Александр Панарин в каком мире нам предстоит жить? - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Александр Панарин Православная цивилизация в глобальном мире 39 3099.21kb.
Программа «Информатизация школьного образовательного пространства» 1 151.24kb.
Фредерик Бегбедер "Windows on the World" 10 2449.07kb.
Цитаты о здоровом образе жизни 1 11.84kb.
Гуо «Ружанская сш» Школьные будни №5(14) Январь 2013 г 1 27.21kb.
«Как справиться с бедой?» 1 67.19kb.
Повторим за Пьером Кубертеном дружно: «О, спорт! Ты –мир»! Всем жить... 1 19.14kb.
Ко святому крещению и его восприемникам 1 137.33kb.
Северный кавказ – 2020 Добрый вечер, коллеги. Сегодня нам предстоит... 4 655.79kb.
Брак и развод 2 698.93kb.
Марджи Бёрнз1 расширяя границы «расширяющегося круга»: в каком направлении... 1 19.46kb.
Религиозные и образовательные аспекты евразийского проекта современной... 1 123.96kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Александр Панарин в каком мире нам предстоит жить? - страница №1/4

Александр Панарин

В каком мире нам предстоит жить?

Геополитический прогноз, сделанный в 1997 году

"Безграничный рост" и "пауза прогресса"

Специфика геополитической ситуации для России на рубеже ХХ--XXI веков связана с тремя обстоятельствами.

1. В эпоху новых геополитических напряжений, вызванных "пределами роста", Россия вступила крайне ослабленной, не всегда способной отстаивать свои законные интересы.

2. Показатели экономического и демографического освоения территории России по сравнению с большинством стран выглядят достаточно низкими. Чем меньше демонстрирует Россия способность к эффективному освоению своего огромного пространства, тем больше у ее соседей складывается впечатление "незаполненного вакуума", который можно попытаться заполнить.

3. Судьба постиндустриального общества как глобального феномена сегодня в значительной мере зависит от судеб России. Сильная, геополитически защищенная Россия, не оставляющая шансов любителям новых геополитических переделов, объективно будет способствовать ускорению перехода от индустриального общества к постиндустриальному и связанной с этим смене самой парадигмы развития. Напротив, слабая, геополитически "рыхлая" Россия может послужить подспорьем устаревшей модели индустриального развития, основанной на расточительном использовании природных ресурсов и территорий.

Наряду с этой глобальной значимостью России в векторе исторического времени необходимо осознать и ее значимость в пространственном геополитическом векторе. Вопрос состоит в том, может ли быть обеспечена стабильность и в пространстве Евразии, и в мировом масштабе без участия России как полноценного субъекта мировой политики?

В нашу эпоху геополитическая защищенность страны связана не только с ее собственной способностью к самозащите, но и с оценкой ее значимости, ценности со стороны других влиятельных субъектов мировой геополитики. По всей видимости, в мире еще не сложился баланс оценок относительно действительной роли России. Влиятельные субъекты мировой геополитики еще не определились в том, что для них опаснее: возможное возрождение России как региональной (а тем более мировой) сверхдержавы или предельное ослабление России, более не способной служить геополитическим противовесом между Востоком и Западом, Севером и Югом. Эта неопределенность не меньше затрудняет оценку будущего геополитического положения России, чем противоречивость ее собственного поведения на мировой арене.

Для геополитического прогнозирования важно найти соотнесенность трех уровней рассмотрения:

-- уровня долговременных геополитических императивов, связанных со спецификой российского пространства (географической, исторической, социокультурной);

-- уровня внутренней геополитической динамики, связанной с неравномерностью экономического и демографического развития регионов, с образованием новых государств, с новыми формами самосознания народов;

-- уровня мировой (глобальной) динамики, связанной, с одной стороны, с неравномерностью мирового развития, с другой -- с глобальными проблемами, диктующими смену общей парадигмы планетарного развития.

"Конфликт цивилизаций" или "принцип договора"?

Базовыми принципами геополитики являются не столько вариативные факторы, меняющиеся вместе с прогрессом, сколько некоторые "инварианты", связанные со статусом государства в географическом измерении. Независимость коллективных субъектов (народов и государств) от географического пространства может возрастать в перспективе прогресса, но она никогда не становится полной: география -- это такой тип наследственности, который можно облагородить, но нельзя полностью изменить.

Время геополитического освоения пространства представляет существенно иной тип, нежели время его экономического, технологического, информационного освоения. Время геополитики является межформационным. Не случайно аналитики отмечают поразительную преемственность геополитических устремлений дореволюционной России и СССР, несмотря на разительные отличия их по остальным параметрам -- политическим, экономическим, культурным.

С. Джоунс предложил следующую классификацию политико-государственных границ: природные, этнические, договорные, геометрические, силовые. Если говорить о природных границах, то российские историки не раз подчеркивали равнинный характер отечественного пространства. Огромность евразийской равнины в значительной мере предопределила огромность российского государства и известную однотипность административно-управленческих решений. Спрятаться и изолироваться в евразийском пространстве негде; оно ставит народы, его населяющие, перед дилеммой: либо тесный союз и общность исторической судьбы, либо нескончаемая вражда. С этим в значительной степени связана условность этнических границ.

Стабильность, основанная на модели этнического сепаратизма, в нашем пространстве маловероятна. Поэтому давно уже, со времен первых московских царей (XV--XVI вв.), формируется модель жизнеустройства, основанная на суперэтнических универсалиях. Причем настоящей стабилизации российская цивилизация достигла тогда, когда был найден modus vivendi для православных и мусульманских народов. Народы-язычники чаще всего просто принимали православие и ассимилировались. Здесь больше действовал принцип монолога и социокультурного доминирования со стороны русских, чем диалога и партнерства, хотя монологичность почти никогда не приобретала характер жесткого подчинения и колониальной эксплуатации. С язычниками русские достигали согласия на чисто бытовом уровне, совместно осваивая суровые пространства и обмениваясь хозяйственным опытом.

Настоящим испытанием объединительных возможностей российской цивилизации стало столкновение с мусульманским миром. По сути дела, в России был поставлен эксперимент всемирно-исторического значения: он касался возможностей устойчивого синтеза народов, принадлежащих к разным цивилизационным традициям, но обреченных историей и географией на совместное проживание. Этот эксперимент для своего времени в целом удался, что обеспечило цивилизационную и геополитическую стабильность в масштабах шестой части земного шара.

Сегодня в мире активно действуют силы, готовые перечеркнуть этот опыт и взять на вооружение теорию "конфликта цивилизаций". Можно смело сказать: стратегия дестабилизации России, осуществляемая в форме нового противопоставления славяно-православного и тюрко-мусульманского начал, только на первый взгляд кажется предназначенной для одной России. На самом деле речь идет о судьбе принципа, имеющего глобальное значение. Если постсоветское пространство, а затем и пространство самой Российской Федерации будут окончательно расколоты под предлогом этноконфессиональной несовместимости мусульман и немусульман, это будет означать стратегический проигрыш для земной цивилизации в целом.

Российская геополитика в корне не может строиться по принципу этноконфессиональных размежеваний и противопоставлений: "чистых" этносов и конфессионально "чистых" ареалов в нашем евразийском пространстве не существует. Особенность российского цивилизационного пространства состояла в том, что дифференциация типов социального поведения была связана не столько с этническими и конфессиональными различиями, сколько с сугубо социальными противостояниями: центр -- провинция, промышленные регионы -- аграрные, элиты -- массы. Политическая история России отмечена многозначительным парадоксом: цивилизационный принцип договора в отношениях между этносами и конфессиями здесь сложился раньше, чем на Западе, тогда как между собственно социальными группами (классами) архаичные принципы силовой политики сохранялись слишком долго.

Не меньшее значение, чем договорный характер славяно-тюркского общежития, имеет и геометрическая рациональность геополитического пространства России. Только в условиях целостности этого пространства геометрические линии между Востоком и Западом (Тихим океаном и Атлантикой), Севером и Югом делаются кратчайшими, наименее затратными в инфраструктурном отношении. Как пишет академик Н. Н. Моисеев, "самый короткий, быстрый и дешевый путь, связывающий Тихоокеанский и Атлантический регионы, лежит через Россию. Переоценить этот фактор нельзя... А Северный морской путь в два раза сократит дорогу из Европы в Японию и Китай. Он не только в два раза короче, но и в 1,6 раза дешевле других путей".

Эта геометрическая рациональность также относится к долговременным факторам геополитической преемственности, формирующим устойчивую конфигурацию российского пространства.

Парадоксы вестернизации

Современные страны можно классифицировать по тому, каково соотношение эндогенных (внутренних) и экзогенных (внешних) факторов в их развитии. Действует и общий принцип: изоляция и замкнутость препятствуют нормальному развитию. Решающий поворот в этом плане осуществил Петр I: прорубив окно в Европу, он не только вывел старую Московию из политической изоляции, но и открыл такие факторы социального обновления, как межкультурный контакт и инновационные заимствования. Петру I в значительной мере удалась его попытка "перевода" России из Азии в Европу. Удалась потому, что Россия и Европа как партнеры, вступившие в свой первый диалог, не представляли собой взаимно отчужденных монолитов.

С одной стороны, двойственная природа России, включающая и азиатское, и европейское (греко-православное) начала, предопределила возможность внутренней динамики, связанной с изменением баланса между ними в пользу Европы. С другой стороны, сама Европа не представляла собой политического и культурного монолита и потому обладала возможностью аналогичной внутренней динамики. Если бы перед Петром I стояла спаянная в единый блок, монолитная Европа, ему не удался бы ни выход к Балтийскому морю, ни прием в "европейский дом" на разумных партнерских началах. Россия была бы отброшена назад в Азию, и структура мира уже тогда стала бы биполярной, отмеченной противостоянием двух враждебных монолитов.

Здесь мы видим главный геополитический парадокс вестернизации: последняя удавалась постольку, поскольку стратегия Европы в отношении не-Европы была плюралистичной, соответствующей внутреннему разнообразию самой Европы. Современный опыт объединенного, консолидированного Запада, удачный во многих сферах, настораживает в чисто геополитическом отношении. Геополитическое мышление Запада утрачивает свой творческо-плюралистический характер, становясь все более одновариантным.

Затруднения новейшей вестернизации в России, с одной стороны, связаны с тем, что после всех чисток большевизма европейские начала российской культуры оказались ослабленными, а с другой -- с тем, что сам Запад стал менее открытым внешнему миру, менее плюралистичным. Его интеграция наряду со статусом победителя в холодной войне в значительной мере предопределила догматизацию и милитаризацию западного геополитического мышления. В ряде случаев Запад заявляет о себе как геополитический субъект, ставящий других перед жесткой дилеммой: принятие его условий или безоговорочная капитуляция. Между тем он же породил в остальном мире великую мечту о справедливом мировом порядке, основанном на равноправном партнерстве. Это противоречие между возросшими ожиданиями незападных народов, ориентирующихся на уважительный диалог, и тенденциями к догматизации западного мышления, теряющего способность к такому диалогу, наталкивает на вывод, что волна вестернизации, захватившая все постсоциалистическое и постсоветское пространство, неминуемо пойдет на спад. По всей видимости, начало XXI века ознаменуется новой фазой антизападной волны.

Перед лицом такой перспективы следует оценить возможные варианты поведения западной цивилизации. Наиболее вероятный сценарий связан с продолжением нынешней линии "наступления по всему фронту" (в том числе в форме наступления НАТО), с дальнейшей консолидацией Запада как системы, противостоящей не-Западу и по логике этого противостояния обретающей все более милитаристские черты. В предельном своем выражении эта тенденция ведет к третьей мировой войне.

Дело в том, что демонтаж России как страны, искони поддерживающей геополитический баланс между Востоком и Западом, означал бы в обозримой перспективе "китаизацию" всего евразийского материка. Поэтому те, кто задумывает такой демонтаж России, вынуждены будут пойти и на соответствующий демонтаж Китая.

Соответствующий порог сдерживания ослабляется тем, что в обоих случаях речь пойдет не о войне в традиционном смысле слова, а об употреблении более тонких технологий разрушения противника: вестернизации и подкупа центральной элиты, поощрения этнического сепаратизма и тотальной регионализации, массового нравственного разложения. Сегодня некоторым геостратегам из НАТО не хочется осознавать неоспоримость логики: демонтаж России неизбежно приведет к необходимости и демонтажа Китая. Но такое осознание крайне важно: оно поможет предотвратить тотальную геополитическую катастрофу.

Наступление НАТО на Восток -- факт не только военно-стратегический. Это и многозначительный цивилизационный симптом: тотальная интегрированность Запада, возглавляемого США, ведет не к победе, а к банкротству европейской идеи в мире.

Односторонняя вестернизация российской внешней политики, утратившей способность к балансированию, обернулась для России не успехами, а просчетами и поражениями. По всем критериям продолжение такой политики в будущем веке неминуемо приведет к глобальной катастрофе.

Каковы же возможные альтернативы сегодняшнему разрушительному политическому курсу?

1. Россия и Запад наращивают "геополитический плюрализм". Россия восстанавливает свой геополитический капитал, одновременно упрочивая связи со своими традиционными союзниками и партнерами на Ближнем Востоке, в Центральной Азии, на Тихом океане, не уходя в то же время от активной европейской политики. Запад со своей стороны восстанавливает способность к плюралистическому поведению посредством усиливающейся дифференциации позиций своих основных регионов: Северной Америки, Атлантической Европы, Центральной Европы. Обретенные таким образом гибкость и поливариантность препятствуют реставрации двухблокового мышления, ориентированного на тот или иной вариант "конца истории" (окончательной победы одной из сторон).

2. В ответ на игнорирование Западом законных геополитических интересов России и общей неудачи западнически настроенных реформаторов в России приходит к власти антизападническая, антилиберальная коалиция. Она круто поворачивает курс внешней политики на Восток, на союзничество с неудобными Западу режимами -- и по возможности на прочный альянс с Китаем. Эта политика в мировоззренческом и идейном плане подкрепляется альтернативным вариантом постиндустриального общества, более соответствующим духу незападных цивилизаций. В мире постепенно кристаллизуется проект информационного общества незападного типа, посредством которого Россия и другие страны "вторичной модернизации" избавляются от комплекса неполноценности. Вместо эпигонской концепции "догоняющего развития" они берут на вооружение концепцию "опережающего развития", в рамках которой классическое индустриальное наследие рассматривается как помеха смелым инновационным скачкам.

Одно из направлений такого скачка -- критика "цивилизации заменителей", культ натуральных продуктов и естественных образцов. Учитывая богатство своих природных ресурсов, Россия могла бы усмотреть в этом реванше естественного над искусственным шанс и выхода на рынки богатых стран -- потребителей натуральных изделий, и создания альтернативного проекта постиндустриального будущего. Миф новой, "натуральной", экономики мог бы стать основой воссоздания мощного сибирского мифа русской культуры. Сибирский миф не раз выручал Россию в труднейшие времена, последний раз это произошло осенью 1941 года. Сегодня сибирский миф мог бы сыграть роль идейной основы для поворота России к союзу с Китаем. Экономика натуральных продуктов требует не только изобилия сырья, но и изобилия рабочих рук. На этой базе мог бы сложиться экономический и геополитический союз России и Китая, в рамках которого эти страны обогащали и дополняли бы друг друга.

В целом можно сказать: главной опасностью для стран, принадлежавших к бывшему "второму миру", является перспектива их выталкивания в "третий мир". Поэтому их геополитическая стратегия в ближайшую четверть века наверняка будет представлять "геополитику развития", связанную с поиском путей роста и эффективных альтернатив тенденциям деиндустриализации. Чем более Запад демонстрирует свою готовность воспрепятствовать восстановлению постсоветского пространства -- необходимому условию экономического развития России и стран СНГ, -- тем более вероятно, что "геостратегия развития" в ближайшем будущем будет формироваться как антизападная.

Кризис либерализма и этносуверенитеты

Для долгосрочного геополитического прогнозирования необходимо сопоставить несколько перспектив. Ясно, что генеральной перспективой является развитие: оно представляет собой способ существования человечества как вида. Поэтому основным критерием при сопоставлении различных геополитических сценариев, несомненно, является критерий развития.

Геополитические условия формирования новых независимых государств на территории СНГ -- это одно; условия для быстрого социально-экономического развития соответствующих регионов -- это другое. Процесс производства власти новыми политическими элитами и процесс развития по экономическим, социальным и культурным критериям отнюдь не всегда совпадают. Но политическим элитам стран СНГ необходимо было убедить население в неизбежности такого совпадения. Для этого был взят на вооружение миф об эксплуатации Россией других народов. В частности, подобный миф активно использовался националистами Украины. Населению внушали, что неудовлетворительное состояние экономики этой бывшей "житницы СССР" связано с тем, что ее богатства расхищались "имперским центром". Достаточно освободиться от "хищника", как социально-экономическая ситуация мгновенно изменится. Она в самом деле изменилась, но -- к худшему.

Второй миф -- об автоматическом повышении статуса народов при выходе их из поля геополитического притяжения России. Здесь скрыт определенный софизм: статус народа смешивается со статусом политических элит. Бывший первый секретарь ЦК компартии той или иной республики, ставший президентом независимого государства, в самом деле повышает свой статус. Отделение от Москвы автоматически превращает вторых лиц государственной иерархии (ибо первые лица находились в Москве) в первых. С народами дело обстоит сложнее. Статус украинского народа как составной части славянского триумвирата в бывшем СССР следует сопоставить с его возможным статусом в Центральной Европе, которая сегодня формируется под эгидой объединенной Германии. Украину, бесспорно, ожидает статус маргинального государства в геополитической системе Центральной Европы. Это предопределяется многими факторами: господством в Центральной Европе германского этнического элемента, экономическим отставанием Украины, несходством культурной традиции. Украину буквально тащат в чужой дом. Разумеется, само понятие своего и чужого дома может восприниматься всего лишь как метафора, если предполагать, что процессы экономической интеграции, модернизации, международного разделения труда являются культурно нейтральными. Многое, однако, заставляет в этом усомниться. Турцию до сих пор не принимают в ряд институтов ЕС по причине ее цивилизационной инородности романо-германскому миру. Следовательно, "европейский дом" отнюдь не является чисто технологической конструкцией, скроенной по меркам одной только социально-экономической рациональности. Он включает неформальные, непроговариваемые компоненты. Но при анализе будущего статуса народа в тех или иных геополитических новообразованиях их необходимо "проговаривать", дабы не сеять трагических заблуждений и иллюзий.

Статус народа в том или ином цивилизационном ареале дает определенные гарантии, то есть относится к критерию устойчивости. Следует прямо сказать: по этому критерию Украина и Белоруссия явно выигрывают в геополитическом союзе с Россией и, напротив, резко понижают свой статус, будучи вовлеченными в чуждую для них романо-германскую систему.

Несколько иной расклад получается при рассмотрении отношений России с другими частями постсоветского пространства -- Закавказьем и Центральной Азией. По критериям развития мы и здесь видим явный регресс в результате постсоветских геополитических сдвигов. Дистанцирование от России ознаменовалось для этих регионов не только резким падением уровня жизни в результате экономической дезинтеграции. Оно привело также к заметной архаизации всего образа жизни народов, включая и собственно политические показатели.

Возврат к авторитарно-патриархальной модели социального устройства и сужение пространства автономной личности -- вот наглядные симптомы этого процесса.

Теперь уже можно сделать вывод: отступление России в Закавказье и Центральной Азии стало отступлением европейской идеи перед азиатской, сужением ареала европейского Просвещения. Холодная война искажала наше видение: противоборство либерализма и коммунизма воспринималось как главный и "окончательный" мировой конфликт. И только теперь мы начинаем понимать, что этот конфликт был формой идейно-политической дифференциации внутри европеизма. С этой точки зрения конфликт между СССР и Западом можно сравнить с Пелопоннесской войной между Афинами и Спартой. Спартанский коллективизм и афинский индивидуализм развертывались в рамках общих универсалий греческой цивилизации, ослабление которой дало новый шанс Востоку. Понятно, почему Запад мог разыгрывать "мусульманскую карту" в противоборстве с СССР как сверхдержавой. Непонятно, почему он продолжает разыгрывать ее против России. Отступление России в тюрко-мусульманском ареале означает не победу западноевропейской версии Просвещения над коммунизмом, а поражение Просвещения как такового, вытесняемого мусульманской допросвещенческой архаикой.

Статус той или иной державы в определенном регионе мира, несомненно, связан с ценностью той культурной системы, которую она олицетворяет сама и распространяет в окружающем пространстве. С этой точки зрения геополитика становится гуманитарной наукой. Гуманитаризация геополитики, как и гуманитаризация экономических и социологических дисциплин, осуществляется по мере осознания культурных детерминант общественной жизни. С учетом этого резкое снижение статуса России как традиционного проводника европейского Просвещения в Евразии -- факт настораживающий.

Необходимо поставить вопрос: почему коммунистической России удалась роль просвещенческого центра Евразии, а посткоммунистической России, выступающей с либеральными лозунгами, это явно не удается, как не удается это и западному либерализму?

Думается, главная причина здесь коренится в том, что современный европеизм, провозгласивший "конец истории", разучился вдохновлять человечество большими историческими перспективами. Он все больше обращается к "избранным", объявляя остальных "неадаптированными", а значит -- безнадежными.

В постсоветском пространстве либерализм выступил в значительной мере как идеология реставрации, так как вместо обанкротившегося коммунистического эксперимента он предложил возврат к капитализму. В Западной Европе такой реставрационный ход никого не шокирует, так как капитализм там со времен Просвещения отождествляется с естественным состоянием, а "экономический человек" -- с естественным человеком. Но в не-западных цивилизационных ареалах капитализм и либерализм вовсе не воспринимаются как естественные. Напротив, зачастую они оцениваются как импортированные феномены, навязываемые остальному миру в корыстных экономических и геополитических целях.

Если в ближайшем будущем в европейской и мировой культуре не произойдет новой реабилитации истории -- открытия новых формационных возможностей человечества, то поражение Просвещения представляется неминуемым. На месте больших суперэтнических пространств будут формироваться малые этнические пространства, плохо совместимые друг с другом, заряженные перманентной конфликтностью. Вместо людей, готовых к определенным жертвам и самодисциплине во имя будущего, то есть к накоплению в широком смысле слова, станут задавать тон сиюминутно ориентированные люди, временщики и прожигатели жизни, не способные выстраивать иерархию целей, интерпретирующие либерализм исключительно как потакание безудержному гедонизму и реабилитацию вседозволенности.


следующая страница >>



«Права женщин» — это обязанности мужчин. Карл Краус
ещё >>