Анастасия Новых «Птицы и камень. Исконный Шамбалы» - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Всеобщая молитва. Анастасия Новых «Сэнсэй. Исконный Шамбалы». 1 43.6kb.
Анастасия Новых. «Притча о поисках единого зерна Истины» из книги... 1 48.44kb.
Экологический праздник о птицах «Почему их так называют?» 1 40.51kb.
Анастасия Новых. «Притча о самом счастливом и богатом человеке» из... 1 37.86kb.
Мемориал А. В. Синицина. Жеребьевка 5 тура 1 11.95kb.
Неделя русского языка и литературы 1 49.29kb.
Камень, ручей, сосулька и солнце 1 103.22kb.
Достаточно лишь намёка, единственного слова, чтобы слегка подбросить... 9 1857.01kb.
Достаточно лишь намёка, единственного слова, чтобы слегка подбросить... 9 1840.96kb.
Библиография статей, опубликованных в Трудах Программы «Птицы Москвы... 1 271.55kb.
Драгоценные камни / Лунный камень Камень лунный 1 8.43kb.
Достаточно лишь намёка, единственного слова, чтобы слегка подбросить... 9 1857.01kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Анастасия Новых «Птицы и камень. Исконный Шамбалы» - страница №1/9

Анастасия Новых
«Птицы и камень. Исконный Шамбалы»

Люди словно птицы и камни. Одним достаточно лишь намёка, единственного слова, чтобы слегка подбросить в духовную ввысь. И пробудившейся сущностью они воспарят в познание бесконечного мироздания. А другие… Камень – он и есть камень.



ДЕЖУРСТВО
«Боже мой, какая ноющая боль, точно не печень, а одна зияющая ра­на. Когда она перестанет так мучить? Когда это все закончится? Надо же, цирроз, мать его... Как не вовремя. Хрен с ней, со смертью. Мы с этой костлявой подругой уже не раз друг другу в глаза смотрели. Но дочка... Ей институт закончить надо. Кто ей еще поможет в этой гребаной жизни? Нет, я не могу, я не имею права умирать!.. Нужно до­тянуть три года. Кровь из носа, но дотянуть. Ничего, ничего, надо держаться. Мы еще по­воюем с Костлявой за тело Реброва...»

Зазвонивший телефон вновь вернул Ребро­ва в реальность серых будней. «Что же это се­годня творится? Такого никогда не было... Да уж, мир кубарем летит под откос. Как тут ре­бенка одного оставишь...»

— Дежурный пятнадцатого отделения ми­лиции майор Ребров. Слушаю вас...

Миновало двенадцать часов после того, как майор заступил на суточное дежурство в РОВД. Обстановка в последние дни была крайне сложная. В районе вот уже третий месяц орудовала новоиспеченная банда. За столь короткий срок своей наглой и жес­токой деятельности преступники уже совер­шили несколько разбойных нападений с при­менением огнестрельного оружия. Люди были напуганы беспределом этих отмороз­ков. Сотрудникам приходилось буквально по крупицам собирать сведения, поскольку на­селение неохотно контактировало с мили­цией.

После ряда удачных налетов, ощутив вкус полной безнаказанности, банда вошла в раж. Ее члены убили женщину, директора местно­го коммерческого магазина, сначала изощ­ренно ее пытая. Это переполнило чашу тер­пения и жителей района (особенно тех, кто занимался коммерческой деятельностью), и правоохранительных органов. Как ни пара­доксально, но именно горе и отчаяние вре­менно объединило людей, работающих в столь разных сферах.

Жизнь есть жизнь. И в ней бывают разные ситуации, когда каждый человек судит со сво­ей колокольни согласно сформировавшемуся на данный момент личному мировоззрению. Но есть некая общечеловеческая грань, незри­мо присутствующая в подсознании всех людей. И те, кто решается переступить ее, не только навлекают на себя гнев окружающих, но и не­заметно для себя уничтожают все самое ценное внутри самого себя.

Одно дело, совершив проступок по слабо­сти духа, пытаться исправить его добром, да­бы найти примирение, в первую очередь, не во внешнем мире, а во внутреннем. И совершенно дру­гое дело — наглухо закрыть створки своей совести, этого светлого окошка в храме сво­ей души. Вот тогда, как говаривали наши славянские предки, «...злость лютая своей властью сердце остужает, туманом гнева очи застилает, и попадает человек в западню дум своих черных, что хуже пожара свирепого нутро его сжигают. Остается он один, яко во­рон на обугленном дереве посреди большо­го пепелища...»

Практически все сотрудники райотдела вот уже десятые сутки работали в усиленном ре­жиме, занимаясь поиском убийц. Естествен­но, нервы у людей были на пределе. В дежур­ке постоянно трезвонил телефон. Его оглу­шительный звук каждый раз, словно раскат грома, заставлял содрогаться всех присутст­вующих.

Майор Ребров старался отвечать четко и спокойно, хотя лично ему это стоило нема­лых усилий. Тело просто разваливалось на ча­сти от жуткой боли. Раскалывалась голова, ныла печень, да и желудок не на шутку поша­ливал, реагируя резкой болью на любые на­пряжения и волнения. А последних было пре­достаточно. Помимо титанического напряжения на работе, у Реброва ещё и выявились конкретные проблемы со здоровьем. Печень «заявила» о себе в самое неподходящее время. Ребров тянул до послед­него момента, думая, что обойдется. Но как говорят на Руси, «пока гром не грянет, мужик не перекрестится». Тайком от семьи и коллек­тива с приступом сильнейшей боли он пошел к своему другу-врачу. После соответствующих анализов поставили совсем неутешительный диагноз: начал развиваться цирроз печени. И как печень поведет себя в ближайшем буду­щем — неизвестно.

Для Реброва это был не просто удар судьбы, а полный нокаут. Ему было бы не так страшно умирать, если бы он жил один. Но у него име­лась семья — жена и дочь, самые близкие лю­ди, оставшиеся для него на Земле, за жизни которых он чувствовал какую-то необъясни­мую ответственность. А майор — единствен­ный кормилец в семье. Жена вряд ли сумела бы устроиться куда-либо на работу, поскольку вот уже четыре года страдала астмой. Дочка училась в пединституте, где за учебу необхо­димо платить немалые деньги. Так что зарпла­та Реброва оставалась единственным источ­ником семейного дохода. И, несмотря на то, что майор уже два года назад мог выйти на пенсию по выслуге лет, он продолжал рабо­тать, чтобы дать возможность дочери закон­чить институт. А тут на тебе! Такое «счастье» подвалило...

Конечно, друг порекомендовал ему самых лучших докторов, посоветовал серьезно за­няться своим здоровьем (поскольку тянуть дальше нельзя), лечь в стационар и проле­читься. Так-то оно так... Да только лечение стоило даже по самым скромным оценкам довольно дорого. По крайней мере, майору будет явно не по карману оплачивать еще и эти колоссальные расходы. Природная че­стность и добросовестность не позволяла ему занять столь большую сумму у своих друзей. Ведь его немногие друзья точно так же, как он сам, перебивались от зарплаты до зарплаты, пытаясь свести концы с кон­цами. Ну, а предложение друга о том, что­бы заложить или продать свое недвижимое имущество, Ребров сразу отмел. Во-первых, из недвижимого имущества у него была все­го-то двухкомнатная квартира, которую он когда-то ждал почти пятнадцать лет. А во-вторых, не в его правилах — ради спа­сения собственной шкуры лишать своих близких крова. Так что выбор у Реброва, со­гласно его меркам Совести, оказался прост и невелик: плюнуть на все врачебные пред­сказания и постараться любой ценой про­тянуть еще три года жизни, чтобы дочка ус­пела окончить институт. А после будь что будет... Он решил правдами-неправдами тя­нуть эту «бурлацкую лямку» до последнего вздоха.

Зафиксировав очередной звонок в журна­ле, Ребров достал таблетку анальгина, чтобы как-то приглушить боль, постоянно напоми­нающую о приближении неизбежного конца. Хоть друг и рекомендовал ему кетанол, но кетанол стоил намного дороже анальгина. Май­ор и раньше экономил на себе, считая, что лучше лишний раз побаловать сладостями ре­бенка. А теперь и подавно не собирался растрачиваться на свою «поношенную оболоч­ку», как он стал называть тело в последнее время.


* * *

Райотдел гудел, словно улей. Все носи­лись туда-сюда с озадаченными лицами. На исходе были десятые сутки безрезультат­ных поисков, и это создавало общую атмосферу нервозности и крайней раздражитель­ности. Ведь помимо срочной работы парал­лельно существовала обычная, рутинная «текучка».

В камеру предварительного заключения, или как ее прозвали сотрудники «обезьян­ник», привели очередных «клиентов» — трех наркоманов и знакомого уже почти всему райотделу грязного бомжа. Его всегда при­водили, когда «горели» показатели, точ­но в округе и бомжей больше не находи­лось. Сотрудники шутя прозвали этого бе­долагу Васей, поскольку тот в некотором смысле был крайним во всем. То его боль­ше других бомжей избило уличное хулига­нье. То на чердаке, где он зимовал, случай­но загорелась проводка. И, естественно, не­смотря на все усилия Васи потушить пожар, именно его жильцы обвинили в поджоге. То он случайно стал свидетелем таких кро­вавых событий, что мороз шел по коже. В общем, Вася вечно попадал в какие-то не­приятности.

Ребров поискал глазами своего помощни­ка, старшего лейтенанта Чмиля. Тот отлучился на пять минут переговорить с приятелем и пропал на добрые полчаса. Не обнаружив Чмиля на рабочем месте, майор дал ключи сержанту, своему второму помощнику.



  • Костюшкин, открой.

  • Привет, Ребров! — вошел в дежурку опе­руполномоченный капитан Онищенко, сопро­вождавший вместе с сержантом эту развеселую компанию. — Чего такой мрачный? Как жизнь?

  • Да ничего хорошего, — махнул рукой майор.

  • Да ты брось эти мрачные мысли, у всех у нас «ничего хорошего», — усмехнулся капи­тан. — Ты ведь знаешь: все хорошее в этой жиз­ни либо незаконно, либо аморально, либо ве­дет к ожирению...

  • Это точно, — согласился Ребров, силясь изобразить сквозь боль подобие улыбки. — Где ты «откопал» таких красавцев?

  • Представляешь, проверяли сейчас один адресок...

Не успел Онищенко договорить, как один из наркоманов, видимо с совсем задурма­ненным сознанием, внезапно превратился из пассивного «клиента» в особо агрессивного.

— Всем встать, козлы, всех перестреляю! — заорал он во все горло, затем перешел на мат и начал носиться по дежурке с бешеной скоро­стью, сбивая стулья, и так еле стоящие на своих трухлявых ножках.

Ребров с Онищенко отреагировали практи­чески сразу, чуть позже подключились и сержанты. Наркомана пришлось успокаивать всей толпой.

В это время остальные двое дружков на­блюдали за всей этой возней с абсолютным безразличием. А бомж, видя такое пристальное внимание всех сотрудников к тому человеку, незаметно присел и на четвереньках шустро стал про­двигаться к выходу. Однако в дверях, несколько не вовремя для его «персоны», появился старший лейтенант Чмиль, спешивший на помощь то­варищам. Его внушительная фигура, заняв­шая почти весь дверной проем, заставила бомжа ойкнуть от неожиданности. Не сбав­ляя скорости, бедолага резко повернулся и с таким же проворством в более рекорд­ный срок проделал в той же позе обратный путь. Возле камеры он быстро принял вер­тикальное положение, заняв прежнее место возле двух наркоманов. Покосившись с опа­ской на Чмиля, бомж состроил страдальчес­кое лицо и уставился как ни в чем не бы­вало на заварушку в дежурке. Помощника Реброва изрядно развеселила такая клоуна­да. Но читать мораль было некогда. Пройдя размашистым торопливым шагом мимо не­удачливого беглеца, старлей лишь пригрозил ему пальцем, еле сдерживая улыбку. Тот по­нимающе чинно кивнул. На этом столь незаметный для окружающих инцидент был исчерпан.

Кое-как усмирили разбушевавшегося нар­комана. Тот обмяк так же внезапно, как и взбесился. Всех задержанных закрыли в «обезьяннике». Мужики, принимавшие участие в этой небольшой потасовке, все еще вы­пускали пар эмоций.


  • Твою мать, да что сегодня за день — сплошные нервы! — возмущался капитан Онищенко.

  • Иваныч, никогда не бывает настолько плохо, чтобы не могло стать еще хуже, — хи­хикнул Чмиль.

  • Тьфу, тьфу, тьфу!.. Типун тебе на язык! — скороговоркой ответил капитан. — И так весь день мотались, как загнанные шавки... Люди точно «з глузду зъихалы», такие концерты от­мачивают на каждом шагу.

  • Наверное, луна не тем местом поверну­лась. Вон, глянь в окно: одна большая, круглая, полная ж...

Мужики рассмеялись.

  • Да уж, точно, что полная ж... Сегодня из девяти вызовов четыре раза вхолостую съезди­ли. Народ шарахается уже от любого стука-грюка.

  • Ну, так по телевизору же объявили... Вот народ и бдит.

  • Лучше бы так свидетели бдили! А то в собственном магазине убили хозяйку, и ни­кто ничего не видел и не слышал! Тут и так дел невпроворот... Представляешь, «гастро­леры», твою мать, опять у нас объявились...

  • Только их нам не хватало, — с горечью произнес Ребров.

  • О то ж, — кивнул капитан. — И что за жизнь? За такую мизерную месячную зарплату такой большой ежедневный геморрой!

  • Иваныч, надо быть оптимистом, — за­явил старший лейтенант.

  • Молодой ты еще, жизни не нюхал. Опти­мист — это бывший пессимист, у которого кар­маны полны денег, желудок работает превос­ходно, а жена уехала за город.

Мужики вновь рассмеялись.

  • Что-то Чмиль сегодня подозрительно ве­селый. Ребров, ты не находишь? — с улыбкой спросил Онищенко.

  • Да это он такой после встречи с прияте­лем, — с таинственной улыбкой ответил майор.

  • С приятелем?! — глаза Онищенко загоре­лись озорным огоньком. — Видел я его «при­ятеля» тут на крылечке! Там такие формы — будь здо­ров! Такая грудь, такая «луна»...

  • Да ладно тебе, — с довольной ухмылкой промолвил Чмиль. — Может это любовь с пер­вого взгляда.

  • Угу, какая по счету? — с издевкой спросил Онищенко. — Жениться тебе надо, бо любовь с первого взгляда становится твоим хроничес­ким конъюнктивитом.

  • Чем, чем? — переспросил старлей.

  • Глазной болезнью.

  • Чё, Иваныч, завидуешь, да? Между про­чим, все люди рождаются свободными и равными, — и, помолчав немного, Чмиль с хитре­цой в голосе добавил: — Но некоторые потом женятся.

  • Ну, вот так всегда! — махнул рукой капитан Онищенко, и в дежурке вновь послышался приглушенный смех.

* * *


Рабочий день близился к концу. Он дейст­вительно выдался очень напряженным и тяжелым как для жителей города, так и для стра­жей порядка. Зло, которое породило новая бан­да своей деятельностью, разрасталось, словно на дрожжах. Оно сеяло в людях все больший страх и как маг­нит притягивало самое худшее. Помимо за­летных «гастролеров» на улицах города появи­лась группа подвыпивших подростков, пытав­шихся продемонстрировать прохожим свою коллективную силу. Участились пре­ступления на бытовой почве. Люди точно теряли истинный об­лик, поддаваясь негативной стороне своей сущности.

Ближе к двенадцати ночи РОВД заметно опустело. Остались лишь опергруппа да дежурные. Накопившаяся за день усталость клонила людей ко сну. Старший лейтенант Чмиль задумчиво походил взад-вперед и ос­тановился перед «обезьянником». Оттуда доносилось тихое сопение спящих «обитальцев». Удовлетворившись спокойной обстановкой, старлей вновь уселся в старенькое, потертое кресло, доставшееся дежурке по на­следству из бывшего красного уголка. Ноги закинул на единственно более-менее целехонький стул. Устроившись таким образом, он взял какую-то старую газету и сделал сосредото­ченный вид, пытаясь вникнуть в суть информации. Но уже через полчаса газета мир­но вздымалась от приглушенного храпа стар­шего лейтенанта.

Сержант Костюшкин пытался бороться со сном, сидя сбоку за столом. Но молодой орга­низм брал свое. Веки наливались свинцовой тяжестью. Так он и задремал юношеским сном, беззаботно поддерживая щеку рукой. Лишь когда трезвонил телефон, оба помощника вздрагивая, просыпались. Но, не обнаружив постороннего начальства, вновь погружались в сладкую дремоту.

Один Ребров сидел на посту, не смыкая глаз. Боль не отпускала его тело. Анальгин времен­но притуплял ее, но не избавлял вовсе. Таких длительных приступов боли у майора еще не было. Тело становилось как будто чужим и приходилось прилагать немалые усилия, чтобы заставить его двигаться. Лишний раз и шевелиться не хотелось. Зато сознание... Оно лихорадочно работало на полную катуш­ку и там шёл какой-то внутренний анализ прожитой жизни. И все это происхо­дило в своеобразном отчуждении сознания от организма, сквозь туманную пелену тупой, но­ющей боли.

Ребров никак не мог успокоиться после последнего звонка. «Что случилось с людь­ми? Что случилось с миром? Точно озверели все, озлобились... Еще эта бабка... Бессонни­ца, что ли, на нее напала? Тут и так напря­женка, а ей вздумалось лекцию читать по те­лефону в двенадцать ночи “какая никудыш­ная сегодня милиция”... Критиковать все умеют! Пришли бы здесь сами поработали “золотарем по очистке человеческих отходов”! Добропорядочные граждане не видят и сотой доли той грязи, с которой ежеднев­но приходится иметь дело милиционерам... Лучше бы больше занимались воспитанием своих детей и внуков, чем проклятиями раскидываться. Вон подростки предоставлены сами себе! Дебоширят, колются просто так, от скуки и безделья, беря пример со своих “продвинутых” корешей. А психика-то лома­ется быстро... Начинают с маленького “ко­сячка”, чтобы не выглядеть перед друзьями “лохом”, а потом и не замечают, как полно­стью становятся зависимы от этой “дури”. За дозу наркоман и мать родную продаст! А ведь когда задерживаешь подростков, роди­тели стойко твердят, что “мой сын не такой”, “задержали ни за что ни про что”. А ты как дурак оправдываешься, пытаешь­ся раскрыть им глаза на реальные факты и их скорое безрадостное будущее. Спрашивает­ся, на кой мне это все надо? Тут и так жизнь не мед...

Вон начальство бичует нашего брата за слабую раскрываемость. А откуда может быть раскрываемость преступлений, если милиция работает на голом энтузиазме? Бюджет МВД чуть ли не каждый год урезается законодате­лями. Практически развалена патрульно-по­стовая служба. А ведь раньше именно благо­даря ей раскрывалась по “горячим следам” большая часть уличных преступлений. Из органов стали все чаще увольняться опытные сотрудники из-за той же нехватки денег, разуверившиеся во всем и вся. И к чему это при­вело? Ни к чему хорошему. Профессиональ­ное ядро многих служб фактически разруши­лось, места высококлассных специалистов заняла необстрелянная молодежь, добрая по­ловина которой не имеет высшего образова­ния. Да и какие у них сейчас стимулы, у этой молодежи? Офицерская честь, порядочность, достоинство, как бывало в мое время? Нет. Сейчас главный стимул — жажда власти и легкой наживы. Прикрываясь законом, обирают граждан без зазрения совести, да еще и хамят, — Ребров взглянул на мирно дремавшего Костюшкина и Чмиля. — Не все, конечно, но значительное большинство. От­куда же будет доверие у народа, чьи интересы, собственно говоря, милиция и призвана за­щищать?»

Майор помассировал веки и лоб, чтобы хоть как-то облегчить эту тупую боль.

«А с другой стороны, и пацанов можно по­нять, — продолжал размышлять он. — Им семьи кормить надо. Кому охота свою зад­ницу под пули подставлять и ежедневно нер­вы трепать в этой грязи за такую мизерную зарплату? Просто какой-то замкнутый круг... А я тут сижу на телефоне как козел отпу­щения и выслушиваю все претензии к сис­теме...»

Ребров вдруг снова остро ощутил едкий запах этого помещения, точь-в-точь как в тот день, когда впервые вошел в дежурную часть. Терпкий, острый специфический запах пота, курева и затхлости, присущий по­добным учреждениям... От него нельзя было избавиться. Он пропитывал человека и его одежду своими миазмами и, как клеймо, вез­де сопровождал его, оповещая окружающих о месте службы данного индивида. По­началу, работая в дежурке, Ребров долго не мог к нему привыкнуть. Но потом даже за­был о его существовании. И вот сейчас этот запах вновь ударил в ноздри, точно майору под нос кто-то поднес открытый флакон на­шатыря. Ребров поспешно вышел в коридор, открыл замок входной двери и выскочил на крыльцо.

Была поздняя осень, и стояла уже доволь­но прохладная погода. Но майору нравилось это ощущение влажности и свежести бодря­щего воздуха. «Что это еще за новости? — возмутился он про себя, несколько придя в чувство от внезапного удушья. — Этого еще не хватало на мою голову... Так, спокойно, Ребров, спо­койно...»

Майор вытащил сигареты, чиркнул спичкой и прикурил, пытаясь успокоить расшатанные в последнее время нервы. Однако мысли на­зойливо цеплялись одна за другую по какой-то невидимой спирали логичных рассуждений о смысле бытия.

«Да... жизнь пролетела как искра от этой спички. Не успела разгореться, как тут же тухнет под дуновением чьей-то воли свыше... Свыше?! — удивился сам себе Ребров. — Старею я, что ли? Да вроде еще не возраст...

Надо же, парадокс, тело разваливается на ча­сти, как у дряхлого старика, а внутри такое чувство, словно ты полон сил как в моло­дости... Молодость... Эх, было же время зо­лотое! Никаких отягощающих забот, светлые мечты и твердая вера в лучшее бу­дущее. Первая настоящая любовь... Да, это действительно была самая лучшая часть мо­ей жизни...»

Майор вспомнил, как, отслужив в армии, он мечтал поступить в Литературный институт. С русским языком и литературой у него не бы­ло проблем еще со школьной скамьи. Но его сослуживец друг Серега, с которым их вместе призвали в армию из одного города, попросил помочь ему поступить на юридический фа­культет. Шутки ради Ребров сдал документы вместе с ним. На экзамене успешно накатал со­чинение за двоих. По истории смогли выкру­титься. Английский, не без курьеза, но сдали. Благо, преподавательница, молодая особа, во­шла в их положение. Так, шутя, Ребров и посту­пил заодно со своим товарищем на юрфак. Стать юристом и в те времена считалось пре­стижно. Молодежь воспитывали на фильмах, где прославлялась честь и достоинство офице­ров, их мужество и героизм. Ребров, так же как и его друг, был охвачен этой романтикой и стремился стать похожим на своих любимых героев.

Однако позже, когда они стали работать, романтический юношеский пыл несколько поубавился при столкновении с действительностью. Его друг почти сразу уво­лился из органов, а Ребров так и остался слу­жить «нуждам народа своего Отечества». Где он только не работал: в дознании, в следст­вии... И практически везде из-за своей чест­ности и прямолинейности у него были постоян­ные конфликты с руководством. Затем его взял к себе в отдел начальник Угрозыска, такой же честный мужик старой закалки. На оператив­ной работе Ребров проработал почти четыр­надцать лет. Чего он только не насмотрелся за эти годы, с чем ему только не приходилось сталкиваться...

В памяти майора всплыл последний круп­ный конфликт, после которого высшее начальство поперло его с оперов, припаяв ему еще выговор «за грубость в общении со старшими по званию». А дело обстояло так. Два года они выслеживали одного подонка, дважды судимого, к которому тянулись ни­точки многих местных преступлений. Но до­казать его причастность было тяжело, по­скольку он умудрялся совершать эти пре­ступления руками других людей, оставаясь формально «не запачканным в чернилах за­кона». И все-таки однажды он прокололся. Операм пришлось практически четверо су­ток ходить за ним и его подельниками по пя­там. Благодаря такой усиленной работе им удалось предотвратить убийство. При задержании преступной группы двое товарищей Реброва были тяжело ранены. В конечном же итоге их работу свели «коту под хвост». Всю организацию взял на себя один из членов преступной группировки. А главный подо­зреваемый «за недостаточностью улик» был выпущен на свободу. Причем основные до­кументы его обвинения таинственно исчез­ли из дела. Два года работы вхолостую, ра­неные товарищи... А смысл? Ребров считал своим долгом восстановить справедливость в кабинетах высшего начальства, откуда, собственно говоря, и поступил вниз этот «странный приказ» отпустить главного подозреваемого. В результате Реброва со скандалом выгнали из оперов и даже не помогли его прошлые заслуги и заступничество начальника Угро­зыска. Все лучшее, что тогда смог сделать для него бывший шеф — это устроить его в дежурную часть одного из отдаленных районов го­рода и замять инцидент.

Ребров до сих пор в глубине души чувст­вовал себя оскорбленным. Высокому руко­водству было в принципе плевать на его за­слуги, на то, что он и его товарищи риско­вали своими жизнями, пока начальники сидели в теплых кабинетах, на то, что Реб­ров капитально посадил здоровье на этой ра­боте. Вот и результат — цирроз. Эту болезнь можно назвать болезнью оперов. И ничего здесь удивительного нет. Что ни день, то силь­нейший стресс, трупы, кровь... Какой нор­мальный организм это выдержит? Вот и при­ходится расслабляться водкой, чтобы хоть чуть-чуть отойти от затянувшегося шокового состояния.

Майор лихорадочно искал во всей своей служебной работе, которой он отдал боль­шую часть жизни, хоть какой-то смысл. «Как я прожил жизнь? Все бо­ролся за справедливость... Кого из настоя­щих бандитов посадил? Да никого! Те, кого надо было сажать, вон сейчас кто в депута­тах, кто в городской власти, кто “уважаемым человеком” стал. А ведь это же действитель­но преступники! А кого сажали? Того, кто украл курицу у бабки? Или тачку у соседа? Или бревно на шахте? Так ведь эти с голо­духи пошли на преступление или по пьян­ке дурканули! Сажали тех, у кого нет денег откупиться. А настоящим бандитам по бара­бану наши отработки! Дал взятку, и дело за­крыли. Уж лучше бы установили официаль­ные тарифы, и пусть люди творят, что хо­тят... Зачем тогда лезть под пули, рисковать жизнью? Бардак...»

Несмотря на то что свежий воздух дейст­вовал бодряще, Ребров снова разнервничал­ся. Клубок мыслей опять стал наматывать тяжкие думы, много раз передуманные, заез­женные до дыр ненавистью и злобой. Майор затушил окурок, раздавив его ногой так, точ­но он был виновен во всем происшедшем в жизни Реброва. Войдя в здание, он вновь за­крыл за собой дверь и пошел на свое рабочее место. Противный запах хоть уже и приглу­шенно, но все еще будоражил своей затхлос­тью, словно это была затхлость самой систе­мы правопорядка.

В дежурке тихо похрапывали. Старший лей­тенант Чмиль приоткрыл один глаз, оценил обстановку и вновь погрузился в сон. Майор подошел к мирно дремавшему «обезьяннику». «Хм, бомжа привели, наркоманов... Одни и те же лица. Показатели делать?! На чем, на них? Как все глупо... Ведь все и так прекрасно пони­мают, что эти “отходы” цивилизации — всего лишь следствие творящегося вокруг беспоряд­ка. А причина кроется в тех, кто производит данные “отходы” без зазрения совести. И все молчат, все трясутся за свою шкуру. Откуда быть в этой стране справедливости? Да и кому сейчас вообще нужны защитники справедли­вости, коли такое творится вокруг? Точно я родился не в свое время ...

Эх, жизнь, жизнь... И кто тебя такую приду­мал? Мечтаешь, планируешь в молодости од­но, а вляпываешься в самое неожиданное и барахтаешься в нем всю жизнь. Если по-хо­рошему разобраться, ведь это все не мое. Всю жизнь здесь проработал только потому, что так получилось. Да и потом семью кормить надо было. Думал, ну хоть на пенсии осуще­ствлю свои литературные мечты, вот дочь институт закончит... И на тебе — цирроз... Ока­зывается, жизнь уже заканчивается. И что я успел сделать из того, чего душа хотела? Ниче­го. Глупо думать, что время у тебя еще есть. Оно если и есть, то лишь здесь и сейчас. И ис­пользовать его нужно очень рационально, не упуская ни единого шанса этих бесценных мгновений жизни.

Кто знает, зачем вообще я родился на Зем­ле... Дать продолжение роду? Но ребенок вы­растает за каких-то восемнадцать лет. А даль­ше? Внуки, старость... Все в каком-то беше­ном круговороте забот о потомстве, как у любого животного. Тогда чем от него отли­чается человек? Умением мыслить? Но мыс­лить о чем? Как устроить себе жилище, наплодить потомство, выкормить его и по­ставить на ноги? Получается, человек отли­чается от животного только тем, что оно де­лает все инстинктивно, а человек то же самое, но обдуманно? Судя по жизни, полу­чается так. Но почему же тогда внутри хочется чего-то большего, чего-то выходящего за пределы этого веками прочерченного замкнутого кру­га? Потомство, да, это прекрасно. Но ты же рождаешься один, варишься в котле этой жизни тоже практически один (поскольку родные — это все-таки какой-то внешний стимул и поддержка твоей собственной жизненной платформы) и, в конце концов, умираешь один, переживая это явление опять-таки на сугубо своём, внутреннем уровне. Ведь никто, по сути, не знает ни твоих мыслей, ни твоих истинных переживаний, ни твоей настоящей жизни со всеми “видео” и “аудио” отображениями в твоем мозгу картинок восприятия действительности. Тогда зачем природе необ­ходимо это накопление внутренней инфор­мации, мыслей индивида? Ведь это никому из живых существ не нужно, кроме тебя лич­но. Что кроется в глубине этой тайны приро­ды? Если детей ты растишь восемнадцать лет (и то порой не понимаешь, кого вырастил, поскольку некоторые их мысли и поступки остаются для тебя непроницаемой загадкой), то на “выращивание”, или лучше сказать “накопление”, своего внутреннего состояния ты тратишь всю сознательную жизнь, начи­ная с раннего детства и заканчивая послед­ним днем на Земле. Так в чем же смысл? За­чем даются все эти ступени трудностей и страданий? Почему быстротечная моло­дость дарит такие мгновения внутреннего счастья, о кото­рых тоскуешь потом весь остаток своих дней? В чем подлинная основа человеческого бы­тия? Кто же я, наконец? Разве я просто тело? Однозначно нет. Почему этот мешок костей и жидкости движется лишь благодаря силе моей воли? Моей? А кто тогда я, если думаю независимо от боли в теле? Что вообще та­кое боль? Кто я?!»

От таких неожиданно нахлынувших новых мыслей, пробирающих до глубины души, Ребров даже вздрогнул. Он слегка встряхнул головой. В эту ночь с ним действительно творилось не­что необыкновенное, чего ни разу не случа­лось. Его сознание привыкло отвечать на во­просы логичными, исчерпывающими рассуждениями. А здесь он задавал сам себе такие вроде бы простые на первый взгляд, но в то же время невероятно сложные вопро­сы, затрагивающие что-то глубоко личное, что разум с его привычной логикой опера про­сто зашкаливало от такого перенапряжения в поисках ответов. Ребров снова слегка встряхнул головой, наивно полагая таким способом избавиться от этих мыслей. Но они не только не пропали, а усилили свою атаку, схлестываясь наперебой с привычными мрач­ными мыслями о бытии насущном. При этом тело продолжало непрерывно сигналить бо­лью о серьезных неполадках. В таком жутком состоянии и застал майора очередной теле­фонный звонок в три часа ночи. Ребров под­нял трубку и уставшим голосом автоматичес­ки ответил:

— Дежурный пятнадцатого отделения милиции, майор Ребров...

В трубке затараторил женский голос. Обычное явление — пьяный дебош. Чей-то очередной затянувшийся день рождения из-за непомерной дозы спиртного превратил квартиру в боксерский ринг. И начались вы­яснения отношений до крови... Ребров соеди­нился по внутренней связи с дежурной опер­группой. Через некоторое время в дежур­ку вошел капитан Онищенко с заспанным лицом.

— Ну, и кто там с похмелья да с голоду про­ломил буйну голову в три часа ночи? — спросил он, потирая глаза.

— Да вон, — кивнул Ребров.
Капитан бегло прочитал запись.

— Ничего себе, аж на другой конец района переться! Эх, дела наши тяжкие...

Онищенко глянул на дремавшего под газет­кой Чмиля, улыбнулся и тихо подкрался к нему поближе.

— Рота, подъем! Старший лейтенант Чмиль, два наряда вне очереди! — громко ско­мандовал он.

Сонный Чмиль инстинктивно вскочил по стойке «смирно», грохнув об пол уцелевший стул и случайно смахнув с тумбочки пепельницу, полную окурков. Но тут же при­шел в себя. Вместе с ним вскочил с перепугу и сержант Костюшкин.


  • Тьфу ты, Онищенко! Ты меня когда-ни­будь бездетным сделаешь, — недовольно про­бурчал Чмиль.

  • А почему бездетным? — удивился, смеясь, капитан.

  • Почему, почему... — передразнил его Чмиль. — По кочану... Знаешь как на психику влияет...

  • А-а-а.., — протянул Онищенко и доба­вил: — Ну, так «власть без злоупотребления те­ряет свою привлекательность». Не твои ли это слова?

  • Ну да, это называется «без понукалки и сказочник дремлет».

Дежурная часть несколько оживилась. Пока Онищенко говорил с Чмилем, подошли еще двое оперов и водитель.

  • Все, мы покатили, — произнес капитан, выходя из дежурки.

  • Удачи, — ответил Ребров.

После ухода опергруппы Чмиль пошатался по помещению, как разбуженный медведь в зимнюю спячку. Пиная обломки стула, он ворчал себе под нос:

— Вот Онищенко... «сам не гам и другому не дам». На таком месте сон перебил, гад...



  • Сядь за пульт, я пока кофе заварю, — ска­зал Ребров, глядя на старлея.

Чмиль бросил свое «занятие» и грузно уселся за стол, посматривая по сторонам, на ком бы сорваться. Ребров явно не подхо­дил для этих целей. Он был старший по зва­нию, да и мужик неплохой, всегда поступал с ним по-человечески, не то что этот Они­щенко. Чмиль окинул взглядом помеще­ние. «В “обезьянник”, что ли, заглянуть?» — подумал он, остановив взгляд на камере. Но тут в дежурку вошел Костюшкин, отлу­чавшийся в туалет. И Чмиль выбрал себе идеальную цель для выпуска «пара». Он состроил грозный вид и, пользуясь тем, что Ребров ушел в другую комнату, властно про­изнес:

  • Сержант Костюшкин, почему мусор на рабочем месте? — он указал пальцем на валявшиеся на полу окурки и приказал: — Быстро взял в руки веник и убрал терри­торию!

  • А чего я? Я, что ли, их кидал? — в та­ком же претензионном тоне ответил ему Кос­тюшкин.

Чмиль аж оторопел от удивления.

  • Во молодежь пошла! Ты как разговарива­ешь, твою мать, со старшим по званию?!

  • Да ладно тебе, Чмиль! Чего ты на меня наезжаешь? Сам уронил, сам и подметай.

  • Чего, чего?

Старший лейтенант стал медленно вста­вать из-за стола. Глядя на его внушительную фигуру, Костюшкин даже как-то съе­жился, поскольку сам не отличался особой мускулатурой. Так что когда Чмиль угрожа­юще привстал в свой неполный дюжий рост, сержант не стал дальше испытывать судьбу и, выпрямившись по стойке «смирно», ко­зырнул.

— Есть взять в руки веник и убрать терри­торию!

И тут же побежал с глаз долой за необходи­мым «очистительным» инструментом. Чмиль довольно причмокнул языком и, усевшись об­ратно, пробурчал:

— То-то же...

Когда Ребров принес кофе всем троим, стар­ший лейтенант поучительно читал лекцию Ко-стюшкину о том, как надо выполнять приказы, работая в милиции. Костюшкин тем временем уже подметал последние окурки, недовольно косясь на Чмиля.

— А, вы тут уборкой занялись? Молод­цы! — похвалил Ребров. — Ладно, давайте перекусим.

Майор вытащил большой бутерброд, забот­ливо приготовленный женой, и разрезал его на три части.

— Вот, угощайтесь.

Попивая горячий кофе, Чмиль смягчил свой агрессивный тон.

— Да уж, кофе, — он посмотрел на ча­сы, — в двадцать минут четвертого — это райское наслаждение! Костюшкин, цени мгновенья юности своей! Где бы ты еще по­пил так кофе в три часа ночи, поблизости вон от тех экзотических индивидов, — Чмиль кивнул на «обезьянник», — с таки­ми специфическими примесями разных ароматов?

Ребров еле заметно улыбнулся, уже предви­дя, к чему клонит Чмиль. А тот продолжал сгу­щать краски:

— Представляешь, ты сидишь и пьешь чер­ный кофе в такую мрачную ночь (жаль, что не пятница и не тринадцатое), под светом полной луны в черных-черных облаках, когда вурдала­ки и оборотни будоражат город своим протяж­ным воем...

В этот момент где-то поблизости действи­тельно завыла собака. Костюшкин чуть чашку не уронил. Однако вслух произнёс:


  • Ага, сейчас ты порасскажешь про вурда­лаков... Забыл из дома захватить кепку с ко­зырьками на два уха, чтобы ты лапши на уши поменьше вешал.

  • Я?! Лапши?! Да никогда! Вон Ребров не даст соврать, — и зловещим голосом продолжил: — Два месяца назад здесь недалеко, в со­седнем поселке, один вурдалак умер при очень странных обстоятельствах. Люкой звали. Ты бы побывал в его доме, а особенно в сарайчи­ке... Точно бы со страху помер! Даже опытные оперативники и те после этих сцен две недели спать не могли, все им этот Люка ме­рещился. Представь, большой разделочный стол, кровь, кишки, вонь, десять трупов обод­ранных висят...

Костюшкин, будучи уже под впечатлени­ем рассказа, поперхнулся кофе. Он закашлялся и выскочил в туалет.

  • Э-э-э, — махнул рукой Чмиль. — Слабак!

  • Ну, с десятью трупами ты явно переста­рался, — заметил Ребров. — Там и одного было достаточно для впечатлений.

  • То я так, для щекотания нервов, — отшу­тился Чмиль.

В это время раздался резкий, оглушитель­ный звонок телефона. Чмиль и Ребров одно­временно вздрогнули.

  • Да, брат, нервы у всех у нас уже ни к чер­ту! — усмехнувшись такой реакции, промолвил Ребров и взял трубку.

  • Дежурный пятнадцатого отделения ми­лиции, майор Ребров.

  • Приезжайте быстрей, — раздался в трубке дрожащий голос какой-то старушки. — Там... там... выстрелы.., что-то происходит, ребенок плачет...

  • Минуточку. Назовите свою фамилию, имя, отчество, адрес...

Старушка стала сбивчиво говорить, вол­нуясь и все время повторяя, что за стенкой что-то случилось, ребенок плачет, и нужно срочно приехать. Это тревожное состоя­ние пожилой женщины на каком-то неве­домом уровне передалось и Реброву. Внут­ри что-то сжалось. Но майор старался дер­жаться спокойно, выясняя все подробности ситуации. Так было положено по инструк­ции. Хотя он прекрасно понимал, насколь­ко дурацкими и нелепыми казались его во­просы на том конце провода. Человек в шо­ковом состоянии, а у него спрашивают имя и отчество. Но, с другой стороны, кто-то должен сохранять спокойствие, дабы рас­суждать трезво и ясно, как бы ни была на­калена ситуация. Ведь любая паника всегда лишь усугубляет и без того напряженное по­ложение.

Минуты через две майор, наконец, выяснил суть дела. Звонили соседи из частного дома на двух хозяев. Старик со старухой проснулись оттого, что услышали звуки, похожие на выст­релы. Потом за стенкой начался шум, какая-то возня, крик ребенка. Они позвонили в РОВД.

Ребров напряг память. Названный адрес показался ему знакомым. И тут он вспом­нил... Ну, конечно, когда Ребров был еще оперативником, его пути-дорожки пересека­лись с хозяином этого дома. Неплохой му­жик, в те времена дружинник, он помог опе­рам задержать матерого уголовника. Сейчас стал частным предпринимателем. Прожива­ет с женой, сыном лет десяти и пожилой ма­терью. Торгует вместе с женой на вещевом рынке. Живут ни бедно, ни богато. Зарабатывают свою копейку. Мужик не пьет, не курит. Что-то со здоровьем у него, язва, что ли... Нет, если бы и были пьяные разборки, то только не в этом доме.

Ребров насторожился. Смутное, необъяс­нимое чувство беспокойства нарастало, словно снежный ком. «Нет, что-то здесь не так, что-то там случилось действительно се­рьезное. Надо срочно вызвать опергруппу. Стоп...» Опергруппа уехала на другой конец района. Ребров прикинул — пока он им со­общит, пока они приедут, может быть слиш­ком поздно. Слишком!!! Ребров и сам не знал, почему был так уверен в том, что опе­ративники не успеют. Он чувствовал на каком-то подсознательном уровне, что необходимо дейст­вовать сейчас и быстро. Майор вскочил с места и бросился в соседнюю комнату за курткой.



  • Кого еще нелегкая... — Чмиль не успел договорить, его перебил Ребров, остановив­шийся на полпути.

  • Так, Чмиль, срочно сообщи опергруппе записанный адрес. Пусть немедленно выез­жают как только смогут!

Ощутив всю серьезность ситуации, Чмиль спросил:

  • Да что случилось?

  • Бабка слышала выстрелы. За стенкой, похоже, борьба... Этот дом в двух кварталах отсюда... Не желаешь освежиться пробеж­кой? — попытался более-менее спокойно про­изнести Ребров, но это ему плохо удавалось.

  • Да всегда пожалуйста, — сказал расте­рянно Чмиль, пожимая плечами. — А РОВД?

В это время в дежурную часть вошел сер­жант.

— Ну и хороши у вас шутки по ночам! — произнес, смеясь, Костюшкин, приняв всю эту сцену за розыгрыш.



  • Так, Костюшкин, остаешься на телефоне. Чмиль, звони операм!

Ребров поспешил за одеждой. Чмиль стал связываться с дежурной опергруппой.

  • А что случилось? — всполошился Кос­тюшкин.

  • В милиции же не всегда спят по ночам, иногда там еще и работают, — съязвил стар­лей. — Чё уставился? Выполняй приказ!

Он связался с опергруппой и объяснил ситу­ацию.

  • Я что, один здесь останусь?! — наконец-то дошло до Костюшкина, и глаза его округли­лись. — Это не положено!

  • Ну почему же один? Вон сколько у тебя собеседников! — зло кивнул Чмиль на «обезь­янник», накидывая куртку. — Один другого лучше.

  • Это по уставу не положено! — пытал­ся в истерике прикрыть свой страх Костюшкин.

  • Слушай, ты, хлюпик! — Чмиль схватил сержанта за грудки и хорошенько встрях­нул. — Заладил: «Не положено, не положено». Считай, чрезвычайная ситуация. Ты понял?! Мы с Ребровым сейчас вернемся. Посидишь, ничего с тобой не случится. Ты что боишься как баба?!

Последняя фраза подействовала на Кос­тюшкина отрезвляюще. В это время появился одетый Ребров.

— Так, пошли, — скомандовал он, проверяя на ходу табельное оружие. — Костюшкин, за­крой за нами.



  • Может мне начальству позвонить, если чрезвычайная ситуация? — в растерянности пробормотал сержант.

  • Я тебе позвоню! — пригрозил Чмиль. — Чего людей зря беспокоить в пол­четвертого утра? Может там все в порядке, люди ослышались... Мы глянем и вернемся. Все ясно?!

  • Все, — обреченно пробормотал Кос­тюшкин.

  • Не слышу?

  • Так точно, — отрапортовал тот.

  • Во, другое дело, — удовлетворенно за­явил Чмиль.

  • Да брось ты ерундой заниматься! Пошли быстрей, — поторопил старшего лейтенанта Ребров.

* * *


На улице было довольно холодно. Дул ко­лючий северный ветер. Землю слегка примо­розило. Вокруг ни души. Ребров и Чмиль бе­жали по спящему кварталу серых девятиэта­жек. Их топот гулко расходился по округе, однако вряд ли кто его слышал. В окнах дав­но уже был погашен свет, и население мирно дремало в предрассветный час в теплых по­стелях, наслаждаясь картинкой сладких сно­видений.

Чмиль мчался впереди и еще умудрялся вес­ти беседу с майором.



  • Да не переживай ты так! Может, бабке этой послышалось. Или молодежь гуляет, пе­тарды запустили. Я ж сам молодой был, через это прошел.

  • Угу.., тоже мне... «старик» нашелся, — с одышкой произнес майор.

Ребров несколько поотстал. Он старался бе­жать быстро, насколько это было возможным. Тело развалива­лось на части от жуткой боли, и каждая встряс­ка отдавала обжигающей резью в печени. Ноги казались ватными. В ушах стоял гул. В голо­ве — какой-то туман. И все же Ребров продол­жал этот трудный для себя бег как будто преодолевал не два квартала, а дистанцию, равную его жизни.

Чмиль оглянулся. Глядя на Реброва, сколько усилий прилагал этот человек, чтобы преодолеть данную дистанцию, сердце его сжалось. Стар­лей сбавил ход и побежал рядом с майором.



  • Слушай, чего мы летим как на пожар?! Давай пешком пройдемся. Там, может, баб­ке кошмар приснился, а мы, как идиоты, в полчетвертого утра к ней на свидание не­семся! — и шутливым тоном добавил: — Чё мы с тобой, геронтофилы какие-нибудь, что ли? Я, лично, традиционной сексуальной ориентации.

  • Вперед!.. — прохрипел Ребров.

— Вперед так вперед... Я ж не возражаю, — и не без иронии в голосе Чмиль продолжал: — Эх, так уж и быть! Говорят же, в жизни все надо попробовать... Слушай, а может, я один к этой бабке сбегаю? Разузнаю чё да как. А ты в райотделе подождешь, пока мы с ней отношения выясним...

— Не все ж... коту... масленица... — попытался так же шуткой ответить Ребров, задыхаясь от быстрого бега.

Наконец, квартал девятиэтажек остался по­зади. Начались запутанные лабиринты частно­го сектора.


  • Ты куда, Чмиль? — окликнул старлея Ре­бров.

  • Так улица в той стороне! — кивнул тот.

  • Нет... туда, — махнул майор и побежал первым, показывая дорогу.

Разбуженные от топота ног собаки подня­ли неугомонный лай по всей округе. Вот уже и нужная улица, необходимый последний уг­ловой дом, расположенный на перекрестке дорог. Ребров подбежал к калитке и, остано­вившись, почти повис на ней, пытаясь отды­шаться. Чмиль тоже сложился пополам, опи­раясь руками в колени и восстанавливая ды­хание.

— За тобой... прямо не угнаться, — произнес он, тяжело дыша.

Чмиль поднял глаза на подозрительно за­тихшего майора. Ребров стоял как вкопан­ный, затаив дыхание и уставившись куда-то во двор. И если бы он не поднял руку, по­казывая жестом «Внимание!», Чмиль бы по­думал, что тот умер. В боковом и переднем окнах дома, очевидно одной и той же ком­наты горел свет. За шторкой мелькали чьи-то тени.

Ребров тихо открыл калитку и вместе с Чмилем вошел во двор. Недалеко лежала мертвая собака в небольшой темной лужице. Чмиль присел на корточки и попробовал пальцем липкую жидкость. «Кровь», — утвердительно кивнул он.

— Зайди слева, — шепнул майор, указывая на боковое окно.

Чмиль вновь кивнул. Пригибаясь, коротки­ми перебежками вдоль хозпристроек, он в два счета достиг заборчика, отделявшего двор от небольшого цветника возле дома, куда выхо­дило боковое окно. Несмотря на свою внуши­тельную фигуру, старший лейтенант почти бесшумно сиганул через забор и скрылся в темноте.

Ребров вытер пот со лба. Достал из кобу­ры пистолет, снял с предохранителя и подо­шел к двери. Сердце стучало в груди, гулко отзываясь во всем теле. Дыхание было уча­щенным. Руки дрожали от быстрого бега и сильного перенапряжения. В горле пере­сохло. Он взялся за ручку двери и слегка по­тянул ее на себя. Та легко поддалась — дверь оказалась незапертой. Ребров как можно ак­куратнее приоткрыл ее и тихо вошел в дом. Продвигаясь в темноте практически на ощупь, он наткнулся на что-то мягкое и ос­торожно присел. В слабом луче света, про­бивающегося из-под двери следующей ком­наты, он разглядел руку пожилой женщины. Прощупал пульс. Он отсутствовал, однако тело было еще теплым. «Очевидно, женщи­на приняла первый удар на себя, — про­мелькнуло в голове Реброва. — Причем совсем недавно...» Майор переступил через труп, крепче сжимая рукоять пистолета, и стал бесшумно продвигаться в сторону по­лоски света.

Дойдя до следующей двери, он снова мед­ленно приоткрыл ее на себя. Эта комната была проходной. Слева, в соседнем помеще­нии, горел свет. Именно оттуда доносился детский плач. Мужские голоса грубо требо­вали деньги. Слышались приглушенные уда­ры и стон. Ребров присел у дверного проема и осторожно выглянул. Двое вооруженных бандитов в черных масках избивали связан­ного, лежащего на полу хозяина дома, тре­буя указать место, где лежат деньги. У одно­го из них висел через плечо автомат, другой сжимал в руке пистолет. Третий налетчик стоял слева с топором и наблюдал за дейст­виями своих подельников. За ним находил­ся мальчик, привязанный к батарее сбоку от окна. Он жалобно плакал, зажмурив от стра­ха глаза. Справа на диване лежала женщи­на, связанная бельевой веревкой, с кляпом во рту.

Ребров лихорадочно пытался сообразить, как действовать дальше. Но тут один из налет­чиков, что был с автоматом, схватил хозяина за волосы и, тыча пальцем в ребенка, крикнул: «Ну, сука, смотри!» Он кивнул своему подель­нику. И тот замахнулся топором над хрупким тельцем ребёнка. Мальчик оглушительно заверещал...

Реброва точно разрядило. Не раздумывая, он рванул с места, выкрикивая какие-то стандартные фразы и не слыша даже собст­венного голоса. Единственная мысль, кото­рая неистово пульсировала в его голове, — любой ценой спасти ребенка. В это мгнове­ние он почувствовал, словно какой-то яр­кий, обжигающий луч пронзил его сзади в области затылка. Он точно взорвался в его теле, порождая множество мурашек, как после мощного разряда электрического то­ка. С этого момента для Реброва из­менилась вся картина восприятия. Мысли исчезли. Наступила ясность и абсо­лютный покой. Время точно замедли­ло ход.

Он увидел направленное на себя дуло писто­лета, но страх отсутствовал. Была лишь ясность и холодный расчет. Зрение необычно сконцентрировалось и отчетливо зафиксиро­вало, как пуля вылетела из ствола бандита. Ребров машинально отклонил голову, увернув­шись от траектории полета пули. И только по­том увидел огонь, вылетающий из черного круглого отверстия.

Взгляд упал на правое плечо противника. Странно, но Ребров не видел ни одежды, ни даже кожи, а лишь разрывающийся от пули, плечевой сустав. Он машинально нажал на курок. И в следующее мгновение пуля пронзила противника точно в заданную глазами цель. Действуя почти автоматичес­ки, Ребров подлетел в невероятном для его возраста прыжке к бандиту с топором и вре­зал ему в грудь левой ногой так, словно всю жизнь только и занимался восточными еди­ноборствами. Тот с силой ударился об стену. Потом, как мячик отскочил от нее, рухнув на пол и выронив из рук топор.

Ребров слегка повернул голову вправо. Тре­тий налетчик, выпустив волосы мужчины, уже приподнимался, направляя на майора ствол автомата. Ребров действовал быстро, легко и слаженно, как будто годами нараба­тывал до автоматизма эти движения. Правой ногой он отбил в сторону и вниз оружие, при­жав его ногой к полу. Продолжая движение, полуприсев, с разворота нанес всем корпусом мощный удар левым локтем за ухо бандиту. Тот свалился без чувств, упав прямо на хозяина. Ребров переложил пистолет в ле­вую руку, а правой стал поднимать автомат. В это мгновение он зафиксировал боковым зрением нечто странное.

Майор повернул голову. В глубине проходной комнаты возле дверного проема, где еще се­кунду назад стоял сам, он увидел прозрачный сияющий силуэт. Его черты становились все четче и яснее, и, наконец, проявился облик прекрасного лица. Его взор беспрепятственно проникал в душу, озаряя своим светом самые потаенные ее глубины. Ребров чувствовал, что не сможет выдержать силу этого взгляда, но и оторваться от его восхитительно приятно­го и доброго притяжения, радующего сердце, было невозможно.

Однако через секунду, к несказанному изумлению Реброва, его периферийное зрение сработало так, словно он смотрел в упор на происходящие сбоку события. Ребров раз­глядел в мельчайших подробностях, как раз­летается на множество осколков стекло, как в комнату влетает кусок бревна, выбивая ра­му, а следом вламывается мощная фигура старшего лейтенанта Чмиля. Удивившись та­кому необычному свойству зрения, майор с трудом оторвал взгляд от сияющего лика и посмотрел на окно, которое, как ни стран­но, оказалось целым. Но в ту же секунду стекло вдребезги разбилось, и картинка, за­печатленная мозгом Реброва, точь-в-точь повторилась наяву. Чмиль влетел в комнату как ураган. Но, увидев живого и невредимо­го майора, а также лежащих вокруг него пре­ступников, он остановился, слегка опешив. Быстро выйдя из своего оцепенения, стар­ший лейтенант принялся связывать руки бандитам.

Ребров сохранял все то же состояние абсо­лютного спокойствия. Он вновь глянул в сто­рону проходной комнаты, которая больше все­го привлекала его взор. Но комната была уже пуста, зияя своей поглощающей тьмой. Лишь легкий рассеивающий свет плавно удалялся, отсвечи­вая из коридора. Ребров, не раздумывая, дви­нулся за ним.

С каждым шагом мир все сильнее менял свои очертания. Чем дальше удалялся от яр­кого света Ребров, тем больше фокусирова­лось и сжималось пространство вокруг него. Войдя во тьму коридора, он точно погрузился в медленно вращающийся тоннель. Круглые «стены» и «пол» находились в каком-то аморфном состоянии. Вернее, «стены» и «пол» были понятиями из прошлого Реброва. Сей­час он видел нечто вроде различных по кон­фигурации и тусклому свету скоплений ато­мов и молекул, которые словно живые изме­няли свою форму, повторяя отпечаток его шага. Рука Реброва свободно проникала в «стенки» этой массы. Хотя и рука стала во­все не рукой, а каким-то струившимся пото­ком разноцветных энергий, заключенных в оболочку таких же мельчайших частиц, как у «стены» и у «пола».

Впереди он увидел необычно сгруппиро­ванные атомы и молекулы вперемешку с рас­сеивающим светом угасающих энергий. «Ста­рушка», — мелькнуло у него в голове. Легкое свечение окру­жало тело. В области головы, в самом центре, пульсировала золотисто-красноватым светом маленькая студенистая масса. Над телом завис небольшой ослепительно яркий сгусток. Ка­ким-то образом Ребров понимал, что этот сгу­сток энергий и пульсирующий студенистый комок — одно целое, составляющее суть чело­века, пребывающего в телесной оболочке. Ему показалось, что столь маленькое сияю­щее Нечто — самое что ни на есть живое, из­вечное существо. Он почувствовал на себе его невидимый взгляд, напряжение и какую-то щемящую душу тоску. И он понял его, понял без слов. «Живы все, живы», — мыс­ленно произнес майор. Существо точно восприняло его мысли. Оно засияло мягкими, невероятно теплыми переливами, дублируя эти оттенки на студенистом комочке и оставляя в душе Реброва аналогичное успокаивающе-умиротворяющее ощущение. И тут Реброва озарило. Он ясно понял — смерти, как таковой, не су­ществует!

Это открытие поразило его, распахнув двери в неведомый доселе более чем реальный мир, мир вечности, наполняя жизнь совер­шенно новым смыслом существования. Очутившись на ули­це, Ребров попал вроде бы в знакомый, но в то же время совершенно другой мир. Потоки за­ряженных частиц омывали его тело порывом вполне ощутимой живой силы под человечес­ким названием «ветер». Эти частицы прони­кали в телесную оболочку и насыщали другие частицы своей энергией, которые по цепоч­ке передавали свою силу остальным, порож­дая ощущение бодрости и свежести во всем организме.

Мир был отнюдь не в темных тонах. Он иг­рал причудливым светом жизни, которого Реб­ров раньше абсолютно не замечал. Все вокруг сияло разноцветными красками. И не было здесь разделения на живые и неживые объек­ты. Все по-своему было живое: перемещалось, соединялось, получая неповторимую гамму пе­реливов, разъединялось на отдельные пульси­рующие оттенки, необычно преобразовывало свои состояния...

Потрясенный увиденным, Ребров присел на краешек крыльца. И только сейчас заметил, что видеть стал каким-то необычным способом, точно хамелеон. Его зрительный кругозор значительно расширился. Он созер­цал, не поворачивая головы, практически все, что находилось вверху, внизу, сзади, с бо­ков. Лишь небольшая полоска сзади внизу оставалась невидимой. Для обозрения этого участка пространства необходимо было слег­ка повернуть голову. Ребров не мог понять, что случилось с его зрением. Он закрыл гла­за, прикрыв их рукой. Однако, несмотря на то что веки оставались сомкнутыми, Ребров, как ни странно, видел собственную руку, свои пальцы, наложенные на веки. Более то­го, он видел все, что происходило вокруг него, словно и не было вовсе никакой пре­грады.

Ребров в шоке отнял руку от лица и посмо­трел на нее. Но тут он открыл другие удиви­тельные способности своего зрения. Чем сильнее сосредоточивал внимание на кончике пальца, тем глубже проникал его взор, увеличивая видимый объем во много раз, как под увеличительным стеклом. Хотя в это же время Ребров чувствовал, что удер­живает руку на том же расстоянии от глаз. Он увидел до мельчайших подробностей узорчатый рисунок своих пальцев в виде причудливых лабиринтов. Они напоминали петляющую местность, изрезанную неров­ными канавами и плоскими холмами. Под этим загадочным рельефом скрывался другой невидимый мир. Розовая масса окутывала разветвленные устья гибких синева­тых трубок. Они интенсивно пульсировали, толкая по своим замысловатым ходам под огромным внутренним давлением бурные потоки красной жидкости. Но и в этом, не­вероятно живом мире существовал еще более утонченный мир. От такого углубленного со­средоточения Реброва даже немного затош­нило. Он машинально оторвал свой взгляд от пальца, и зрение вновь стало расфокуси­рованным, возвращая его палец в пределы привычных форм.

Пытаясь прийти немного в себя, Ребров сместил свое внимание на звуки. Но и здесь столкнулся с уникальным явлением. Он не слышал звуки как обычно, а реально ощущал их всем телом. С нескрываемым любопытст­вом майор стал исследовать новые возможно­сти своего организма. Сначала он почувство­вал лай собак. Эти волны были точно живой, самостоятельной силой, с собственным запа­сом энергии. Рождаясь и проходя очень ко­роткий жизненный путь, они своими колеба­ниями изменяли окружающее пространство. Ребров ощущал, как упругие волны ударяют­ся о его тело, будто накатившиеся одна за другой волны морского простора, как они омывают его, словно стремительное течение подводный камень. Он почувствовал другие, более тонкие шумы и жизненную силу этих энергий.

Ребров с увлечением стал сосредоточивать­ся на разных ощущениях. И здесь ему открылась совершенно потрясающая картина ми­роздания. Все эти красочные оттенки окру­жающего пространства оказались не чем иным, как различными энергиями разнооб­разных волн. Более того, все живые и нежи­вые объекты представляли собой именно энергетические частицы, порождающие спе­цифические волны. Впечатляло их многооб­разие и взаимодействие. Волны были носите­лями разной силы и энергии, двигались со своими индивидуальными скоростями, усили­вали друг друга, встречаясь в пространстве, отражались, поглощались, превращаясь в дру­гую энергию. Наблюдая за всем этим велико­лепием, Ребров неожиданно сделал для себя еще одно потрясающее открытие: эта жизнь не прекращалась! В ней не существовало по­нятия «смерти». Энергии, которые и состав­ляли суть жизни, лишь переходили из одного состояния в другое, меняя формы. Они суще­ствовали вечно!

От таких открытий у Реброва захватило дух. Бурным потоком нахлынула небывалая ра­дость, безграничная любовь ко всему сущему. Хотелось обнять душой весь мир и целиком раствориться в его поразительной гармонии. От охватившего его вдохновения Ребров восхищенно посмотрел на огромное пространство ночного неба, сверкавшего осле­пительными звездами. Он ощутил доносивши­еся оттуда шумы, которых раньше никогда не слышал. Вернее, это были даже не шумы, а ка­кая-то симфония, которая то складывала все звуки в прелестную мелодию, то услаждала слух отдельным звучанием великолепного со­ло. Эта музыка зачаровывала своими нежными переливами, своей необычной внутренней красотой.

Ребров наслаждался гармоничным звуча­нием Космоса. Он явно ощущал какую-то вну­треннюю неразрывную связь между собой и всем этим изумительным мирозданием. Было такое чувство, что он точно знал, где и что находится: где раскаленная звезда, где планета, где про­сто свет от давно видоизмененной энергии угасшей формы. А в некоторых темных мес­тах Космоса явно ощутил существова­ние невидимых глазу галактик и их планет с вполне реальным, схожим прототипом жизни. Ребров почувствовал не просто еди­нение с Космосом, а какую-то необъясни­мую связь каждого атома его тела с каждым электроном небесных тел. На неведомом уровне своего сознания он понимал, что ес­ли еще немного побудет в этом потрясаю­щем состоянии глубинного проникновения в тайны мироздания, то ему откроется нечто запредельное. Но в это мгновение ему стало по-настоящему дурно. Казалось — еще чуть-чуть и он потеряет созна­ние. Ребров опустил взгляд на землю, пыта­ясь прийти в себя.

Подъехала опергруппа. В дверях стали сно­вать туда-сюда люди. В ноздри Реброва остро ударил запах крови, пороха, бензина, смеси мужских парфюмов с едким запахом дежурной части и еще дюжина каких-то специфиче­ских запахов здешнего дома. Подъехали ма­шины из прокуратуры, ОБОПа, «скорой по­мощи». Во дворе началось интенсивное дви­жение.

Ребров отрешенно наблюдал за суетящи­мися людьми. Они были похожи на мощные источники исходящих от них различных волн. Своими энергетическими колебаниями эти волны быстро заполняли пространство вокруг дома. Майор впервые увидел, что че­ловек занимает гораздо больший объем, не­жели он себе представлял. С виду тело напо­минало рой очень мелких пчел, двигающих­ся разными группами в своих направлениях. Этот рой атомов и молекул вперемешку с внутренними энергиями был окружен плот­ным туманом сантиметров на двадцать. А сверху его на полметра покрывало необыч­ное свечение. И весь этот кокон интенсивно излучал какие-то энергии, которые и запол­няли окружающее пространство с невероят­ной быстротой.

Реброва похлопывали по плечу, что-то спра­шивали, он что-то отвечал, не отвлекая внут­реннего взора от созерцания происходящего процесса. Подошел доктор, стал интересовать­ся, не ранен ли он. И тут майор обернулся и обратил внимание на этого человека. Он по­нял вопрос гораздо быстрей, чем тот успел произнести его до конца. Но одновременно Ребров воспринял и другие, более сильные мысленные волны, словно в докторе говорили разные люди о совершенно противоречивых вещах с явным перевесом негатива. Причем майор настолько явно чувствовал мысли вра­ча, как будто все это происходило в его собст­венном мозгу.

Наконец суета сует закончилась. По распоряжению начальства Реброва отправили домой. Он сел в мили­цейский «бобик» вместе с другими сотрудниками, которые вызвались его сопроводить. Едва взревел мотор, майор переключился на другое восприятие. Его внимание привлек ра­ботающий двигатель. Как ни странно, но Ре­бров узрел то, что происходило внутри. Он ясно видел, как вспрыскивается переливаю­щийся разными оттенками бензин и смеши­вается с воздухом. Как искра воспламеняет эту смесь, как происходит взрыв. Сила взры­ва отталкивает поршень. Этот поршень пе­редает энергию на коленчатый вал. Через коленвал она уходит на колеса. И колеса вра­щаются, цепляясь за асфальт. И вроде бы преобразующаяся энергия, движущая их, должна приближать Реброва к дому. Но, как ни странно, вместо этого он почему-то ощу­тил, что дом приближается к нему.

Майор смотрел на весь этот загадочный мир с нескрываемым удивлением. Он точно раздво­ился. С одной стороны, это было для него в но­винку. А с другой стороны, он чувствовал, что все это когда-то уже видел: и Космос, и атомы, и волны. Он знал этот мир!!!

Из предосторожности Ребров не стал ничего сообщать коллегам о своих потрясающих ощущениях, дабы не прослыть сумасшедшим. Хотя, гля­дя на всю эту реальную окружающую кра­соту изменившегося мира, он осознавал на каком-то глубинном уровне, что безумен как раз людской мир со всей его эмоцио­нальной грязью и потребностями живот­ного.

Добравшись до дома, Ребров тихонько во­шел в квартиру, чтобы не разбудить близких. Он даже не стал включать свет, поскольку пре­красно видел в темноте. По сути и не было темноты как таковой. Мир переливался разно­образной световой гаммой. Каждый шаг майо­ра и прикосновение к чему-либо порождало новый всплеск волновых колебаний и их взаи­модействие.

Ребров постелил себе на диване и улегся. Вернее сказать, погрузился как начинка в слоеный пирог в такую же необычную сре­ду атомов и молекул, движущихся по разным траекториям. Он ощутил блаженное состоя­ние расслабления и попытался закрыть глаза. Однако, даже прикрыв веки, по-прежнему видел все ту же объемную картинку помеще­ния со всем его жизненным движением «не­движимого имущества». Ребров усмехнулся про себя: «Как же теперь спать-то?» Не пред­ставляя как быть, он стал рассматривать эту чудную самостоятельную жизнь его кварти­ры. Потом в голове сами собой стали прокру­чиваться в обратном порядке все события прошедшей ночи. И когда мысль дошла до потрясающего проницательного взгляда светлого лика, перед глазами Реброва вспыхнула яркая ослепительная вспышка и он прова­лился в глубокий сон.


* * *

Майор проснулся, когда на улице был уже полдень. Зрение стало обычным, как и прежде. Однако Ребров чувствовал себя совершенно другим человеком, точно внутри него произо­шел глобальный позитивный переворот. Тело, как ни странно, вообще не болело. Наоборот, оно было полно сил, словно к нему вернулась вторая молодость. Весь организм стал легким и подтянутым.

Дома никого не было. Дочь ушла в ин­ститут, жена, очевидно, на рынок. Ребров, насвистывая веселую мелодию, сделал за­рядку, чего давно уже не делал. Потягал за­пылившиеся гантели. И в бодром настрое­нии отправился в душ. Помывшись, он при­вычным движением выдавил из тюбика крем для бритья и стал наносить его помаз­ком на двухдневную щетину, не переставая напевать себе под нос. И тут, взглянув на себя в зеркало, Ребров замер. Его волосы, пятнадцать лет назад начавшие седеть, пре­вратились в темно-коричневые. Мелкая сет­ка морщин на лице пропала. Исчезли меш­ки под глазами и желтизна кожи. Лицо ка­ким-то непонятным образом восстановило свой естественный здоровый цвет. Но самое главное — глаза. Они стали не только на­сыщенно-карими, но и отражали такую си­лу и блеск, какие были не свойственны Реброву даже в молодости. Майор присел на краешек ванны. А затем снова вскочил, вглядываясь в собственное отражение. Он пытался осмыслить: какие метаморфозы произошли с его организмом? Но потом перестал себя мучить подобными «пустяками». Ведь это было всего лишь тело.

Закончив утренние процедуры, Ребров по­шел на кухню. Заварил себе, как обычно, чай. Сделав глоток, он впервые, как ни странно, по­чувствовал настоящий аромат и вкус этой на­сыщенной воды. В нем проснулся здоровый аппетит. Пошарив в почти пустом холодильни­ке, он вытащил остатки продуктов и, сотворив из них бутерброды, с удовольст­вием стал их есть. Впервые за многие годы Ре­бров с наслаждением позавтракал. Напевая все ту же веселую мелодию, он оделся и отправил­ся в РОВД отписываться за свой «несанкцио­нированный героизм».

Ступая привычной дорогой, которой ходил уже столько лет, Ребров все больше убеждался в том, что вокруг него, оказывается, сущест­вует потрясающий мир, и он сам — частица этого природного чуда. Ребров шел и не чув­ствовал веса собственного тела. Краски стали намного ярче, насыщеннее, точно с глаз спа­ла некая мутная пелена. Он видел подлин­ную, живую, окружающую красоту. Слышал, как в действительности поют птицы. Даже в чириканье воробьев уловил некий незатей­ливый спор. Он стал понимать этот мир на каком-то невербальном уровне.

Ребров подошел к остановке. Дожидаясь автобуса, он впервые за многие годы обра­тил внимание на кору дерева, находящегося неподалеку. Тонкие изящные изгибы чередо­вались с толстыми выпуклыми частями, за­вораживающе играя светотенью каждой про­жилки. А все вместе выглядело великолеп­ным загадочным рисунком, похожим на таинственный лабиринт, прочерченный не­видимой рукой от корней до самой верхуш­ки. Целая жизнь внутри, целая судьба сна­ружи... Сколько всяких событий произошло возле этого дерева и благодаря ему у других существ...

Майор подумал: «Да, каждому определено свое место в этой жизни. И каждый в этой жиз­ни — многократно судьбоносный элемент... Странно... Поразительно... Почему же эти тай­ны бытия открылись именно мне?» Этот во­прос не выходил у него из головы.

В это время подъехал автобус, и перед ним распахнулись двери. «Докажи» — услышал Ре­бров позади себя неестественно громкий, за­дорный девичий голос. Майор оглянулся, по­чему-то подумав, что это адресовано именно ему. Но, увидев обнимающуюся молодую пару, которая, не обращая ни на кого внимания, на­слаждалась своим счастьем, слегка смутился и вошел в автобус.

Ребров с трудом протиснулся внутрь, чтобы не заслонять другим проход к выходу, и встал возле сидящих старушек, мирно болтающих друг с другом. В голове эхом повторялось слово незнакомой девушки. И тут одна из старушек с такой же необычной интонацией, как показа­лось Реброву, произнесла между разговором фразу: «Богу, что...» Майора несколько удиви­ли эти совпадающие звуковые частоты. Слова запали в душу. Сколько он потом ни прислу­шивался к их разговору, больше ничего подоб­ного так и не услышал.

Ребров озадаченно вышел на своей оста­новке. В голове сами собой складывались слова, произнесенные разными людьми: «До­кажи Богу, что...» Проходя мимо театра, май­ор привычно скользнул глазами по афишам и тут же вновь возвратился к ним. Среди всей галиматьи слов необычно была написана фраза «ты Человек». Ребров для эксперимен­та отвернулся. Потом снова взглянул на пе­стрящую рубрику афиши. И снова его взгляд сразу безошибочно попал на эти слова, точ­но сейчас это была для Реброва самая важ­ная информация. Он встряхнул головой, слегка опешив от своих открытий, и продол­жил свой путь.

До РОВД оставалось совсем немного, бук­вально двести метров. Дорога пролегала через парк. Ребров шел не спеша, прогулочным ша­гом, раздумывая над необычной составленной фразой. «Докажи Богу, что ты Человек... Дока­жи Богу, что ты Человек», — прокручивалось в его голове. Неожиданно где-то совсем рядом звонкий детский голосок громко произнес: «...и Бог поверит в тебя». Майор вздрогнул и от удивления даже обернулся.


  • Правильно, бабуль? — счастливо улыба­ясь, лепетал пятилетний малыш, теребя за руку свою пожилую бабушку, сидящую на лавочке.

  • Правильно, правильно, мой хороший, — ответила умиленная старушка и поцеловала внука в лоб.

Эта сцена и главное эти слова просто по­трясли Реброва до глубины души. В голове моментально сложилось готовое предложе­ние: «Докажи Богу, что ты Человек, и Бог по­верит в тебя». Нечто Сущее общалось с ним, как вполне реальное живое существо. Оно да­вало в знаках ответ на волнующий его вопрос. Неожиданно Реброва осенило. Это же было всегда! Это Сущее не появилось из ниоткуда и никуда не исчезало, оно постоянно присут­ствовало рядом с ним в течение всей его жиз­ни. Только он, словно слепец, не замечал та­кой поддержки, этих знаков, которыми щедро осыпала его Судьба. Как же все просто, мудро и ясно... «Докажи Богу, что ты Человек, и Бог поверит в тебя...»
* * *

Ребров зашел в райотдел и удивился сам се­бе, своим новым открытиям и наблюдениям. Люди, говоря о его вчерашних действиях, словно примеряли это «покрывало» на себя. Одни смотрели на все сквозь пелену зависти. Другие гордились за себя, что работают с человеком, который всегда придет на помощь. Третьи радовались за показатели и за ту награду, ко­торая их ожидает за такого подчиненного. Четвертые тайно посмеивались, считая его «простофилей» и «дурачком», добровольно «подставившим свою задницу под пули ради семьи какого-то торгаша». И лишь единицы, его настоящие друзья, искренне были просто рады, что все обошлось и их друг остался жив и невредим. Ребров точно чувствовал людей изнутри. Каким-то непонятным образом он ощущал, что на самом деле они думают. Ока­зывается, из ста процентов всех высказанных поздравительных слов лишь десять соответст­вовали искренним чистым помыслам. Ос­тальные девяносто процентов — точно от лу­кавого. Эх, люди, люди... Однако Реброва это обстоятельство, вместо то­го чтобы разозлить, изрядно рассмешило. Ведь каждый из сотрудников на­ивно полагал, что он один такой тайнодум своего «великого величества Мнения». Но в этом-то Ребров и узрел глобальный об­ман, поскольку вокруг находились такие же штампованные клоны легиона Эго, и мало кто из них был действительно по-настоящему индивидуален в блеске истины своего душев­ного мира.

Ребров взглянул на жизнь будто под другим углом зрения. Проходя мимо «обезьянника», он подумал: а чем отличались по внутренней сути сотрудники от задержанных? Ничем, та­кие же люди. Раньше задержанные являлись для Реброва потенциальными преступника­ми, грязью людского общества. Сейчас он впервые смотрел на них человеческими глаза­ми. Это были те же люди, со своей душой, внутренним миром, своими хорошими и плохими мыслями, недостатками, слабостями. И внешнее отличие было всего лишь в том, что однажды они поддались на провокацию своего Негатива, не замедлившего поглотить их порожденными обстоятельствами. Но от этого ведь никто по большому счету не застра­хован, в том числе и сотрудники, поскольку данная проблема является поприщем внутреннего гло­бального сражения между силами добра и зла в каждом человеке.

Удивительно, но люди с крайне злобным складом ума в этот день как-то сторонились Реброва, как будто боялись выбелиться чем-то светлым и добрым и пошатнуть свою избран­ную некогда позицию. Но таких внутренних злыдней выявилось в стенах РОВД немного, впрочем как и искренне добрых. В основном люди показались Реброву стоящими на погра­ничной полосе между добром и злом. Куда их прельстит мысль, туда и клонило, словно пья­ных штормило то в одну крайность, то в дру­гую. Но они упорно карабкались на нейтраль­ную полосу, будто боялись потерять из виду этот важный для них жизненный ориентир. Но люди не видели одного — объемной карти­ны, всего того, что сразу бросилось в глаза Реброву. Ползали-то они по кругу.

Майор засел в дежурке писать рапорт, но его постоянно отвлекали поздравлениями, так что отписывался он практически до вече­ра. То один заглянет поговорить по душам, то другой... Люди словно не могли с ним на­говориться. Они рассказывали разные жизненные случаи, анекдоты, всякие пустяки, лишь бы растянуть время и задержаться возле Реброва подольше. К вечеру, когда ушло начальство, в дежурке вообще собралась боль­шая гогочущая компания. И если раньше сотрудники бежали после работы поскорее домой, то сегодня никто и не думал расхо­диться. Все смеялись, шутили, подбадривали майора, «благословляя» на новые подвиги. Люди заражали друг друга веселым смехом, отдыхая душой. Но, пожалуй, самым неверо­ятным было то, что никто в этот вечер не только не пил, но даже и не вспомнил о вод­ке. Как говорится, когда поет душа, тело все­цело наслаждается.

Домой Ребров пришел далеко за полночь. Даже ложась спать, он никак не мог отойти от своих впечатлений насыщенного дня. Мир менялся вокруг него с поразительной быстро­той. И он менялся вместе с ним, хотя и не ус­певал все осмыслить до конца и объяснить привычной логикой. Теперь он просто дове­рял своей интуиции. Ребров был уверен — она знала о мире практически всё. Сегодня, когда он писал рапорт, интуиция подсказала ему, что это будут последние его отчетные бумаги в РОВД, хотя логика утверждала скорее обрат­ное. «Ну что ж, — подумал он про себя, — по­живем — увидим».


* * *

На следующий день Ребров должен был идти к своему другу-врачу на очередной ос­мотр. Он чувствовал себя вполне здоровым. Но остатки старого сознания требовали до­казательств, каких-то подтверждений то­го, что его тело действительно в полном по­рядке.

Увидев посвежевшего, резко изменившего­ся майора, друг несказанно удивился. Он ос­мотрел его, пропальпировал печень, измерил давление... И в растерянности пожал плечами. Не веря собственным глазам, врач направил Реброва на повторные анализы. Попросил сделать УЗИ и часика два погулять.

Все эти два часа майор волновался, как сту­дент на экзамене. Вернее, волновалось внеш­нее, какое-то поверхностное «я», с которым было связано его старое привычное мышле­ние. Но новое большое «Я», набиравшее внут­ри него невероятную силу, от которой и исхо­дила эта самая интуиция, оставалось спокой­ным. Поэтому и Ребров, размышляя, то ходил взад и вперед, со страхом ломая голову над не­определенным будущим, то проникался таким спокойствием, перед которым любые страхи таяли, как снег под теплыми лучами яркого солнца.

Еле дождавшись назначенного срока, майор поспешил в поликлинику. Подойдя к двери врача, он в нерешительности остановился. Пе­ред глазами всплыла серая дверь того частного дома, за которой недавно ночью его ждала пу­гающая неизвестность. Но это видение дли­лось буквально секунду. Ребров на удивление легко справился со своим временным испугом. Что-то хорошее вновь охватило майора изнутри. И именно оно давало возможность увидеть мир в светлых тонах, настраивая сознание на исключительно положительную волну. Ребров уверенно открыл дверь и шагнул навстречу своей судьбе.

Его друг выглядел несколько озадаченным.

— Заходи... Только что принесли твои ре­зультаты. Присаживайся...

Некоторое время врач рассматривал бума­ги, сверяясь с прошлыми записями. Ребров сидел молча. Следуя наработанной годами привычке опера, он исподтишка наблюдал за мимикой доктора. Тот тер лоб, поправлял оч­ки, удивленно взмахивал бровями, с интере­сом что-то сравнивал. Пациент понял еще до разговора, что самое страшное для него уже позади.



  • Слушай, ничего не пойму... Вроде все нормально, все в норме... Здоров ты, паря, как бык. Ну-ка, колись, чем там лечился?

  • Да ничем, — пожал плечами Ребров и до­бавил: — Так, к знахарке одной съездил...

  • К знахарке, говоришь?! Наверное, моло­денькая да смазливая? — хмыкнул доктор. — А меня не познакомишь?

  • Пожалуйста! Вот только адрес дома оставил...

  • Если дома, не беда, я терпеливый, умею ждать... Ну, что я могу еще сказать о те­бе... — кивнул он на результаты медицинского обследования. — Как говорят в наро­де, если человек по-настоящему хочет жить, медицина здесь бессильна.

Они рассмеялись. Решив все вопросы, май­ор поспешил распрощаться.

  • Так адресок не забудь! — напомнил ему врач напоследок.

  • Постараюсь, — ответил Ребров, прекрас­но понимая, что эту просьбу ему вряд ли удаст­ся когда-нибудь исполнить.

* * *


На третьи сутки Ребров несколько адапти­ровался в новом для себя состоянии необыч­ного видения мира. Все вроде оставалось прежним, но воспринимал он все иначе. Точно сознание преодолело какую-то грань и за ней полноводной рекой бурлила жизненная сила, с помощью которой Добро и Любовь переполняли душу и изливались на мир сво­ей изумительной внутренней Свободой. Ребров больше чувствовал это состояние, чем понимал. В нем пробудилась какая-то не­утолимая жажда познания. Как будто он го­лодал веками, а сейчас перед ним распахну­лись двери в мир, полный сочных плодов. Ему хотелось все попробовать, оценить раз­нообразный вкус, цвет, их красоту, напиться из живительного источника. В общем, насы­титься вдоволь тем, чего он был так долго лишен.

Ребров искренне жалел людей, не видев­ших всего этого великолепия, существовавшего прямо у них под носом. Они, точно мумии, ходили, обмотанные в пелене каких-то нескончаемых забот. И, несмотря на то, что страдали от это­го, в действительности не желали избавиться от своих повязок, отчуждающих их от настоя­щего мира, потому что боялись потерять свои надуманные устои, раствориться в неизведан­ной среде. Но Ребров отлично понимал, что все эти страхи на самом деле — иллюзия, об­ман, порожденный для своих рабов ненасыт­ным Эго. В основном люди были лишены красоты из-за животной прихоти, ибо не ве­дали о самой главной своей силе — истинной Свободы Души.

В этот день майора вызвали в РОВД, хотя у него был выходной. Требовалось уладить кое-какие формальности по поводу того не­забываемого дежурства. Сегодня он ощущал себя как-то по-особенному. Помимо удиви­тельного состояния сознания, в котором Ре­бров пребывал уже несколько дней, он явно ощущал еще и чье-то стимулирующее при­сутствие рядом с собой. Это потрясающее ощущение силы добра, какой-то могучей, до боли родной души, вновь и вновь возвра­щало его мысленный взор к прекрасному ли­ку, запомнившемуся в ту судьбоносную ночь. Сегодня эти подсознательные чувства поче­му-то особенно усилились. Это придало Реброву необъяснимую уверенность в своем бу­дущем.

На подходе к РОВД, возле трассы, он столк­нулся нос к носу с бомжом, тем самым Вась­кой, который постоянно дежурил в их «обезь­яннике». Того, очевидно, выпустили, отметив перед начальством все свои «галочки». Увидев майора, бомж засиял в своей щербатой улыбке, словно встретил своего друга.

— Здравствуй, Ребров!

Майор улыбнулся. Впервые в жизни этот бомж произнес его фамилию полностью, с бук­вой «р».



  • Здорово, Иннокентий Петрович! Ну что, выпустили?

  • Да зачем я им теперь нужен! — махнул тот рукой. — Там появилась публика гораздо инте­ресней.

  • Понятно.

  • Сигаретки у вас не найдется? — вежливо осведомился бомж.

Ребров поискал по карманам. Вытащил пач­ку и протянул своему случайному собеседнику.

— На, держи.

Тот с подчеркнутой аккуратностью взял одну сигарету.


  • Да можешь забрать всю! Я бросил курить.

  • Благодарствую... Это хорошо, что броси­ли, — пробормотал бомж, хищно пряча пачку в замусоленный карман. — А огоньку не най­дется?

Ребров достал зажигалку и с улыбкой сказал:

  • Дарю.

  • Благодарствую, — довольным голосом произнес Иннокентий Петрович и, наигранно вздохнув, добавил: — Эх, мне бы вашу желез­ную волю...

  • Да кто ж тебе мешает ее иметь? — усмех­нулся Ребров.

  • Обстоятельства-с.

Майор с улыбкой покачал головой.

— Да, да, да, — затараторил бомж. — Не извольте-с сомневаться. Именно обстоятельства-с: отсутствие жилья, необходимых средств...



  • Ерунда! Знаешь такое выражение: «Тот, кто хочет, достигает большего, чем тот, кто может».

  • Так-то оно так... Да только поздно мне чего-то добиваться. Моя персона, знае­те ли, не востребована-с на этом празднике жизни.

  • Ну, почему же... Все могут найти место под солнцем. Было бы желание.

  • Эх, да кабы солнце лишь растило... Оно ведь еще и разлагает.

  • Да, Иннокентий Петрович, философ­ствовать ты мастак, — усмехнулся Ребров, собираясь распрощаться с этим «индиви­дуумом».

Однако бомжа точно заклинило в неудержи­мой болтовне.

  • Да я что... Была бы у меня подходящая работа... Да я бы горы свернул... Да хоть какая-нибудь крыша над головой...

  • Так устройся дворником или сторожем: и крыша, и заработок, — предложил Ребров, посматривая в сторону РОВД.

  • Ученая степень-с не позволяет спускать­ся до таких низов.

Майор с удивлением уставился на бомжа и, еле сдерживая накативший комок смеха, спросил:

  • Какая такая степень?

  • Ученая-с... Вы не ослышались... Я ведь бомжем не всю жизнь был, вот последние де­сять лет... А раньше на Севере работал. Геохимик я... Занимался изучением распределения процессов миграции химических элементов в земной коре...

Смех у Реброва мгновенно пропал, уступая место неподдельному интересу.

  • А что же ты раньше об этом молчал?

  • А-а, — махнул тот рукой. — Ка­кой смысл-то об этом рассказывать? Людей смешить? Целый кандидат и бомжует.

Реброву стало как-то не по себе. Столько лет общался с этим человеком и, по сути, совер­шенно его не знал.

— Да, да, — продолжал бомж, польщенный таким вниманием со стороны майо­ра. — Было дело... Когда-то штудировал труды Вернадского, Ферсмана, Гольдшмидта... Кандидатскую даже защитил. А тут на тебе, развал Союза! Наше объединение и закрыли. Сразу никто никому не нужен стал. Эх, думаю, куда же теперь? Вот и поехал домой. Родители у меня в селе живут, тут не­далеко. Ну, помаялся, поскитался, да и в го­род подался. У своей знакомой стал жить, вроде как в гражданском браке. Только с работой беда. Сунулся в одно место — не бе­рут. В другое — то же самое. В третьем ска­зали месяца через три подойти, может быть


освободится должность младшего научного сотрудника. Представляете, мне, кандидату наук, предлагают, как подачку, должность младшего научного сотрудника и то с при­ставкой «может быть»! — ткнул он себя в грудь. — Такая меня тогда злость взяла!.. Ну, я и послал их всех к такой-то матери. Получается, мои знания на хрен никому не нужны стали! Обиделся я на весь свет. Все эта власть виновата, развалила такую страну...

  • Подожди, подожди... У тебя же было жи­лье, документы...

  • Было да сплыло, — недовольно буркнул бомж, досадуя, что его прервали на самом лю­бимом месте. — С горя-то я к водочке малость пристрастился. И сожительница моя меня и выставила вместе с чемоданом за порог. Ну и пошло-поехало... Вещи свои пропил, доку­менты украли... Стал по вокзалам да чердакам ночевать. Сначала страшновато было, потом ничего, привык.

  • А родители живы?

  • Не знаю. Я, как в город тогда подался, больше у них и не был.

  • Почему?

  • Да неловко как-то... Уехал кандидатом, вернулся бомжем... Нет уж, пусть лучше все се­ло думает, что я остался кандидатом... Родите­ли так гордились этим... Вот такая у меня горь­кая судьбинушка... Да была бы нормальная власть, не случилось бы такого...

И дальше бомжа понесло — он перешел на оскорбительные выражения в повышенной тональности относительно «ви­новников» его жизни. Ребров тем временем погрузился в собственные думы. Этот старею­щий человек оказался практически на дне, но до сих пор жил иллюзорными амбициями прошлого. Для него важнее была не ежеднев­ная работа над собой, над своей ленью и эго­центризмом, а сохранение надуманного мифа о себе у тех людей, которым, по сути, это бы­ло не важно. Майор прекрасно понимал, что ни власть, ни время перемен не виноваты в судьбе собеседника. Виновен он сам. Он позволил гневу и гордости захватить сознание и обвить его своими корнями. Он распустил свою лень и сделал из себя законченного ал­коголика. Этот человек с треском проиграл свой жизненно важный внутренний бой. По­этому и винит всех и вся вокруг себя, но толь­ко не главного носителя своих несчастий — собственное Эго, рабом которого он стал на всю свою оставшуюся жизнь. Рабами не рож­даются, рабами становятся.

Жизнь продемонстрировала Реброву этот яркий пример, точно хотела подчеркнуть значимость внутренней победы над чудо­вищным владыкой — эгоцентризмом, кото­рый тяготеет над большей частью человече­ства. Она показала, что этого дракона нуж­но цепко приковать в своем сознании и удерживать его силой воли, веры и всеобъ­емлющей любви. Только тогда исчезнет чер­ная туча негатива и в сознании наступит долгожданная ясность и четкость видения. Вот тогда мир и раскроет перед чистым взо­ром все свои истинные ценности.

Майор стоял в задумчивости возле тарато­рившего о своем наболевшем бомжа, когда рядом взвизгнули тормоза новенькой иномарки. Водитель некоторое время присматривал­ся к странной парочке, а потом, хлопнув по рулю, стал выходить из машины.

— Ё-моё, Ребров! Сколько лет, сколько зим?


Майор оглянулся, и глаза его живо заблестели:

— Вот это новости! Серёга!

Бомж обернулся и деловито засобирался.


  • Ладно, пойду я...

  • Бывай, — кивнул Ребров, не отрывая взгляда от своего однополчанина, благодаря которому он когда-то ступил на путь юриспру­денции. — Глазам своим не верю...

Они крепко пожали друг другу руки и по-братски обнялись.

  • Сто лет тебя не видел... Молодец, хорошо выглядишь! — улыбаясь, сказал Серёга.

  • А ты, я смотрю, «момончик» себе наел, — пошутил Ребров, используя их старый студен­ческий жаргон.

  • Так не без этого! По должности вроде как положено, — похлопал тот по своему животу, облаченному в дорогой костюм.

  • А ты куда пропал? Как смылся из мили­ции, так ни слуху ни духу. Хоть бы открытку прислал, мол, жив-здоров.

  • Ты же знаешь, какой из меня писатель! Помнишь, как сочинение сдавал?!

Они засмеялись, вспоминая подробности.

  • Да разве такое забудешь, — заметил Реб­ров.

  • Честное слово, до сих пор писать не умею.

  • А как же ты работаешь?

  • Так я ведь не пишу, я только расписы­ваюсь.

  • А, тогда понятно...

Они снова рассмеялись.

  • И где ты «обитаешь»?

  • Я сейчас концерном владею.

  • Да ну?!

  • Уже седьмой год. Спасибо, что хоть юридическое образование в молодости «по­имел». Сейчас в бизнесе глаз да глаз нужен, в документах особенно. Все норовят полруки оттяпать. Конкуренция, сам понимаешь... Слушай, хорошо, что я тебя встретил! А я тут голову ломаю... Мне начальник службы безо­пасности позарез нужен. Пойдешь ко мне ра­ботать? Ты мужик честный, порядочный. О твоих оперподвигах я наслышан. Земля, как никак, слухами полнится... Машину тебе дам, с жильем, если надо, подсоблю. Оклад две ты­сячи баксов...

  • В год?

  • Ну, Ребров, ты в своем РОВД совсем от­стал от жизни! — хмыкнул приятель.— В ме­сяц, конечно. Плюс квартальная премия. Ну, как, согласен?

Ребров стоял, опешив от такого неожидан­ного предложения. Кто-то одобрительно по­хлопал его по правому плечу. Майор повер­нулся, но сзади никого не было. Он взгля­нул на серое здание РОВД, и точно камень с души свалился. Ребров почувствовал, что все, что должен был сделать на этом перекрестке судеб, он уже сделал. Ничего его больше здесь не держало. Майор ощутил эту внутреннюю свободу. Посмотрев на небо, он увидел, как из-за туч выглянуло ослепи­тельное солнце. Ребров зажмурился и ему на миг привиделся улыбающийся знакомый светлый лик. Повернувшись, он с улыбкой ответил:

— А почему бы и нет?




следующая страница >>



Чтобы что-то узнать, нужно уже что-то знать. Станислав Лем
ещё >>