Александр Бушков Ашхабадский вор Алексей Карташ – 2 - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Состав сборной России на Олимпиаду-2014 Бобслей 1 40.58kb.
Александр Бушков Дождь над океаном 4 796.53kb.
Уроки поистине русской словесности от 2 380.89kb.
Состав команды «Легенды советского хоккея» 1 7.31kb.
Креатив-бой – интеллектуальное командное соревнование – между командами... 1 12.29kb.
Вий в ролях: Джейсон Флеминг, Чарльз Дэнс, Алексей Чадов, Агния Дитковските... 1 205.37kb.
Александр Александрович Бушков Непристойный танец Бестужев 2 18 3271.58kb.
Александр Бушков 22 3379.76kb.
Бушков Александр, Буровский Андрей Россия, которой не было (том 2) 30 6576.97kb.
Александр Александрович Бушков Андрей Буровский Россия, которой не... 30 7183.46kb.
Евгений Невский 1 32.45kb.
В то же время прием на работу мигрантов не приводит к росту производительности... 1 100.58kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Александр Бушков Ашхабадский вор Алексей Карташ – 2 - страница №1/15




Александр Бушков

Ашхабадский вор
Алексей Карташ – 2


OCR LitPortal, MCat78 http://www.LitPortal.Ru

«Александр Бушков. Ашхабадский вор»: Издательский Дом «Нева»; Санкт Петербург; 2004

ISBN 5 7654 3340 5
Аннотация
Теперь их трое — тех, кому удалось выбраться из самого сердца таёжного омута. У них на руках огромное богатство… однако оно не приносит им счастья, и рок продолжает испытывать героев. По их следу идут мстительные «угловые», за ними охотятся влиятельные хозяева платинового прииска, спецслужбы не спускают с них глаз…
Александр Бушков.

Ашхабадский вор
Большинство действующих лиц является плодом авторского воображения. С реальными же людьми, реальными государственными и негосударственными структурами и в реальных географических областях никогда не происходили описанные в романе события.
И тень и прохлада

в туркменских садах,

И неры и майи

пасутся в степях,

Рейхан расцветает

в охряных песках,

Луга изобильны

цветами Туркмении.

Махтумкули, народный поэт Туркмении, XVIII век
Часть 1.

Танцы с сокровищем
Глава 1.

Колёса диктуют вагонные, нескоро увидеться нам

Девятое арп арслана 200* года, 15.42 1
С виду это была обычнейшая «теплушка», которую вместе с десятками других вагонов тянула по великому рельсовому пути сцепка из двух локомотивов. На последней сортировке этой «теплушке» отвели место в самой середине грузового поезда, определив её между полувагоном с химическими удобрениями и платформой, на которой ехала тщательно укрытая брезентом, огромная, сложной формы железяка — вроде бы какая то запчасть для турбины.

Короче говоря, катился катился по России матушке заурядный товарный вагон, и не голубого, как в детской песенке, а преобыденнейшего кирпичного цвета.

Некоторую необычность «теплушке» придавали две особенности: железная труба над крышей, из которой вился тоненький дымок, и мужская фигура в распахнутом до половины дверном проёме. Человек мужеского полу — в камуфляжных штанах, в тапках «вьетнамках», а выше пояса вообще голый — перекуривал, облокотившись на доску, прибитую на уровне живота и идущую через весь проём. Вот такая зарисовка. И необычное в ней усмотрит лишь человек непосвящённый, в армии никогда не служивший, стало быть — понятия не имеющий, как и под какой охраной перемещаются армейские грузы по железной дороге, а возможно, никогда и не слышавший о такой разновидности наряда, как караул сопровождения.

Да в общем то, и в армии необязательно служить, дабы понимать, что к чему! В нынешнее малоспокойное время всё больше и больше грузов отправляют под охраной, а в караулы сопровождения вербуют если не всех подряд, то без особого разбору. «Хочешь заработать, не боишься тряски и лихих людей? — Хочу, масса, не боюсь, масса! — Тогда вот тебе мобильник, газовая пукалка, свисток — и поезжай себе с богом. Привезёшь груз в целости, получишь заслуженную копеечку». Вот так… Возможно, и в этой «теплушке» едут такие же удальцы, завербовавшиеся охранять турбину или химикалии.

А если заглянуть в их сопроводительные документы, то исчезнет последняя надёжа на какую нибудь необычность, на некие волнующие странности. В бумагах — с печатями треугольными и печатями круглыми, с подписями уважаемых людей — чёрным по белому прописано, что три человека действительно сопровождают изделие номера и артикула такого то для Растакой товской ГЭС, а вовсе не принадлежат к сторонникам экстремального туризма и не катаются в «теплушке» в поисках новых, необычных впечатлений. Ну а что караул состоит из двух мужчин и одной женщины — так что ж вы хотите: равноправие! Или, по вашему, ломами и лопатами женщинам работать можно, а грузы сопровождать — ни ни?

А ежели вы никак не желаете поверить в обыденность происходящего и что то там себе подозреваете например, что под брезентом под видом куска турбины тайно вывозится из страны элемент насквозь секретного противоракетного комплекса, то проверьте свои подозрения, заберитесь под брезент. Увы, вас и здесь ожидает разочарование. Под плотной тяжёлой тканью, в духоте и зеленоватом полумраке вы, обливаясь потом, обнаружите железку самого что ни на есть турбинистого вида. Можно, конечно, врубить фантазию на полную и вообразить, что отпетые злыдни вывозят некую знаменитую скульптуру охренительной стоимости, заляпав её сверху дешёвым крашеным железом. Или, скажем, гонят контрабандой золото брильянты, нафаршировав ими внутренность монументальной запчасти. Ну это уж, судари мои; получится форменная паранойя, порождённая просмотром блокбастеров про Джеймса Бонда и чтением романов в пёстрых обложках.

И, наконец, ухватись кто за край проёма, поставь ногу на подножку, с эханьем подтяни себя наверх, заберись в теплушку, нашёл бы он чего нибудь необычное и интересное внутри вагона? Пожалуй, что и нет. Что любопытного, скажите на милость, в печке буржуйке или в наваленной в углу вагона большой куче угля, которым топится буржуйка, что занимательного в набросанных перед угольной кучей дровишках, которыми до нужной температуры растапливается печь (поскольку сам по себе уголь, знаете ли, не загорается), что захватывающего, скажите, в нарах, на которых разложена солома и тряпьё? Ровным счётом ничего любопытного, занимательного и захватывающего. И уж тем более предосудительного.

Кстати, о предосудительном. А это не пистолет ли системы «Глок» лежит под подушкой на верхней «полке» нар?.. Впрочем, кто нынче не вооружён! Да, это противозаконно, но… Но нисколько не интересно.

Или вам хочется в припадке недоверчивости разбросать угольную кучу, прощупать солому на нарах, забраться под нары и там всё простучать? Если хочется — действуйте. Но может быть, вам следует призадуматься, мон шер, а на своём ли вы сейчас месте, не стоит ли вам сменить профессию и податься в таможенники, в вахтёры, в контролёры ИТУ, где вы с вашей манией подозрительности придётесь как нельзя ко двору?

Алексей Карташ курил, обдуваемый железнодорожным ветром. Ветром, состоящим из скорости, тепловозного дыма и господствующих на пересекаемой местности запахов. Чуть высунувшись в проём, видишь весь грузовой состав, изогнувшийся на длинном, в несколько километров повороте.

Колёса навязывали мыслям свой ритм.

Да, ещё неделю назад Карташ думать не думал, что сломает свою прежнюю жизнь, как сучок об колено.

Разом перечеркнёт все достижения тридцати с гаком лет ради сомнительного и ещё далеко не оформленного счастья.

Сейчас трудно оценить правильность сделанного выбора. Остаётся лишь констатировать, что выбор сделан.

Выбор же у них был, как у тех витязей из былин: направо пойдёшь — голову не сносить, налево поскачешь убитым быть, а прямо — «кирпич», проезд закрыт…

Алексей Карташ курил, облокотясь о защитную доску, и созерцал мелькающие просторы. Просторы, кстати, кардинально изменились за прошедшие пять дней пути. Ещё пять дней назад им сопутствовала тайга, тайга, ещё раз тайга, мелькнут раз в сто километров населённые пункты — и снова тайга. Три дня назад пошла лесостепь, потом степь. Сейчас — полупустыня. А скоро плавно и незаметно полупустыня перейдёт в собственно пустыню.

Короче говоря, погода была приемлемая, путешествие было увлекательное, а настроение… да нет, не поганое, не скверное… неопределённое, что ли, подвешенное — среднее между никаким и унылым.

— Эй, мужская часть населения! Кушать подано! Садитесь жрать, пожалуйста!



Карташ загасил окурок о подошву «вьетнамки» и только после этого щелчком отправил его скакать по насыпи (доводилось ему видеть лесные пожары, верховые и низовые, так что совершенно незачем устраивать из за своей лени беду для людей и зверья).

— Железнодорожная идиллия, — сказал он, присаживаясь к столу, то есть к овощным ящикам, застеленным газетами и сервированным алюминиевыми кружками и ложками. И потёр ладони, как говаривали в стародавние времена — в предвкушении вкушения.

— А что, так бы ехал и ехал, — Пётр Гриневский по прозвищу Таксист, не по собственной воле беглый зэк, пять минут назад проснулся, слез с самодельных, нар, на его лице ещё не разгладились вмятины от складок бушлата, заменяющего подушку. Сейчас Гриневский, раздевшись до пояса, сам себе поливал на спину из пластиковой бутыли.

— Эх, кабы не было цели и необходимости, я бы так за милую душу покочевал с месяц, — говорил он, отфыркиваясь. — Чтоб волей продышаться. Когда таким манером цыганствуешь, как в песне поётся, по просторам нашей сказочной страны, от города к городу и нигде не задерживаясь, мимо деревень, заводов, лагерей, мимо всяко разного начальства… — он оторвал от лица мокрое вафельное полотенце, — волю вдыхаешь полной грудью…

— Тебе что, воли не хватало? — Карташ нарезал хлеб.

— Вроде, расконвоированным ходил, хавал прилично, в работе не переламывался. Ясно, что не только для других, но и для себя провозил это дело, — он щёлкнул себя по горлу. — Опять же, по агентурным данным, бывая в посёлке Парма, обязательно заезжал к одной и той же женщине, у которой проводил от получаса до нескольких часов. Короче, по зоновским меркам жил не тужил, лафово кантовался. Так что, может, не надо этого надрыва, может, не надо рубаху на груди рвать и слезу давить?

— Тебе не понять, начальник, — Гриневский потемнел лицом. — Да, правильно, хавал я нормалёк. В смысле выпить опять же никаких проблем. Но — хавал, а не ел.

Да, была у меня женщина в посёлке. Но когда я с нею… был, то думал про жену и хотел жену. Понимаешь?

— Кто из нас делает, что хочет?! — Карташ бросил резать хлеб, резким ударом вогнал нож в доски овощного ящика. — Или ты один такой! А то, что ты сейчас мне тут… говоришь — это дешёвый перепев тюремных баллад. «Ах, воля вольная, как я любил тебя!» и так далее, — он заметно заводился. — Не надо было за решётку попадать! И не свисти мне, что от сумы да от тюрьмы… Фигня и чушь! А твоя история, как ты знаешь, мне известна. Ты однажды рискнул, понимая, что последствия непредсказуемы. Как монетку кинул. Хотел орла — да выпала решка. Решётка, то бишь. И некого тут винить. Виноватых без вины не бывает… Хватит, может, а, Таксист? Уехали уже от твоей зоновской жизни… да заодно и от моей офицерской уехали, за сотни километров. — Алексей с силой потёр лицо и проговорил почти устало:

— Давай уж обходиться без «гражданинов начальников» и «таксистов». Ты — Пётр, я — Алексей. Мы, как альпинисты, в одной связке, и нас должно волновать только наше настоящее и наше будущее. Забудь ты эти зоновские примочки. Вот, например, мог бы попросить меня или Машу полить на тебя водой. Но ведь тебе, блин, просить нельзя, в падлу. Не верь, типа, не бойся, не проси…

— Ладно, хватит, надоело! — притопнула ногой, обутой в кроссовку, Маша. — На сытый желудок продолжите. И в моё отсутствие. Понятно? Так, Карташ, хлеб Пушкин будет резать, да? Гриневский, за стол, живо!



Она сняла с буржуйки дымящуюся сковороду и перенесла на обеденный ящик.

— Может, это и не так вкусно, как готовила твоя… Маша бросила на Гриневского сумрачный взгляд, — поселковая любовь, которая успешно заменяла жену, но ничего, потерпишь, если оголодать не хочешь. Карташ, брось хлеб, хватит уже, чайник на печку поставь.



Обстановка, так и не достигнув точки кипения, разрядилась благодаря Маше. Причём не в первый раз уже дочке начальника зоны приходилось выступать в роли той женщины из горских легенд, которая вставала между воюющими сторонами, бросала на землю платок — и прекращались войны и смуты. И хотя эта роль Машу изначально не привлекала и уже порядком надоела, но приходилось её исполнять. Во имя общего дела. Ведь бывший зэк и бывший старлей ВВ — это, знаете ли, смесь ещё та, горючая, полыхнуть может, как бензоколонка под струёй огнемёта.

Алексей Карташ поднёс ложку ко рту, держа под нею хлеб, принялся дуть на жареную картошку с тушёнкой.

И отвлёкся от своего занятия, чтобы сообщить:

— Там какая то крупная станция на горизонте маячила, похоже на городок среднерусского размера. Сейчас, верно, въедем.



«Въедем» — это для товарного поезда почти наверняка означало остановимся, если, конечно, грузовой состав следовал обычному для подобных составов графику движения, без всяких там «зелёных улиц» и «особых назначений», а значит пропускал встречные поперечные, литерные, пассажирские, пригородные. Оттого и тащились они вот уже пятый день, хотя на скором пассажирском добрались бы до пункта следования за трое суток. Ничего не попишешь, издержки грузовой езды…

— Сейчас поем и гляну по карте, что это за город такой, — сказал Гриневский, наворачивая картошку с тушёнкой. — Сдаётся мне, это последний город перед границей.



Тем временем замелькали одноэтажные деревянные дома, окружённые садами, колодцы с треугольными крышами и обязательными лавочками, сараи и склады, показался переезд, где за шлагбаумом маялся «зилок» с перепачканными мукой мешками в кузове. Проскочили водокачку, проехали мимо автомобильного парка, вдали, над кронами высоких деревьев, удалось разглядеть «чёртово колесо» — аттракцион, который в большинстве центральных российских городов по неведомым причинам в последнее десятилетие был демонтирован (ну вот не нравилось чем то колесо обозрения демократам: или тоталитарной гордыней отдавало, или сверху слишком уж хорошо было видно, как ловко и шустро демократы разваливают разворовывают великую страну). Так вот плавно, постепенно поезд вкатился в город, название которого пока обитателям «теплушки» оставалось неведомо.

Состав начал сбрасывать ход и наконец остановился.

Это в больших городах существуют грузовые и сортировочные станции, находящиеся вдали от вокзалов и пассажиропотоков, куда и загоняют прибывающие товарняки. В небольших же городишках всё куда проще, чего ни коснись, в том числе и в отношении порядков на железной дороге: ближние к вокзалу пути — для пассажирских поездов, дальние — для товарных. Вот и вся делёжка.

Их товарняк загнали на самый дальний от вокзала путь. Разглядеть название станции мешал состав с лесом, перекрывающий обзор — с их позиции виден только шпиль вокзальной башенки.

Карташ, Гриневский и Маша, разумеется, не прервали свой обед ради такого великого события, как прибытие в заштатный городок. За последние четыре дня эдаких событий набирается вагон с прицепом, почти в каждом подобном городишке они притормаживали где на минуту, где на пять, где и по несколько часов торчали по неизвестным, почти что мистического характера причинам.

Значит, сейчас они дообедают, потом спрыгнут вниз, чтобы размяться, походить вдоль состава по твёрдой земле, перекинуться парой слов за жисть с каким нибудь железнодорожником, заодно и выспросить, что за станция такая, Дибуны или Ямская…

— Оп пачки! — в «теплушечном» проёме показалась голова. — Красиво отдыхаем!



Человек подобрался неслышно, не шуршал щебнем, не задевал ногой железки, не сопел при ходьбе. И не прошло и двух секунд после его «оп пачки», как он запрыгнул в вагон, показывая себя во всей красе. Средних возраста и роста, жилистый, с очень подвижным лицом, вообще он производил впечатление проворного и пронырливого — так и просилась под него кликуха Ловкий.

— Кушаете? Дело, — он по хозяйски осмотрелся в вагоне.



На железнодорожника этот тип походил мало. В первую очередь даже не отсутствием форменной одежды, а той наглецой, с которой держался. Следом же, не столь проворно, сопя и бормоча под нос ругательства, в «теплушку» лез второй. Этот второй был на славу откормлен и мордат — короче, настоящий кабанчик.

Гриневский и Карташ переглянулись. Алексей едва заметно покачал головой: мол, не будем спешить с оргвыводами и действиями, ни к чему в нашем положении лишний раз нарываться на конфликты. Может, это всего лишь прибыли местные робин гуды собирать дань у проезжающих через их Шервудский лес, тем и живут. Заплатим, нехай подавятся, зато в их черепках не отложится ничего странного и подозрительного — ну, караул и караул, один из многих, ну, чуть трусоватый караул, так то и хорошо.

Тем более, сии рыцари захолустных железных дорог много запросить не должны — ну какие суммы в этой провинции почитаются за большие? Небось, такие, какие в городах миллионняках и произносить то стыдятся…

Однако один из пистолетов, раздолбайски оставленный на нарах, следовало пригреть себе под бок, мало ли как события повернутся.

Ох, и расслабились же они! Непозволительно расслабились. Все трое. Совсем бдительность утратили за те пятеро суток полусонного путешествия, в которые самым чрезвычайным происшествием была попытка одного пьянчужки забраться в их вагон, чтоб на халяву доехать до своей деревни. Того пьянчужку и сталкивать не пришлось — достаточно оказалось не протянуть ему сверху руки, чтобы он остался где был.

И вот на тебе, здрасьте! За такое раздолбайство в нормальной армии сходу влепили бы десять суток «губы» как минимум. А в военное время корячился бы расстрел.

Что, без вопросов, справедливо.

Ну, надо выпрямлять ситуацию.

— Тоща давайте перекурим сообща, раз поднялись в гости. По душам потрендим за добрым табачком. Угощу вас «Парламентом», ща, схожу возьму, — Карташ поднялся, стараясь делать всё как можно непринуждённее, естественнее, шагнул в направлении нар…



— Сидеть! — пригвоздил Алексея к месту окрик, а в руках у Ловкого невесть откуда, как туз из рукава шулера, появился ствол. — Не суетись, дядя. Мы сами поглядим, где треба.

«„ТТ“, — определил Карташ марку огнестрельной машинки. — В ближнем бою штука серьёзная. Да и хлопцы похоже, не лопухи из полугорода полудеревни. Похоже всё выворачивается самым скверным из возможных образом…»

И Карташ понял, как смогли выйти на их след. Допустили они одну ошибку. Там, в лесу, неделю назад.

Ошибку, которую теперь уж никак не исправишь. Не подумали об элементарных вещах. Он, Карташ, должен был подумать, по его части такие догадки. По его части продумывать на несколько ходов вперёд. А в их случае продумать требовалось всего то на два хода. И того, блин, не сделали…

Впрочем, это сейчас задним умом вольно рассуждать.

Тогда, на мёртвом прииске, после боя, который по всем выкладкам и раскладам должен был закончиться не в их пользу, после всей этой кровавой бани рассуждать здраво, логически безупречно, просчитывая ходы наперёд, было, мягко говоря, непросто…
Глава 2.

Ты помнишь, как всё начиналось…

Реконструкция прошлого. 3 августа 200* г., 17.08
Тогда, всего каких то пять дней назад, выдался хороший, если не сказать, отменный таёжный день. Мягко пригревало спокойное солнце, даже не пригревало, а скорее гладило тёплой лапой по голове. Тишина вокруг стояла такая, что впору было стащить кепку с головы, утереть пот со лба усталой рукой, упасть в траву, лежать и слушать стрекотание кузнечиков, уверовав, что есть она — благодать божья, и на самом деле существуют они — абстрактные гуманистические ценности… Однако предаваться этим восторгам, этой три та та та космогонии мешали по крайней мере три коренные причины: трупы, платина и вертолёт.

А вообще то надо сказать спасибо матери природе, которая старается как может, чтобы облегчить житьё бытьё непутёвых своих сыновей по имени человеки. Вот могла бы она упрятать свои бесценные сокровища так, что семь потов изведёшь, пока добудешь их из глубин.

Но ведь нет, природа идёт навстречу и щедрой рукой бросает почти что под ноги, выводит на поверхность самые ценные из своих потаённых богатств — берите, пользуйтесь, сволочи. Ну да, приходится потрудиться, чтобы отыскать эти россыпи, но так что же, ещё прикажете на дом доставлять и чтоб непременно с бантиком на упаковке? Зато отыскав, что остаётся то? Да, считай, только нагнуться и подобрать.

Одним из таких подарков матери природы её неблагодарным сыновьям стало открытое месторождение платины в сибирской таёжной глуши. Местечко называлось Шаманкина марь 2. От посторонних глаз оно было запрятано надёжно, хотя, казалось бы, что может быть надёжней глухой тайги, и без того не избалованной посторонними глазами, — однако же и в её пределах есть свои «затерянные миры», динозавры с птеродактилями, в которых, может, и не водятся, зато отыщется нечто другое, вполне способное удивить. Например, окружённый топкими болотами полуостров, который с большой таёжной землёй связан лишь узкой перемычкой шириной километра в полтора. Поди наткнись на такой случайно. Ну, даже если и наткнулся, обошёл, то что дальше прикажете с этим чудом делать? Отрезанный ломоть обыкновеннейшей тайги, что с него взять? Однако это только с первого и неопытного взгляда взять тут нечего.

Любой геолог средней учёности с лёгкостью растолкует, какие тектонические сдвиги привели к выходу жилы на поверхность, куда что опускалось, куда что поднималось и какие пласты относительно каких смещались. Но, наверное, куда как интереснее другое — как разведали месторождение платины, когда это произошло, какой герой отличился. А вот эта тайна вряд ли поддастся с первого нажима. Увы, есть все основания подозревать, что иных уж нет, других подавно, что концы зачищены надёжно, а если вдруг кому то втемяшится охота пройти по следу к истокам этой платиновой истории, то он очень скоро уткнётся или в тупик, или в холодный автоматный ствол. Так что, возможно, любопытным и непоседливым придётся ограничиться гаданием, стояла ли за этим какая нибудь романтическая история или нет. Может, и стояла.

Может быть, некий пытливый студент копался в архивах, листал истлевшую бумагу сто с лишним летней давности, прикрывая ладонью зевоту, вникал в переписку одного из многих «политических» ссыльнопоселенцев, отбывавших ссылку в здешних краях, со своим петербургским приятелем. И студенческий взгляд нечаянно зацепился за строки вроде: «Не правда ли презанятная одиссея приключилась со мной, любезнейший Платон Тимофеевич! Вот с какой карамболь вышел из невиннейшего желания развеять скуку прогулкой с ружьишком за плечом. А образец тугоплавкой руды, что я нашёл средь тех болот и из которой понаделал бекасиную дробь, к сему письму прилагаю. Ты ж у нас как никак Горный заканчивал, может, и разыщешь в этом свой интерес…» И пытливый студент не ограничился чтением писем, он заказал в картографическом отделе атласы местности и сшивки карт двухверсток, сопоставил описание из письма с топографическими символами на картах, пришёл к неким выводам, потом с кем то поделился своими догадками… И па ашла раскручиваться история.

А может быть, по истечении срока давности в спецхране рассекретили очередную порцию документов, некогда причисленных к государственным тайнам.

И среди бумаг оказались записки сгинувшей экспедиции: в выгоревших на солнце, шнурованных тетрадях беглые наброски карандашом, явно сделанные на коленях, на пеньке, во время привалов. Однажды, много лет назад, их прочитали невнимательно и забросили на пыльную полку спецархива. И вот теперь настала пора вдумчиво перечесть тетради. Однако тот, кто взял на себя труд вчитаться и осмыслить, почему то отправился делиться своими соображениями не к государственным людям, а к частным лицам.

Или всё гораздо проще: некий охотник годков так несколько назад наткнулся на занятную породу, набил образцами заплечный мешок, отвёз в город и показал знающим людям: уж не серебро ли это? Заблуждаться в этом случае не позор — самородная железистая платина и впрямь очень похожа на самородное серебро, что в своё время ввело в заблуждение даже прожжённых конкистадоров, которые мало в чём так хорошо разбирались, как в золоте и серебре. Впрочем, благодаря их ошибке платину узнали в Европе. А что до охотника, то отвёз он образцы знающим людям, те тоже кому то их показали или просто проболтались — и вновь па ашла раскручиваться история.

В общем, кто знает, как оно было на самом деле, однако достоверный факт заключается в том, что открытие месторождения Шаманкина марь не стало достоянием широких масс. А стало оно достоянием вполне конкретных людей, которые не желали делиться открытием ни с государством, ни с другими, не менее конкретными людьми. Ни с кем, короче говоря, не хотели они делиться. А хотели эти люди на всём сэкономить и очень много заработать.

Чтобы сделать добычу платины как можно более рентабельным промыслом, хозяева прииска использовали на нём рабский труд. Бичи, бомжи, нелегалы из Китая и Вьетнама, беженцы из стран СНГ — вот из кого складывались приисковые трудовые ресурсы. Из тех, кого не хватятся родные и близкие. Пропали и пропали, страна по ним не зарыдает, товарищи не заплачут. К слову сказать, частные прииски с рабами — не такая уж редкость во сибирских просторах и по сегодняшний день. Слишком уж обширны эти просторы, многое могут скрыть.

Вот поэтому то прииск благополучно просуществовал несколько лет. Несколько лет изо дня в день охрана выгоняла на работу людей, одетых в жёлто красные робы.

Большинство рабов, конечно, быстро свыклось с неволей как с неизбежностью, уподобив её стихийному бедствию: противу урагана ж не попрёшь. Некоторые естественно восприняли такой поворот судьбы чуть ли не как удачу — кормят хорошо, даже один выходной на неделе, баня имеется, конвой зря не лютует, чем не жизнь?

Были и такие, кто бежал. Те, кто уходил в болота, тонули сами — топи были непроходимые. Остальных без труда догоняли, выслеживая с помощью датчиков, маячков, по броской на любом фоне одежде. Нарушителей хоронили на местном кладбище, разбитом на берегу неширокой лесной речушки. Там же находили вечное успокоение и скончавшиеся от вполне естественных причин.

Может быть, кому то из беглецов и удавалось оторваться от погони, пройти тайгой до обитаемых мест.

Только вот вопрос: куда эти беглецы потом девались?

Во всяком случае, в органы с жалобами на таёжных рабовладельцев никто не обращался, да и слухов таких, что вот вышел, мол, из тайги ободранный человек, поведал, что де с тайного прииска идёт, и возопил: спасайте, люди добрые, тех, кто там безвинно пропадает.

В общем, как бы то ни было, а несколько лет никто и ничто не мешало жизни на прииске течь по нехитрому распорядку. И в глубине сибирских лесов свершался простой, но приносящий немалую прибыль цикл: вскрывалась пустая порода, добывались платиносодержащие пески, загружались в промывочную бочку, где под напором водяной струи порода разделялась на два продукта. Верхний, состоящий из камней и не размытой глины, направлялся в отвал. Нижний поступал на отсадочные машины и концентрационные столы. В результате обогащения получали шлиховую (то есть самородную) платину. Которую потом и увозили вертолётом в неизвестном направлении.

Однако всё не вечно, и левый прииск было решено ликвидировать. Слишком многие стали проявлять интерес к Шаманкиной мари. Начиная от воровского сообщества, включая ФСБ и заканчивая старшим лейтенантом внутренних войск Алексеем Карташом. Последний вписался в историю по причине авантюрного склада характера да ввиду своего скучного, бездеятельного прозябания в посёлке Парма. Вписаться то получилось легко, а вот выписаться… История закрутила, завертела и забросила его, а вместе с ним дочь начальника ИТУ Машу, беглого зэка Гриневского и фээсбэшника Геннадия на Шаманкину марь.

В тот день прииск сначала превратился в концлагерь, когда загнали в сарай ставшими ненужными рабов и положили их там с порога из ручного пулемёта. Потом же прииск превратился в филиал Клондайка времён золотой лихорадки, времён Хоакино Мурьетты — потому что нашлись охотники, и не в единственном числе, захватить приготовленные к вывозу ящики с платиной…

Как поётся в одной старой песне, в живых осталось только трое. И эти трое сидели на земле под вертолётом. И победителями себя отнюдь не ощущали. А самое главное — они не понимали, что же делать дальше.

Есть вертолёт и есть кому его пилотировать — но некуда лететь.

Есть богатство, которого, подели поровну на троих, хватит каждому, чтобы в роскоши прожить до конца дней — но сейчас на это богатство ничего не купишь, сейчас это не более чем просто неподъёмная тяжесть в зелёных ящиках.

Позади бой и смерть, позади гибель «археолога» Гены, впереди — полный туман.

И совершённое, полное какое то опустошение внутри.

Возвращались распуганные выстрелами птицы. Какой то мелкий зверь зашуршал в березняке. Люди же молчали. Каждый думал о чём то своём… или ни о чём не думал, а просто тихо лежал или сидел, закрыв глаза.

Но они не могли себе позволить длительный отдых, пусть и заслужили его. Лишь кратковременная, в несколько минут передышка никак всерьёз не могла повлиять на их положение. А то и могла, однако верить в это не хотелось, и совсем без передышки им было никак не обойтись — всё таки, чай, не спецназ и не профессиональные охотники за сокровищами, нет той привычки, чтобы совершить марш бросок, отползаться, отстреляться, потерять в бою товарища, потом ещё немножко повоевать, утереть пот и — в новую заваруху со всем нашим пылом.

По истечении этих никем не нормированных, но кожей ощущаемых минут время стало тяготить, как тяготит тиканье часовой мины. Можно, конечно, расслабляться и дальше, не обращая внимания на обратный отсчёт, дело хозяйское, но зато когда рванёт — уж некого будет винить, окромя себя, бестолкового.

Первым стряхнул с себя усталое оцепенение Карташ.

Он поднялся с травы, пересёк вертолётную площадку, направляясь к ящикам армейского образца, в которых обычно хранят боеприпасы или запчасти. Гриневский и Маша издали наблюдали, как он отмыкает защёлки, откидывает крышку верхнего ящика, несколько секунд обегает взглядом содержимое, и на его лице в этот момент не отражается ровным счётом ничего, никаких надлежащих случаю эмоций — типа алчности или разочарования. Потом Алексей запустил внутрь руку, зачерпнул в ладонь горсть тускло серых комков, издали напоминающих олово, и двинулся в обратный путь, на ходу пересыпая постукивающие друг о друга серенькие камешки из ладони в ладонь. Подойдя, высыпал их на траву между Машей и Гриневским.

— Вот так выглядит, господа Рокфеллеры, наша добыча, объёмом в два ящика.

— Это и есть та самая платина? — Маша двумя пальцами ухватила один из комкоподобных, самородков, подняла, прищурив один глаз, принялась рассматривать. Самородок был явно не рекордной величины, зато смешной формы, похож на кукиш. — Почему то мне казалось, там, в ящиках, сложены слитки. Такие аккуратные кирпичики. Как в кино золото, только белого цвета.

То, что принёс Карташ, мало походило на слитки: «зёрна» и «листочки» преимущественно тускло стального и серебряно белого цвета, величиной с ноготь большого пальца и меньше, да бесформенные комки тех же цветов и чуть большие по величине.

— Чтобы платину в слитки переплавляли, про это я, например, никогда не слыхал, — сказал Гриневский, лишь покосившись на свободно валяющееся на траве сказочное богатство, но в руки не взяв. — Знаю, что тянут платиновую проволоку…

— Проволока или слитки это уже очищенная от примесей платина. И она стоит дороже, чем наша, — сказал Алексей, протягивая Маше руку. — Подъём, платиновая рота! Надо ящики закидывать в вертолёты. Та ещё работка нам предстоит. И предлагаю с ней не затягивать.

— А сколько вообще она стоит, эта платина? — спросил Гриневский, вставая и отряхиваясь от травы. — Хоть примерно прикинуть, из за чего рубка идёт.

— Гена говорил, что унция платины стоит на рынке шестьсот — семьсот баксов, — сказала Маша.

— Унция — это у нас сколько? — Гриневский взглянул на Карташа.

— Что то типа тридцати граммов, по моему, — неуверенно сказал тот. — Да пёс его знает…

— Ну и сколько у нас здесь этих унций? спросила Маша. Они остановились возле ящиков.

— Насчёт унций не скажу, а вот колышков до хрена, и всех их разложить требуется по пути следования. Понимаешь, боевая подруга?

— Да чего уж там, не высшая математика, — Маша подошла к наваленным горкой брёвнышкам (все длиною полметра и одинаковой толщины), набрала охапку и принялась выкладывать их на земле «лесенкой» с интервалом в шаг. Подобрать деревца, напилить брёвнышки, сложить их в кучу — это, думается, и стало последней работой приисковых рабов. Приисковая охрана, хоть числом была не мала, надрываться ни в малейшей степени не желала, отвыкли вертухаи от физического труда, поэтому вознамерились максимально облегчить труд и тяжеленные ящики не тащить на руках, а волочь, как по валикам.

— Сколь бы ни было этих унций, а вторую жизнь на них всё равно не купишь, — громко сказал Гриневский, подтягивая голенище сапога. — Впору уже спросить: куда летим, начальник?

— В любом случае летим, а не идём, — Карташ проверил защёлки на крышке верхнего ящика. — Берись! На «и раз» стаскиваем. Не должен рассыпаться от удара, для армии всё таки делали. Ну, готов? И и и, раз!..



Верхний ящик соскользнул с нижнего и рухнул зелёным брюхом на дорожку из брёвнышек окатышей. На доски он не рассыпался — сколочен был добротно. Да ещё к тому же, голову можно прозаложить, ящичек сколочен в те годы, когда на предприятиях, выполняющих армейские заказы, существовал, помимо обычного, ещё и военконтроль, а за брак с военного контролёра без лишних слов снимали погоны и гнали взашей с тёплого места — перевоспитываться на одну из «точек» северной широты.

— На счёт любого случая я бы с тобой не согласился, сказал Пётр, толчком развернув ящик на брёвнах. — Есть и такой вариант: оставляем здесь всё как есть, заталкиваем в рюкзаки побольше консервов и уходим тайгой.

— Ха, то есть как «тайгой»! — старший лейтенант Карташ с искренним недоумением взглянул на зэка. — Чего ты несёшь! А зачем тогда… зачем тогда всё?! Зачем ты, на хрен, ящики таскаешь?!

— Таскаю, потому что ничего ещё не решил. Когда мы сюда шли, каждый в голове держал свои расклады. Теперь, после гибели Генки, в расчёты корректировочку надо давать. И у меня были свои счёты и расчёты, а также имеются теперь свои корректировочки.



Карташ ощутил, как с мутного донца души поднимается злость. Он предчувствовал наступление этого момента, когда каждый потянет в свою сторону, что твои лебедь, рак и щука. Предчувствовал… всё же сохраняя надежду, что может и обойдётся, может, его спутники довольствуются совещательными голосами, а принятие окончательных решений оставят за ним. Не обошлось. Ну а когда каждый сам себе командир и у каждого наполеоновские планы… ну да, получаем типичное «а воз и ныне там». Алексей достал сигареты как средство успокоиться.

— И что у тебя за расчёты? Колись, раз уж начал.

— А то ты не въезжаешь! Ну, коли хочешь услышать… — Гриневский тоже закурил. — Меня устраивает нынешний расклад — за исключением того, что фээсбэшник Гена мёртв. Я всерьёз рассчитывал оформить через него досрочную амнуху. Но и теперь не всё так плохо. Пугач и его кодла отбыли в места вечного заключения. Про мои дела с ним никто теперь не в курсе, с этой стороны я чист. И с вашей мусорской стороны я не при делах. На зоне во время бунта я не светился, вместе со всеми по округе не баловал. Убёг с перепугу в леса и заплутал там. За что меня наказывать — тем более, когда сам сдамся? Вот только…

— …что с нами, то бишь со мной и Машей, в таком случае делать, — с ухмылкой продолжил Карташ, словно невзначай коснувшись локтем висящего на плече автомата. — Мы получаемся свидетели. Вдруг проболтаемся кому. Например, по пьяни…

— Не передёргивай, начальник, — поморщился Гриневский, поставив ногу на ящик. — Эхе хе… У тебя, Лёша, начался классический синдром кладоискателя, добравшегося до клада. Подозреваешь всех подряд в нехороших замыслах, нащупываешь ствол, недобро косишься. Я ж всё таки бывший офицер, как ты помнишь.

— Ну уж очень бывший, — сказал Алексей, глядя на собеседника сквозь прищур. — Кстати, ты очень то не рассчитывай, что про тебя никто не узнает. О твоей особо важной персоне наверняка проинформированы лепшие дружки Пугача, которые на воле остались. Когда нибудь, может даже очень скоро, им станет известно, что твоего трупа на прииске отчего то не оказалось, и за тобой начнётся охота почище английской охоты на лис.

— Насчёт жмуриков — тут всё просто, начальник. Видел же канистры. Прииск подготовлен к взрыву. Раз подготовлен, должен взорваться. И никто никогда не дознается, кто здесь был, кого не было.

— Я смотрю, ты всё продумал?



Они стояли друг против друга.

— А я смотрю, начальник, ты ни хрена не продумываешь. Ежели возьмём ящички с собой — это верная смерть, можешь к бабке не ходить. За нами кинутся все кому не лень. И даже те, кому лень. А кстати, не факт, что Генка не лепил нам горбатого. Может, он для себя старался, а его начальство вообще не в курсе командировки сотрудничка. И самый главный нефакт, что те Генкины начальники и сослуживцы, на кого мы в конце концов выйдем, окажутся честными бессребрениками, преданными родине и присяге. Кто поручится, что в их мозгах не вспыхнет простенькая мыслишка: а на кой ляд отдавать добро в общественное пользование, когда можно забрать в своё? Всего и делов то, что грохнуть эту весёлую троицу, которая и не ждёт уже подвоха, и зажить припеваючи…



Гриневский сплюнул.

— А вот ежели мы, начальник, оставим эти золото брыльянты здесь, как кость для собак бросим, до нас никому не будет дела. Нас никто вычислять и выслеживать не станет, не до нас им будет, за добычу станут грызться. Всё шито крыто, не было тут Гриневского с Карташом.

— И чего ты тогда здесь сидишь!!!

Прорвало. Взорвался Алексей Карташ. Не выдержали натянутые нервы.

— Чего ещё не убёг в тайгу?! Почему ещё не покрошил нас в капусту, раз всех боишься?! Мы — последние свидетели, загасил нас и свободен, гуляй по тайге с консервами, выходи куда хочешь с любыми рассказками!

— Хоре кипеть, начальник. У меня перед тобой долгов нету, хочу — загуляю по тайге, хочу… вон к староверу давешнему подамся грехи замаливать.

— А вертолёт? Кто вертолёт поведёт?

— Я не к тебе нанимался вертолёты водить. Мой наниматель — вот он, — Гриневский показал на избу, в которой лежал мёртвый Пугач. — И потом я ещё, кажется, не слышал твоего плана, я знаю только Генкин. Или я что то путаю? Ну давай, расскажи нам наконец его, свой план! Дальше то что делать думаешь, а? Куда, к кому?!

— Вертолёт — не самолёт, сесть может, считай, где угодно, — Алексей с излишней тщательностью размочалил окурок о подошву, отбросил в сторону, заговорил спокойно и размеренно. — Например, под Пижманом, на территории одной расформированной вэ чэ, где уже нет ни техники, ни оборудования, ни людей. Земля и пустующие здания буржуям пока не проданы, пока ещё в собственности Министерства обороны, поэтому часть на всякий случай охраняется, вдруг ей вернут статус военного объекта. Так вот там сторожем… как писали в старых романах, преданный мне человек. Я его туда и пристроил, к слову говоря. И не раз оставлял у него на сохранение всякую… всячину. Хорошие места, куча пустых ангаров, куда можно загнать вертолёт. И вообще много чего хорошего и пустого — например, бункеры, в которых можно пересидеть хоть ядерную войну.

— Неплохо, — кивнув, без тени насмешки произнёс Гриневский. — Неплохо. А дальше? Ну, сховался ты на время, ладно. А сколько сидеть так намерен? Дальше то что? Как только нос покажешь, тебе его тут же и оторвут. А как только где то всплывёт кусок платины, вместе с носом оторвут все прочие органы.

Их разговор уже какое то время слушала Маша, успевшая разложить брёвна окатыши вплоть до самого вертолёта, выполнив свою часть работы. Ящики волочь это уже мужское дело, но пока о ящиках забыли.

— Куда бежать, кому продавать? Сказочное богатство оно само по себе не поит, не кормит, по курортам не возит, его ещё надо обратить в хрустящие лавэ, — Гриневский потёр большой и указательный пальцы. — Тут требуются вполне определённые связи, а все подходы к этим связям будут плотно обложены конкурирующими фирмами.

— Так то оно так, но ты не забывай, что я в некотором роде москвич. И в Москве тоже среди не последних людей крутился, кое какими связями оброс. Можно воспользоваться. Правда, с бухты барахты тут решать нельзя. Сперва хорошенько покумекать требуется. И кумекать предлагаю на вэ чэ под Пижманом.

— Тогда едино получится, что обратной дороги нема, покачал головой Гриневский.

— Ты же вроде женат? — неожиданно перебила Гриневского Маша и цепко взглянула ему в глаза.

— Есть такое дело, — кивнул тот.

— А дети?

— А вот детей нет.



Карташ, откровенно говоря, напрочь не понимал, к чему клонит Маша.

— Ты вернёшься, освободившись вчистую, — задумчиво сказала она. — Обратно в таксопарк с судимостью вряд ли возьмут. Конечно, без работы не останешься. Например, можно промышлять частным извозом. Или автостоянки охранять. На жизнь вам с женой хватит. А если ты вдруг когда то… когда уже всё уляжется и забудется, вдруг расскажешь жене вот об этом, с указанием цен за унцию и примерного веса этих ящичков… Маша показала Гриневскому кусок платины в форме кукиша, — с тех пор не будет тебе покоя ни днём ни ночью, жена тебя со свету сживёт, пусть даже она у тебя самая прекрасная, понимающая, любимая, но она тебе никогда не простит, что ты однажды мог — и не сделал. Бабы, знаешь ли, любят за поступок. А ты будешь знать, что она тебе не прощает, и это знание превратит твою жизнь в ад. Если, конечно, твоя жизнь не превратится в ад раньше, от твоих обкусанных локтей, от бессонных ночей, когда ты будешь жалеть, что упустил шанс превратить жизнь из серенького прозябания в бесконечный карнавал, мог обеспечить до конца дней себя, жену и армию детей. Да, рискнув. А кто тебе без риска уступит хоть кроху власти и денег? Это, в общем то, не так уж и сложно — проживать жизнь сытым и довольным… мужиком. Так, кажется, у вас за решёткой называют массу, которой многого не надо, которая довольствуется скромным набором простых радостей…

— Ещё не легче! Девочка начинает нас агитировать за то, чтобы украсть платину у всех, — хохотнул Гриневский, однако Алексей заметил, что слова «хозяевой» дочурки задели его за живое. — Ты же вроде как сотрудница Генкиной конторы?

— Я не сотрудница. Я просто согласилась помочь в одном единственном деле. Дала себя уговорить. Дело закончено, человек, под обаяние которого я попала, мёртв.

— Гена не дал тебе канал экстренной связи? — вклинился Карташ.

— Нет, — бросила Маша — как показалось Алексею, с некоторой заминкой.

— По идее, должен был дать, если играл честно, — негромко проговорил Пётр. — Не мог же он не рассматривать вариант собственной гибели, всё ж таки профессионал. Или, как я уже говорил, Гена и не собирался сдавать клад в государственные закрома. Ладно, сейчас уж что толку гадать…

— Может быть, есть смысл один ящик оставить здесь, вдруг предложила Маша. — Если не известно точное количество платины, которую подготовили к вывозу, на какое то время можно ввести их в заблуждение…

— Давайте займёмся ящиками, — устало сказал Карташ. — Когда платина будет в вертолёте, легче и думаться будет.

С перетаскиванием груза управились быстро. Хоть и тяжелы, заразы, однако не такой уж и адский труд для двух здоровых мужиков — проволочь за ручки по круглым, перекатывающимся брёвнам, как по валикам.

Справились без больших проблем и с загрузкой ящиков в вертолёт: Гриневский с помощью тросов и верёвок соорудил примитивный блок, струганные доски для сходен в приисковом хозяйстве тоже отыскались без труда, а дальше — тянем потянем, с присказкой «эй, ухнем» пердячим паром затаскиваем добро в кабину.

Да, сокровище им выпало громоздкое и тяжелющее.

Это тебе не с компроматной дискетой в кармане бегать и даже не с чемоданом, в который упакован миллион долларов. «В следующий раз, — подумал Карташ, обливаясь потом, — соглашаюсь только на бумажный клад…»

После того, как ящики с платиной разместили в салоне «вертушки», Гриневский отправился разбираться со взрывчаткой и детонаторами. Разобраться не мешало — неизбежную погоню следовало вводить в заблуждение, путать всеми возможными способами. В конце концов, Пётр разобрался что к чему: к канистрам, расставленным по всему прииску, были приляпаны мины с радиодетонаторами, а пульт, с которого должен был уйти сигнал к подрыву, как и ожидалось, отыскался в кармане у приискового пахана, кого Алексей окрестил Седым. Детонаторы были не активированы, Гриневскому пришлось обойти прииск и поочерёдно привести их в боевое положение. Маша присела около вертолёта, опёрлась спиной о тёплую резину колёса и прикрыла глаза. А Карташ тем временем занялся оружием.

Оружия набралось выше крыши: каждый второй на прииске, не считая первого — и хозяева, и гости были вооружены до коренных зубов, за исключением, разумеется, расходного материала в лице рабов. Набралось около десятка «калашей», штук двадцать каких то неизвестных Алексею автоматических машинок явственно заграничного производства, три девятимиллиметровых «Беретты» 93R, три «Глока», два «макарки» и два ручных пулемёта. Рожки и обоймы даже считать не хотелось. Пока Карташ озадаченно чесал в затылке над грудой смертоносных игрушек, размышляя, что им делать с такой прорвой оружия, подошёл Гриневский, опять завалился на траву, сорвал длинную травинку, принялся жевать мясистый кончик. Сказал буднично:

— Ну вот, всё готово к отлёту.



Действительно, оставалось только поднять машину в воздух. А отлетев подальше, вдавить кнопочку на пульте Седого и — прощай, прииск, прощай навсегда!

— Ну что… Вот он — момент истины, богатырское распутье перед камнем, — вздохнул Алексей, отвлекаясь от своих непростых дум. — Можем бросить всё и уйти в тайгу. Можем, как собирались, отдать платину государству… вернее, тем орлам, которые за ней явятся… А ведь ещё надо выйти на орлов, которые точно будут представлять государство. А пока мы будем выходить… — Карташ махнул рукой. — И, наконец, третье — сыграть ва банк. Не скрою, я именно за этот вариант. Да, без прикрытия сверху ничего не выйдет. Поэтому предлагаю сделать ставку на мои московские связи.



Гриневский вдруг решительно выпрямился на земле, выплюнул травинку, сказал громко:

— Телефон! Мы совсем забыли, что у приисковых есть спутниковый телефон. Вряд ли они успели его раздолбать во время заварушки. Можно отсюда позвонить…

— Куда? — презрительно бросил Карташ. — В ФСБ? В МЧС? Дяденьки, заберите нас отсюда? — И добавил голосом Миронова Козодоева из «Бриллиантовой руки»:

— Мама!.. Лёлик!.. Помогите!.. — А потом вдруг осёкся и пристально взглянул на Гриневского. — Ведь ты что то придумал? Придумал, да?



Гриневский сорвал новую травинку.

— Без Генки с его конторой я бы с вами и пытаться не пытался, дохлый номер, тухляк. Тыркаться вслепую верная гибель, твои московские связи как пить дать просчитают…

— Давай короче, а, Гриня, — чуть ли не взмолился Картам. — Без лирики и вступлений.

— Короче? Можно и короче! — Глаза Гриневского полыхнули странным, нутряным огнём. — Короче, был у литёхи Гриневского товарищ литёха Дангатар Махмудов. Это если короче. Служили они в девяностых, прошли первую чеченскую. И один другому спас жизнь. А именно — литёха Гриневский спас жизнь литёхе Дангатару. Потом их раскидало. С первым понятно и известно… а вот второй, покинув Большую Родину, предавшую его и ему подобных, отбыл к себе, на родину историческую. Конкретно — в Туркмению. И сделал там неплохую карьеру…

— При Ниязове? — спросил Карташ.

— Хрена. Ниязов там главный бай, но не единственный. В Туркмении несколько областей — типа феодальных земель, и у каждой земли свой хозяин. Хяким зовётся. При одном из таких хозяев хякимов Дангатар и состоит. То ли кем то вроде начальника охраны, то ли главного телохранителя, то ли даже главы службы безопасности этой маленькой вотчины. Мент, короче. Так вот. С тех самых военных пор мы с Дангатаром не встречались, но созванивались… Два раза в год, не больше.



Есть даты, которые ни фига не говорят широкой общественности, но для тех, кто побывал под… Впрочем, ладно… В последний раз он мне звонил незадолго до моей… хм… поездки на курорт под названием «Тайга и зона».

И сказал то, что говорил всегда. Что помнит нашу дружбу, что если я надумаю переметнуться к нему, то будет нам с женой чуть ли не отдельный дворец, будет мне работа по специальности. У его хозяина собственные «вертушки», чуть ли не целый вертолётный парк. Ещё Дангатар, как обычно, говорил, что даже в случае сложностей на нашей, российской территории готов и, главное, может мне помочь. Возможности у евоного нынешнего пахана, правителя велаята…

— Чего правителя? — приоткрыла глаза Маша.

— Велаят — та самая феодальная земля. Ну, административная единица Туркмении. Маленькое ханство в составе большого султаната. В нём всё по настоящему: есть своя маленькая армия, свои спецслужбы, свои внешние и внутренние интересы. Конечно, каждый хяким мечтает поднакопить силёнок и если не скинуть главного бая и занять его место, то, по крайней мере, отделиться в маленькое, но гордое и независимое княжество.

— Значит, наркота. Транзит, или свои плантации, или и то и другое, — уверенно сказал Алексей. — Иначе с чего бы им быть такими самостоятельными…

— Может, и так, кто ж его знает, — пожал плечами Гриневский. — Да и нам, по моему, по барабану. Но это та самая крыша, которая нам необходима. И, что особенно ценно в нашем положении, крыша туркменская, в здешних запутках не замазанная, никому не известная, никем в расчёт не принимаемая… Короче, я так подумал… при таком раскладе можно рискнуть.

Гриневский встал на ноги.

— В конце концов, судьба сама распорядится, что ей угодно от меня… ну и от вас заодно. Если дозваниваемся до Дангатара и он даёт согласие — значит, фарт.



Если не согласится, то тогда… Тогда, ребятки, разбегаемся кто куда.

— Да, блин, заманчиво… — Алексей потёр ладонью щетинистый подбородок. — Фронтовая дружба, должок в виде спасённой жизни… Один ящик отдаём ему с баем, другой оставляем себе. И все расходятся довольными. В Туркмении нас ни одна местная сволочь не достанет, твой Дангатар с его баем помогут нам перевести платину в привычную валюту. Из Туркмении через Афган или Иран можем свалить в любую страну по своему желанию и в ней безбедно зажить на вечном отдыхе. Ты выпишешь туда свою жену, чтоб уж никогда больше не работала… М да, заманчиво. А ты его хорошо знал. Дангатара то? Он из тех людей, что не меняются, или?

— Все люди меняются, — фаталистично пожал плечами Гриневский. — Возможно, и «или». Возможно, его бай, хяким, сам захочет прибрать ящики к ручонкам, а нас в расход пустить. А возможно, он даже слушать на эту тему не почешется… Всё возможно, везде риск. А ты что, хочешь совсем без риска?

— Совсем не выйдет, — согласился Карташ. — Однако ж надо свести риск к минимуму. Вот и давай сводить. Пошли звонить, чего сидим!

— Сперва придётся звонить жене. Телефон Дангатара наизусть не помню, придётся супружнице в записную книжку лезть…

Гриневский, пользуясь положением расконвоированного, нередко звонил домой из Пармы, поэтому идиотского диалога («Ты откуда?!» — «Да я тут… из одного места. Я потом тебе всё объясню») не случилось. Случился простой разговор двух людей, которым есть что сказать друг другу при встрече, но в короткой беседе на расстоянии тысяч километров хватает, чтобы наговориться, и одной минуты. Спросить как дела, спросить что то по делу — например, номер телефона армейского дружка…

Потом Гриневский набрал номер этого своего Дангатара — плюс семь, десять, девять девять три, двенадцать…

«Вот как не ответят и все наши споры разговоры враз станут напрасны и глупы, — думал Алексей, покуривая в сторонке. — И мы враз вернёмся к точке старта».

Он ощущал лёгкий мандраж, как всегда бывает, когда одна половина тебя к чему то стремится, а другую половину тянет к прямо противоположному, ты понимаешь, что, сделав выбор, уже не сможешь переиграть и останется только жалеть об упущенной второй возможности…

Ответили. И не по нашенски.

— Здравствуйте, вы по русски говорите? — сказал Гриневский в трубку. — Замечательно. Мне бы Дангатара Махмудова. Передайте, Гавана на проводе. Нет, он поймёт… А а, хорошо… — Накрыл микрофон ладонью:

— Сказали, сейчас позовут. Дангатар яра, типа, подойдёт через минуту.

Алексей выбросил окурок, быстро подошёл к Таксисту, присел рядом на лавку — они звонили, сидя за столом, вкопанным напротив главной, «штабной» избы прииска, — подвинулся как можно ближе, чтобы слышать реплики абонента.

Прошло не больше двадцати секунд, когда в трубке раздалось недовольное и с сильным акцентом:

— Махмуд оглы слушает, что за Гавана ещё такая, а?

— Здравствуй, брат, здравствуй, Поджигай, — сказал Таксист разом вдруг севшим голосом. — Это Петя Гавана, забыл?

— Ну как же, Петя, дорогой! — тут же и вроде бы несказанно обрадовался Махмудов. — Как забыть! Помню, помню… Одна та рыбалка на Каспии чего стоит! Как мы тот ботик не потопили, ума не приложу!

— Примитивненько, Поджигай, — кисло ухмыльнулся Гриневский. — Если и были когда мы с тобой на рыбалке, то всяко не на Каспии. И рыба та была почему то без хвоста, зато с двумя ногами и в армейских ботинках. И сопротивлялась она похлеще любой щуки. Хотя, я понимаю, откуда эти твои проверочки, ты же сейчас…

— Э, Петя яр! — перебил Дангатар. — Зачем вспоминать кто я! Для тебя я брат, брат навсегда! Твоя радость моя радость, твоя беда — моя беда!

— Вот о последнем я и толкую…

— Говори, — голос собеседника мгновенно преобразился, из него повымело все наносные, все фальшивые интонации.



Гриневский обрисовал ситуацию предельно кратко и точно, по армейски, как докладывают те, кто звонит в штаб с передовой. Говорил открытым текстом — не тот случай, чтобы играть с кодами и с эзоповым языком: тайга… частный платиновый прииск… случайные обладатели последней партии драгметалла… удачно проходили мимо… есть вертолёт… примерно столько то километров от Шантарска… платина самородная… примерно столько то килограммов… ящики пополам… убежище временное или долговременное… за ними рано или поздно начнут охоту, и даже очень возможно не одна сила, а несколько… перевести платину в валютные счета… возможность ухода за кордон.

— Мне всё ясно, Петя, — сказал Дангатар, когда Гриневский закончил. — Ты же знаешь, кто я и… при ком я состою. И должен понимать: я обязан согласовать, мне самому такой вопрос решать нельзя, да? Хотя бы во избежание… дальнейших сложностей. Ты сможешь позвонить через полчаса?

— Надеюсь, что смогу…

Прошло двадцать минут томительного ожидания, и наконец Алексей не выдержал, спросил — просто чтобы не молчать:

— А почему Поджигай?



Гриневский пожал плечами.

— Кликуха такая. Он же Махмудов. Помнишь, в «Белом солнце пустыни»: «Махмуд, поджигай!» Ну вот оттуда и пошло.

— А а…

Ещё через десять минут ровно Гриневский вновь позвонил. Все понимали, что если Дангатару не удастся решить вопрос со своим хозяином в положительном для них смысле, то просто никто больше не поднимем трубку… или на этом номере наступит бесконечное «занято». Но Дангатар ответил. Сам.

Ответил согласием. И тут же начал инструктировать.

На вертолёте летите до Байкальска, сажаете машину на частном аэродроме в Камышинках, там вас встретят наши люди из диаспоры, перегрузите ящики на их машину, вас отвезут на грузовую станцию, устроят в «теплушку», отгонят в какой нибудь тупик, там какое то время простоите, всем необходимым вас снабдят. Как только через Байкальск пойдёт в Туркмению состав с какой нибудь ерундой, вас оформят караулом сопровождения этой ерунды. Главное, что от вас потребуется — без осложнений пересечь российскую границу, с туркменской никаких проблем просто быть не может, кого надо — всех предупредят, да и проезд через российскую будет максимально облегчён. Казахскую и киргизскую границы даже не берите в головы.

Груз, который вы якобы будете сопровождать, отправится своим чередом, а ваш вагон отцепят в Бутлыке, это сортировка такая, опечатают, загоняют на запасной путь, приставят охрану. Пароль, кстати, назовут, на всякий пожарный, чтоб вы не дёргались… ну, скажем, «Генгеш той». («Это ещё что такое?» — «Это, дорогой, такие финальные переговоры между родственниками. О свадьбе. Дней за пять проводятся — чтоб на самом торжестве всё точняком было нормально и без заморочек. Запомнил? За пять — семь дней до свадьбы». — «Ага… Намёк пронял. Генгеш той, говоришь?» — «Правильно. А как вагон отцепят, вы стойте подле состава, я чуть погодя встречу лично. А если не смогу, так доверенных людей пришлю. Ясно?»).

Чего ж не ясного то. Конец инструкции.

То, как Дангатар за полчаса выстроил схему, договорился с ключевыми фигурами этой схемы — это не могло не вызвать уважения. И — показывало его возможности. И возможности его нынешнего хозяина. И эти возможности в свою очередь тоже вызывали уважение.

После этого разговора все они воспрянули духом. Хорошо говорил Дангатар, уверенно, твёрдо, веско и спокойно. Вот чувствовалась за ним сила.

А потом был полёт на вертолёте над таёжной бескрайностью, приземление на частном аэродроме, молчаливые смуглые люди, подогнанный к вертолёту грузовик. Поколебавшись малость, Карташ сделал встречающей стороне царский подарок — презентовал диаспоре львиную долю оружия, оставшегося от покойных «уголков» и охранников прииска, справедливо рассудив, что троице такой арсенал не только не понадобится, но и будет лишь в тягость — тащить на себе кучу стволов через полстраны и несколько границ было архинеразумно; к тому же, в случае вооружённого конфликта, превосходящие силы либо криминалитета, либо соответствующих госорганов, специально обученные и как пить дать превосходящие, покрошат победителей Пугача за милую душу, и никакие пулемёты с «береттами» не спасут. Так что он оставил при себе лишь «макары», «глоки» и один «калаш» да предупредил азиатов, что дарёные стволы наверняка проходят по куче «мокрых» дел, так что светить их направо и налево не стоит. В качестве ответного дара невозмутимые азиаты, пошушукавшись, преподнесли троице пачечку зелёных банкнот с ликом Бенджамина Франклина на каждой общим весом, по прикидкам на глаз, тысячи в две — две с половиной. На мелкие расходы, надо полагать.

Потом, уже в «теплушке», прицепленной к набирающему скорость локомотиву, под мерный перестук колёс в команде начались метания, разброд и шатания а правильно ли мы всё сделали, а стоило ли становиться поперёк государственных интересов и не спокойнее ли было сдать платину кому следует. Алексей в сих жарких прениях участия старался не принимать, всё больше помалкивал, понимая, что это просто начался «откат», организму после всего пережитого требовался выплеск энергии, вот и заистерили подельнички… А для себя Карташ уже давно всё решил: пока он жив, платина не достанется ни противнику, ни соратникам Пугача, ни хозяевам прииска, ни чиновникам государства. А уж если в драке за клад и придётся сложить свою буйну головушку, то он постарается продать свою драгоценную жизнь как можно дороже и утащить с собой в страну Вечной охоты как можно больше врагов…

Нет, не то чтобы Алексей Карташ происхождение имел из подвида Плюшкиных, гобсеков, гарпагонов и прочих скупых рыцарей золотого тельца. По большому счёту, на богатство, заныканное под грудой угля у дальней стены «теплушки», ему было форменным образом наплевать. Дело было отнюдь не в богатстве: просто по натуре был он авантюристом, искателем приключений, из той породы, что испокон веков и по сей день перепахивают земной шарик в поисках Эльдорадо, золота инков, кладов адмирала Дрейка и острова Оук… И сегодняшняя жизнь, по сравнению с жизнью вчерашней, с отупляющим прозябанием офицерика ВВ, ему нравилась несравнимо больше… даже не так — он всегда мечтал именно об этом: ощущение нависшей угрозы, ежесекундно поджидающая опасность, припрятанное в куче угля сокровище, за которым охотятся мафия, КГБ и черти в ступах… Короче, в своей тарелке чувствовал себя нынче Алексей Карташ.

Лишь одно беспокоило его, и уже давно. Та самая промашка, ошибка, которую они допустили на разорённом, щедро усыпанном трупами прииске. Никто из них не подумал, никому и в голову не пришло, что нельзя, ни в коем случае нельзя было звонить жене Таксиста и тем более вызнавать через неё номер Махмудова Поджигая. Когда игра идёт по таким ставкам, не только стены, но и телефонные провода, да что там провода — эфирные волны, посредством которых осуществляется спутниковая связь, — обрастают ушами, что плесенью…

Вот и доигрались.

Вот и вычислил противник беглецов. И нагрянул всей кодлой, в какой то тысячонке километров от спасительной границы…


следующая страница >>



Молодость ушла к другому. Михаил Генин
ещё >>