Чернобыльскаямолитни)

Идём по лесу со старым охотником. Впереди — просвет.

Сейчас потише. Речка будет, а на речке плотина бобр', вая. Может, и самого бобра увидим. Нет, не увидим. Тихо э-пИ бобёр живёт. Хозяин. Всё у него в аккурат.

Да, вот так жизнь устроена. Мы думаем, только сере н людей — хозяин, не хозяин. Нет, парень, и звери на разный манер.

Вот за тем мысом бобёр живёт. Дурак дураком. Корму ивняка, берёзы было на десять—одиннадцать лет. Живи при певаючи. А он что сделал? Плотину сразу поднял на дин метра — сколько не поел затопленного кустарника — ни обсох за год. А раз обсох — всё: ищи другое место да стрнй новую нору.

А умный-то бобёр, хозяин-то который, он до десятка лет.» то и больше одной плотиной пользуется. Как пользуется-т<»; А по-хозяйски объедает. Сперва маленькую плотинку пост вит, чтобы вода залила берег чуть-чуть, чтобы ровно на год еды (кустарника) хватило. Объел осинку, берёзку, ивняк затоплен ный, снова приподымал плотину, и так раз десять. Так делает то хозяин-бобёр.

То же и лось. Иной пройдёт мелкий сосняк как хозяин объест столько, сколько надо. А другой весь поломает. Шли пает, пасть не закрывши, — на всё ему наплевать.

(Ф. Абрамов. Бобёр-хозяин)

Но ещё сумела, всплеснулась жизнь на Матёре — когда |ш чался покос...

Полдеревни вернулось в Матёру, и Матёра ожила пускай ш прежней, не текущей по порядку, но всё-таки похожей на не.

« и шью, будто для того она и воротилась, чтобы посмотреть и как это было...

11 работали с радостью, со страстью, каких давно не испы- |ыиали. Махали литовками так, словно хотели показать, кто iviiiie знает дело, которое здесь же, вместе с этой землёй придётся навеки оставить. Намахавшись, падали на срезанию траву и, опьянённые, взбудораженные работой, под-

иваемые чувством, что никогда больше такое не

Ноиторится.

Иечером возвращались с песней. И чванливые раньше к Физвой песне мужики подтягивали тоже. Заслышав песню, ни ходили и выстраивались вдоль улицы все, кто оставался в "•ровне, — ребятишки, старухи, а также понаехавшие со стороны...

Матери и отцы, бабушки и дедушки везли с собой ребяти- шгк, зазывали и вовсе посторонних людей, чтобы показать н<1У1лю, из которой они вышли и которую позже будет уже и<< увидеть и не сыскать. Казалось, полсвета знает о судьбе Матёры...

концу дня угорали и от работы, и от солнца, а больше гото — от резких и вязких, тучных запахов поспевшего сена. Монахи эти доставали и до деревни, и там народ с удоволь- | гнием втягивал их, обмирал: эх, пахнет-то, пахнет-то!.. Где, и киком краю может ещё так пахнуть!..

11о почему так тревожно, так смутно на душе?.. Попробуй- | и разберись. Вот стоит земля, которая казалась вечной, но и ыходит, что казалось, — не будет земли. Пахнет травами, ппхнет лесом, отдельно с листом и отдельно с иголкой, каждый кустик веет своим дыханием; пахнет деревом постройки, ппхнет скотиной, жильём, навозной кучей за стайкой, огуречной ботвой, старым углём от кузнецы... Почему, почему при них, кто живёт сейчас, ничего этого не станет на этой земле? Не раньше и не позже. Спроста ли? Хорошо ли? Чем, каким утешением унять душу?

(В. Распутин. Прощание с Матёрой)

    1. И. Тургенев. Записки охотника.

    2. И. Шмелёв. Лето Господне.

К. Паустовский. Мещёрская сторона. Золотая роза.

    1. Ю. Казаков. Долгие крики. Охота. Арктур — гончи пёс. Тэдди.

    2. В. Солоухин. Владимирские просёлки.

    3. А. Фет, Ф. Тютчев, А. Пушкин, С. Есенин И. Бунин,Н. Заболоцкий.

Проблема красоты человеческого труда. Проблема необходимости относиться с уважением к труду. Проблема мастерства

  • Да чего вы скупитесь? — сказал Собакевич. — Право, |ш дорого! Другой мошенник обманет вас, продаст вам дрянь, и ни души; а у меня что ядрёный орех. Все на отбор. Вы рассмш рите: вот, например, каретник Михеев! Ведь больше никак и» экипажей не делал, как только рессорные. И не то как бышм i московская работа, что на один час, — прочность такая, сим и обобьёт, и лаком покроет!.. А в плечищах у него была такая си лища, какой нет и у лошади.

А Пробка Степан, плотник?

Милушкин, кирпичник! Мог поставить печь в каким угодно доме. Максим Телятников, сапожник: что шил<>м кольнёт, то и сапоги, что сапоги, то и спасибо. А Еремей Си рокоплехин! Да этот мужик один станет за всех, в Моек ни торговал, одного оброку приносил по пятисот рублей. Ведк вот какой народ!

(Н. Гоголь. Мёртвые душ и|

Попал он тут к старому мастеру по каменной ягоде. Мод», видишь, была из камней ягоды делать. И на всё уста mm имелся. Чёрну, скажем, смородину из агату делали, белу — и4 дурмашков, клубнику — из сургучной яшмы. Однем слоном, всякой ягоде свой камень. Для корешков и листочков свой im рядок был: кое из офата, кое из малахита либо из орлеца и там ещё из какого-нибудь камня.

Митюнька весь этот устав перенять перенял, а нет-нет и придумает по-своему. Мастер сперва ворчал, потом похвали вать стал:

  • Пожалуй, так-то живее выходит.

11апоследок прямо объявил:

Гляжу я, парень, шибко большое твоё дарование к этому |»»лу. Впору мне, старику, у тебя учиться. Вовсе ты мастером > I и л, да ещё с выдумкой.

Так вот и стал Митюха мастером, а ещё совсем молодой: ини.ко-только ус пробиваться стал...

Нанялся тут Митюха соком да змеевиком. Немало перебрал. IIv выбрал и сделал со смекалкой. Попотел. Ягодки-то крыжовника сперва половинками обточил, потом в нутре-то вы- ■ мки наладил да ещё где надо желобочки прошёл, где опять V и'лочки оставил, склеил половинки, да тогда их начисто и йбточил. Живая ягодка-то вышла. Листочки тоже тонко из шеёвки выточил, а на корешок ухитрился колючки тонёхонь- | ио пристроить. Одним словом, сортовая работа. В каждой нгодке ровно зёрнышки видно и листочки живые, даже ма- м'пько с изъянами: на одном дырки жучком будто проколоты, мп другом опять ржавые пятнышки пришлись. Ну, как есть настоящие...

(П. Бажов. Хрупкая веточка)

Бабка Ганя жила на околице, в маленькой избе. Един- I гвенный её внук Вася работал в Гусь-Хрустальном на стекольном заводе. Каждую осень он приезжал в отпуск к ннбке, привозил ей в подарок гранёные синие стаканы, а для украшения — маленькие, выдутые из стекла самовары, туфельки и цветы. Создавал их он сам и мечтал выдуть стек- иянный рояль.

Все эти хитрые безделушки стояли в углу на поставце. Пабка Ганя боялась к ним прикасаться.

Вася заходил и к нам. Это был тихий человек с серыми строгими глазами. Говорил он мало, больше слушал.

Я долго не решался расспросить его о стеклянном рояле. Заметная его мечта казалась неосуществимой.

Но как-то в сумерках, когда за окнами густо валил первый гнег, а в печах постреливали берёзовые дрова, я наконец спросил его об этом рояле.

У каждого мастера, — ответил Вася и застенчиво улыбнулся, — лежит на душе мечтанье сделать такую великолепную вещь, какую никто до него не делал. На то он и мастер!

Вася помолчал.

  • Разное есть стекло, — сказал он. — Есть грубое, бутылрч ное и оконное. А есть тонкое, свинцовое стекло. По-нашому оно называется флинтгласе, а по-вашему — хрусталь. У неги блеск и звон очень чистые. Он играет радугой, как алми,1 Раньше работать из хрусталя хорошие вещи было обидно ■ очень он был ломкий, требовал осторожного обращения, а те перь нашли секрет делать такой хрусталь, что не боится ми огня, ни мороза, ни боя. Вот из этого хрусталя я и задумал от лить свой рояль.

  • Прозрачный? — спросил я. ^Н |

  • Об этом-то и разговор, — ответил Вася. — Вы внутрь рояля, конечно, заглядывали и знаете, что устройство в нем сложное. Но, несмотря на то что рояль прозрачный, :»тп устройство только чуть будет видно.

  • Почему?

  • А потому, что блеск от полировки и хрустальная игра от затмят. Это и нужно, потому что иной человек не может полу чать от музыки впечатления, ежели видит, как она происхи дит. Хрусталю я дам слабый дымчатый цвет с золотизнои Только вторые клавиши сделаю из чёрного хрусталя, а тин весь рояль будет как снежный. Светиться должен и звенеть.

С тех пор до самого Васиного отъезда мы часто говорили ■ ним об этом рояле.

Вася уехал в начале зимы. Дни стояли пасмурные, мягкие В сумерки мы выходили в сад. На снег падали последит листья. Мы говорили о рояле, о том, что прекраснее всего ом будет зимой, — сверкающий, поющий так чисто, как noei вода, позванивая по первому льду.

Он даже снился мне иногда, этот рояль. Он отражал плами свечей, старинные портреты композиторов, тяжёлые золотьн рамы, снег за окнами, серого кота, — он любил сидеть ни крышке рояля, — и, наконец, чёрное платье молодой певицы и её опущенную руку. Мне снился перекликающийся мн залам, как эхо, голос хрустального рояля.

Я просыпался и чувствовал то чудесное стеснение в серди,< которое всегда возникает при мысли о талантливости народи, его песнях, его великих музыкантах и скромных стеколып.п мастерах.

Всё гуще падал снег, всё сильнее зима завладевала леса ми нашим садом, всей нашей жизнью.

И вся эта Рязанская земля казалась мне теперь особенно милой. Земля, где вчерашний деревенский мальчик мечтал о * |остальном рояле и где красные, оставшиеся с осени гроздья рмбины пылали среди снежных лесов.

(К. Паустовский. Стекольный мастер)

Много лет работала музейной смотрительницей Михайловского простая крестьянская женщина Александра l'1'доровна Фёдорова; она действительно была настоящим музейным работником, хотя не было у неё никакой I иециальной подготовки. Она и грамоту-то узнала под | тарость, когда поступила работать в заповедник. Она тогда поняла, что служить в доме Пушкина и быть неграмотной — нельзя, что хранить пушкинский дом — это значит не только Оберегать его, ценить, любить. Но понимать его и тех, кто приходит сюда.

По понедельникам дом Пушкина бывает закрыт для посетителей. И хотя всюду разосланы объявления и во всех шравочниках и путеводителях об этом напечатано — всё равно экскурсанты приходят и стучатся в двери. Если приходили люди добрые, вежливые — старуха согрешит и инустит их в музей.

Она обладала чудесным даром останавливать время. Проводя людей по комнатам, давала пояснения. Это не было чсскурсией, какие проводят записные экскурсоводы. Это была великолепная народная сказка. Без всякого вступления начинала она сказывать нараспев:

Здесь Пушкин мучился за всех ровно два года и месяц. Ндесь всё его. И хоть самого его сейчас нетути и он незрим, всё он видит. Он, Пушкин, всё любил, в чём есть жизнь, и обо всём «том писал в своих книгах. Теперь все идут к Пушкину, потому что его творения охраняют людей от дурного, очищают душу. Его дом для теперешних людей стал тем, чем раньше был для тогдашних храм. Ежели тебя, скажем, что волнует и мет у тебя доброго советчика, — иди к Пушкину, он укажет на истинного друга, даст верный совет... Только хорошенько подумай, что тебе нужно, а потом спроси у Пушкина, и получишь все ответы, в его книгах...

(С. Гейченко)

Булочная Филиппова всегда была полна покупатели В дальнем углу вокруг горячих железных ящиков стоя чи постоянная толпа, жующая знаменитые филипповсыи жареные пирожки с мясом, яйцами, рисом, грибами, творогом, изюмом и вареньем. Публика — от учащен, и молодёжи до старых чиновников и от расфранчённых дам ди бедно одетых рабочих женщин. На хорошем масле, со свежим фаршем пятачковый пирог был так велик, что парой можмн было сытно позавтракать. Их завёл ещё Иван Филиппом, основатель булочной, прославившийся далеко за пределами московскими калачами и сайками, а главное, чёрным хлебом прекрасного качества.

  • Хлебушко чёрненький труженику первое питание, говорил Филиппов.

  • Почему он только у вас хорош? — спрашивали.

  • Потому, что хлебушко заботу любит. Выпечка-то вынеи кой, а вся сила в муке. У меня покупной муки нет, вся свом рожь отборную покупаю на местах, на мельницах свои люди поставлены, чтобы ни соринки, чтобы ни пылинки... А ней таки рожь бывает разная, выбирать надо. И очень просто! заканчивал всегда он речь своей любимой поговоркой.

Чёрный хлеб, калачи и сайки ежедневно отправляли и

Петербург к царскому двору. Пробовали печь на месте,

выходило, и старик Филиппов доказывал, что и не выйдет.

  • Почему же?

  • И очень просто! Вода невская не годится!

Кроме того, по зимам шли обозы с его сухарями и сайками на соломе испечёнными, даже в Сибирь. Их как-то особи . способом, горячими, прямо из печки, замораживали, везли им тысячу вёрст, а уже перед самой едой оттаивали — тон > особым способом, в сырых полотенцах, — и ароматны.' горячие калачи где-нибудь в Барнауле или Иркутп . подавались на стол с пылу с жару.

(В. Гиляровский. Москва и москвичи.

В 1508 году Микеланджело Буонарроти подписал договор с папой Юлием И.

Итальянский скульптор и художник обязывался распигн i. плафон (потолок) Сикстинской капеллы. Так называет. .. длинная и высокая зала в папском дворце в Ватикане.

Чтобы расписать потолок (высота зала 18 метров), по \ I азанию художника поставили леса. Работать на них он мог г< 11| ысо лёжа. В течение четырёх лет художник, лёжа на спине, рнснисывал плафон. Краски капали ему на лицо, тело ныло, мп, увлечённый работой, он ничего не замечал. Микеланджело работал с неистовством, забывая о сне и еде.

Работая лежа, великий мастер испортил себе зрение. Долгие годы спустя он мог рассматривать предметы, лишь подняв их над головой.

Сколько технических трудностей преодолел Микеланджело! Только что закончил он одну фреску (роспись водяными красками по сырой штукатурке), как эта часть потолка стала покрываться плесенью, испортившей написанное. Пришлось нею работу начинать сначала.

Микеланджело один расписал плафон площадью более (100 квадратных метров. Лишь его ученик Кондиви помогал гму. Это был труд титана, это был подвиг художника.

За что бы ни брался Микеланджело, он всегда работал с горячностью, увлечённо, с головой погружаясь в свои грандиозные замыслы. Когда ему нужен был мрамор для статуй, он имеете с рабочими спускался в каменоломню и там в течение миогих месяцев добывал его.

Может быть, ты спросишь: ради чего Микеланджело все дни своей жизни отдавал такой неистовой, такой всепоглощающей работе?

Представь себе, что мы задали бы такой вопрос самому М икеланджело.

Вероятно, он просто не понял бы нас.

Он не мог жить иначе. Смысл всей его жизни был в этом непрерывном творческом труде. Он стремился раскрыть еамого себя, свои думы, свои чувства в произведениях искусства, и была ещё в этом исступлённом труде огромная радость для мастера — радость созидания, счастье творить.

(Е. Каменева. Твоя палитра)

Жил-был в селе Чебровка некто Сёмка Рысь, непревзойдённый столяр. Длинный, худой, носатый — совсем не богатырь на вид. Но вот Сёмка снимает рубаху, остается в одной майке, выгоревшей на солнце... И тогда-то, когда он, поигрывая топориком, весело лается с бригадиром, тогда-то видна вся

устрашающая сила и мощь Сёмки. Она — в руках. Руки у Сёмки не комкастые, не бугристые, они — ровные от плечи ди лапы, словно литые. Красивые руки. Топорик в них игрушечный. Кажется, не знать таким рукам усталости.

...Он мог такой шкаф изладить, что у людей гланм разбегались. Приезжали издалека, просили сделать...

Стал Сёмка приглядываться к церковке, которая стояли и деревне Талице, что в трёх верстах от Чебровки. Каменная, небольшая, она открывалась взору — вдруг, сразу за откосом, который огибала дорога в Талицу... По каким-то соображен и ям те давние люди не поставили её на возвышение, ком принято, а поставили её внизу, под откосом. Ещё с детстип помнил Сёмка, что если идешь в Талицу и задумаешься, то и ■ повороте, у косогора, вздрогнешь, — внезапно увидитi церковь, белую, лёгкую среди тяжкой зелени тополей.

Как-то в выходной день Сёмка пошёл опять к талицкои церкви. Сел на косогор, стал внимательно смотреть на нес Тишина и покой кругом. Тихо в деревне. И стоит в зелени белая красавица — сколько лет стоит! — молчит. Много-мно| <> раз видела она, как восходит и заходит солнце, полоскали ей дожди, заносили снега... Но вот — стоит. Кому на

<< предыдущая страница   следующая страница >>



Начинающий врач выписывает по двадцать лекарств для каждой болезни; опытный врач — одно лекарство на двадцать болезней. Уильям Ослер
ещё >>