А. Н. Толсто й иван грозный - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Реферат Иван Грозный как защитник православия 1 242.61kb.
«дорогавкосмо с» 1 110.32kb.
Иван IV васильевич грозный 1 30.69kb.
Используйте материал во время дискуссии или при комментировании «кадров»... 1 23.29kb.
Стенограммы суда времени. 25. Иван Грозный 5 1033.81kb.
Урок: «иван грозный. Реформы избранной рады» 1 111.26kb.
Оборудование кабинета истории I. Тсо 1 63.36kb.
Уроков; выхода; г погостов. «Повесть временных лет» 1 217.06kb.
Иван IV грозный Хронология жизни и деяний 1 47.59kb.
Федеральное государственное образовательное 3 415.52kb.
Жюри: «Боярская Дума» Команды: «Опричники» и«Потешный полк» 1 11.49kb.
А. П. Чехов в Лопасненском крае 1 103.17kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

А. Н. Толсто й иван грозный - страница №1/4

Толстой А.Н.

ИВАН ГРОЗНЫЙ

Сайт «Партизанская правда партизан»: http://www.vairgin.ru/

Издание: Толстой А.Н. Иван Грозный: Пьеса в девяти картинах. — М.: Искусство, 1942.

Источник: Vukomir (vukomir@yandex.ru)



А. Н. Т О Л С Т О Й
ИВАН ГРОЗНЫЙ
ПЬЕСА

В ДЕВЯТИ КАРТИНАХ

1942

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

«ИСКУССТВО»

Москва - Ленинград

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Царь Иван Грозный.
Князь Михаила Репнин.
Князь Дмитрий Оболенский Овчина.
Князь Андрей Михайлович Курбский.
Михаил Иванович Воротынский

воеводы

Петр Иванович Шуйский


Поп Сильвестр — духовник Ивана Грозного.
Филипп — игумен Соловецкого монастыря.
Княгиня Ефросинья Ивановна Старицкая.
Князь Владимир Андреевич Старицкий — ее сын.
Князь Ухтомский.
Марья Темрюковна — черкесская княжна, жена Ивана Грозного.

Михаил и Николай Темрюковичи — братья княжны Марьи.


Малюта Бельский-Скуратов
Федор Басманов опричники
Василий Грязной, сотник
Висковатов

дьяки

Новосильцев


Блаженный Василий.
Симеон Бекбулатович.
Филипп Белл — ливонский ландмаршал.
Магнус — принц датский.
Юрген Ференсбах — ливонец.

Толмач.
Лекарь — немец.


Бояре, окольничие, московские и думные дворяне, русские воины, опричники, купцы, ремесленники, мужики, девушки царицы, скоморохи, слуги в царских палатах.


КАРТИНА ПЕРВАЯ
Палата с низким крестовым сводом. Прямо на стене — живопись: юноша стоит, раскинув руки: в одной — хлебец, из другой течет вода; с боков его — коленопреклоненные бояре, воеводы, священнослужители и простой народ. Одни ловят ртом воду, другие указывают на хлебец. Над головами - грифоны держат в когтях солнце и луну. Внизу картины изображен огонь неугасимый и мучения грешников.

В палате — с боков печи - на скамьях сидят бояре, окольничие, московские и думные дворяне. Все — без шуб, в одних одноряд­ках, в кафтанах, у всех — посохи и шапки в руках. Заметно, что в палате жарко натоплено. В высоком железном светце горят свечи.

В палате три двери: прямо в стене, сбоку, дверь, обитая залоченой кожей, в стене направо — низенькое дверное отверстие и налево такая же низенькая дверь.

На печной лежанке сидит князь Михайла Репнин, — с тощей бород­кой, редкими волосами — по плечи. Справа от него на лавке сидит князь Дмитрий Оболенский Овчина, — лет под пятьдесят, тучный, рослый и зверовидный, с красным лицом, изломанными бровями, стриже­ными волосами и большой бородой, скрученной в четыре пряди.

У правой двери, откуда из соседней палаты льется свет свечей, стоит мо­лодой князь Андрей Михайлович Курбский; у него — суро­вое, правильное лицо, курчавая темная бородка, выбритая на подбородке, щегольские усы, одет он в длинный темный кафтан, в сафьяновые сапожки с сильно загнутыми носами. Он прислушивается к тому, что происходит в соседней палате.

Из глубины через палату в правую дверь, мимо Курбского, проводят под руки древнего старика в посконной рубахе, в новых лаптях. Старик идет, будто упирается, лицо поднято, рот разинут. Его проводят в со­седнюю палату.

Репнин. Колдуна повели.

Оболенский. Ничего теперь не поможет. Соборовать надо.

Репнин. Омыть — да в гроб. А гроб-то забыли сделать. Ах, ах, слава земная: Казань покорил, Астрахань покорил, а в смертный час гроба некому сколотить. Господь-то мог бы помочь, да не захотел.

Оболенский. Не дал, не дал господь ему покняжить. Волченок, весь в отца, а лучше сказать — в деда. Да и весь-то род Ивана Калиты — скаредный, кровопийственный. Покняжи­ли, напились человечьей крови, теперь — запустеет род Ивана Калиты... Аминь. Вот князь Курбский... Прапрадед его кто?— Святой Ростислав, третий сын великого князя Мстислава; а он, Андрей, как холоп, стоит у двери... А род Ивана Калиты от последнего, от младшего сына Мономаха, от Юрия Долгоруко­го... Милые мои! Юрию дали Москву в удел. В те поры в Москве дворов-то всего десяток было, худых, да тын гнилой на ручье Неглинном. Князю Юрию зипунишки крашеного не на что было купить. Поставил он на реке Яузе кабак, да у Клязьмы на Мытищах — другой кабак — торговать хмельным зельем, брать с купцов десятую деньгу. С того он, Юрий, и Долгоруким стал прозываться, что руки были долги к чужой мошне.

Репнин (начинает трястись от смеха). Подарил, подарил...

Курбский. Ты летописи знаешь, князь Дмитрии Пет­рович.

Оболенский. С тех пропойных денег и пошел род Ивана Калиты. В Золотой Орде ярлык купили на великое княжение! Мимо старших-то родов! Иван третий, дед этого волченка, зная свою худость, женился на византийской царевне, чтоб ему от императоров греческих крови прибыло... И бороду сбрил себе. Да не быть Москве третьим Римом, не быть тому. От голи кабацкой Москва пошла и голью кончится...

Репнин. Церковь близко, да итти склизко, кабак далеко, да итти легко. Рассудил Москву.


Из соседней палаты выходит лекарь, немец, в черном коротком платье, на котором нашиты астрологические знаки. Вынимает платок, подносит к глазам.
Лекарь. Онэ хофнунг...

Курбский (с тревогой). Без надежды?

Лекарь. Готт алейн кан им хельфен...

Курбский. Он еще жив? Слышу, — стонет, вскрикивает...

Лекарь. Их ферштсе нихт... (Махнув рукой, идет к левой двери.) Пуская русский кольдун помогайт...

Оболенский. Собака, нехристь... Прошел, и дух от него скорбный...

Репнин. Далее что же ты прочитал про род Ивана Ка­литы?

Оболенский. От Владимира святого и по сей день на­вечно господь поставил княжить на уделах князей Ростовских, Суздальских, Ярославских, Шуйских, Оболенских, Репниных.

Репнин. Стой, князь Оболенский Овчина! не хочу тебя слушать... Место наше утягиваешь... Невзначай, в пустой ре­чи,— ишь ты, — поверстал: Оболенские, а потом Репнины... Мы, Репнины, от Рюрика — прямые... Мы ниже только Ростов­ских да Тверских князей, а мои племянники твоему второму сыну в версту...

Оболенский. Твои племянники — ровня моему сыну? Слезь с печки, я сяду, а ты постой — у двери...

Репнин. Вор, вор, собака!
Входит поп Сильвестр, — высокий, сутулый, постный, с пристальными глазами, одет в широкую домотканного крашеного сукна рясу.
Сильвестр. Князья, местничать-то нашли бы палату где-нибудь укромнее, подалее. Государевой душе покой дайте...

Курбский. Сильвестр, поди, послушай...

Сильвестр. Кончается государь?

Курбский. Царя и великого князя господь требует на суд. И раздерут ризы его... И восстанет человек на человека, князь на князя, и сотрясется земля...

Сильвестр. Смутны твои речи, князь Андрей.

Курбский. Как брат он мне был, вместе книги читала при восковой свече, ради славы его тело мое изъязвлено рана­ми... Страшно мне.

Сильвестр. Смутны твои речи... От тебя жду, чтоб ты был тверд. (Нагнувшись, шагает в дверь, в соседнюю палату.)

Курбский. Хочу видеть его...

Сильвестр. Не гоже суетного любопытства ради глядеть в лицо человека, уже готового предстать перед страшным судом. (Уходит.)

Оболенский (Репнину). Слезь...

Репнин. Не собачься, князь, не слезу...

Оболенский. Ай, за волосы стащить...


Сидящий среди бояр игумен Соловецкого монастыря Филипп — строгий, истощенный постами человек, лет шестидесяти, в узкой рясе с заплатами и с нашитыми спереди белыми копьями по сторонам белого креста, вытя­нутого от ворота донизу, поднял посох и стукнул о дубовый пол.
Филипп. Аки бесы бесовствующие, псы бешеные — лае­тесь из-за места на печи. Сраму устыдитесь! Князья удельные, где гордость ваша, где ревность о старине? Умалилась ваша гордость, приобычась лизать царские блюда... Быть вам холо­пами царя московского!

Оболенский. Боже мой, малый на великих глас поднял!

Репнин. Не кричи на нас, Филипп, ты хоть и Колычев, да место свое знай... Мы перед тобой — не на исповеди в Со­ловецком монастыре. То-то...
Входит Сильвестр, нахмурен, решителен.
Сильвестр. У государя уж пена на устах... И ворожба не помогла. Очнулся царь Иван и вымолвил одно слово: «Крестоцелование...» Князья, бояре московские и думные дворяне, и ты, игумен Филипп, думайте, час дорог: кому будете целовать крест на царство? Сыну царя Ивана, младенцу, за коим стоит весь род дворян московских Захарьиных, не любых нам, да Мстиславские, да Юрьевы... Или крест целовать двоюродному брату его князю Старицкому Владимиру Андреевичу, который думает и живет по отчей старине?

Оболенский. Себе! Крест на княжение каждый себе бу­дет целовать, чтобы каждому на отчинах своих сидеть и государить отныне и навечно...

Сильвестр. Князь Дмитрий Петрович, люби слово не сказанное, бойся слова сказанного. Я бил челом княгине Ефро­синье Ивановне, смиренно просил ее с сыном, князем Старицким Владимиром Андреевичем, прийти к нам на совет и думу...

Репнин. Думать нам недолго. Князь Старицкий — кро­ток и старину почитает, пусть сидит на Москве царьком...

Сильвестр. Князю Старицкому целовать крест первому по месту, — пусть он нас и рассудит в нашем великом смуще­нии.

Оболенский. Князь Старицкий пойдет ко кресту по сво­ему месту, одиннадцатым после князя Воротынского...

Репнин. Истинно так.

Оболенский. И первому итти мне.

Репнин. Тебе?

Оболенский. Мне.

Репнин. Место твое седьмое!

Оболенский. Чего? Чего? Ах, собачий сын, досадник!.. Дайте мне разрядную книгу, — вон в печурке лежит...


Один из бояр встает, отсунув кверху рукава, — обеими руками с бережением берет из печурки большую книгу в коже с медными застежками и подаст ее Оболенскому. Гот также отсовывает рукава и, сев на скамью, отстегивает застежки, раскрывает книгу и, мусля палец, медленно листает ее. Курбский подходит к Сильвестру.
Курбский. Поп, ты сам тверд? Думы твои хочу про­честь...

Сильвестр. Господь меня не вразумил еще: и так и эдак. Что лучше для твердыни власти? Скорблю, плачу, лоб разбил, молясь.

Курбский. Издревле, как повелось, в великокняжеской избе собирались удельные князья, с великим князем, как еди­нокровные, думали и сказывали — войну ли, мир ли, судили мирские и духовные дела... За такое благолепие, за такую власть целую крест.

Сильвестр. Ты — непобедимый воевода, — откройся сейчас князьям и боярам, тебя послушают...

Курбский. Не могу... Клятву дал царю Ивану на том, чтобы его сыну, как подрастет, помочь возвысить царскую власть по примеру византийскому, примеру императоров римских... Ужаснулся я, но дал клятву... Поп! В силах тебе клятву мою разрешить? Разорвать ее, как грамоту кабаль­ную... Мы в кабалу идем, в холопство...

Сильвестр. Клятву разрешает бог да совесть... А я — червь малый...


Входит княгиня Ефросинья Ивановна Старицкая с сыном. Она тучна, в широких одеждах и в накинутой шубе темного шелка; голова и щеки ее туго обвязаны златотканым платом; в руке - посох, другой рукой она держит за руку сына Владимира Андреевича — ему лет под тридцать, он среднего роста, нежный, с блуждающей улыбкой. За Ефросиньей — дьяк с кошелем.
Ефросинья. Преставился? Помер?

Репнин (слез с лежанки, поклонился и опять сел). Будь здорова, матушка Ефросинья Ивановна. Нет, не номер еще,— томится и нас томит.

Ефросинья. Что за напасть! Третьи сутки не спим, не едим... Кто его душу держит? Уж не когтями ли? Чего ж она не летит к господу? А я уж поминки принесла. Как быть-то? (Дьяку.) Ивашко, отдай кошель игумену Филиппу, он раз­даст, кому надо. Сына моего привела к вам, князья и боя­ре... Володимир, сядь на печь. Князь Михаила, уступи место сыну моему...

Репнин. Ефросинья Ивановна, не утягивай моего места...

Голоса бояр. Не надо, не надо...

Оболенский (показывая книгу). Вот ты с чего начи­най, Ефросинья Ивановна.

Ефросинья. Сядь, Володимир.

Владимир Андреевич. Матушка, я еще молод, пе­ред старыми людьми постоять — отечеству моему порухи большой не будет.

Оболенский, Репнин и другие бояре. Добро, добро, добро...

Ефросинья. Будь по-вашему. Володимир, стой без ме­ста. Пришли мы сказать вам, князья и бояре, что ни я, ни Володимир, сын мой, целовать креста Иванову сыну не хо­тим... Хоть голову на плаху.

Голоса бояр. Добро, добро...

Ефросинья (указывая на Дверь). При его, Ивана, ма­лолетстве,— давно ли ваши головы летели прочь, на Москве Шуйские да Глинские ваши дворы сазбивали, шубы с ваших плеч обдирали... Опять того хотите? Нужен вам вот какой царь: ты ему шепнул в ухо, или ты шепнул... А царь-то кро­ток, милостив, царское ухо приклончиво. У тебя, князь Ухтом­ский, али у тебя, князь Масальский, вотчины-то захудели, обезлюдели... Ай, ай, бедные... На то и царская казна, чтобы своим подсобить... Шепнул — глядь, и опять зажил на вот­чине волостелем... Плавай, как блин в масле...

Голоса бояр. Добро, добро...

Ефросинья. Филипп, а ты раскрой кошель, не сты­дись. Кто возьмет хоть рубль, хоть пятьдесят рублей,— я на том памятки не беру...


Входят Михаил Иванович Воротынский и Петр Иванович Шуйский, воеводы. Воротынский – дородный, с умным, открытым, су­ровым лицом. Шуйский — узколицый, остроносый, с подслеповатыми, но проницательными глазами.
С чем, воеводы, пришли?

Воротынский. А тебе, матушка Ефросинья Ивановна, надо бы сначала поклон вести по-ученому, да вперед меня слова не молвить.

Ефросинья. Ох, князь Воротынский, ты, чай, не в поле, на коне, а я не татарин, — как напужал...

Шуйский. Государыня, выдь в сени, послушай: Москва гудит, как бы чего не вышло... Люди царя Ивана любят.

Ефросинья. И ты с ними заодно?

Воротынский. Мы с князем Петром Ивановичем Шуйским пришли крест целовать сыну царя Ивана. Служили царю Василию и царю Ивану и сыну его будем служить сво­ими головами... А ты. Владимир, не хоронись за материнский подол,— служить тебе не хочу... А придется — и драться с тобой готов.

Ефросинья. Холоп! Смерд смердящий! Вор! Шпынь ненадобный! Бес, бес! Как у матери твоей утробу не разор­вало!

Воротынский (отталкивая ее). Пошел молоть бабий язык...


Сидящие в палате зашумели, поднялись с лавок.
Оболенский (наседая). Воротынской, Воротынской... За чьи деньги крест целуешь?..

Репнин. Захарьиных да Юрьевых денежки. Христопро­давец!

Оболенский. Мятежники!

Ефросинья. Ободрать обоих да выбить прочь!

Репнин. Их ко святому кресту нельзя допускать. Шуй­ский, крошки мясные с бороды смахни, пост ведь...

Ефросинья. Псарям их отдать... Псарей зовите... Псарей...

Курбский (громким голосом). Царь! Царь Иван!..
В правой двери появляется царь Иван. На нем длинная белая холщевая, будто смертная рубаха. Он высок ростом. Плечи его подняты. Лицо его, с горбатым, большим носом, с остекляневшими глазами, пылает и все дрожит.
Иван. Кого псарям кинуть? Терзать чье тело? Меня ки­нуть псарям? Сына моего, младенца, из колыбели взять и — псарям, псам на терзание? Настасью, жену, волшбой извели... Меня с сыном, сирот горьких, заживо хороните? Не вижу ни­кого. Свечей зажгите. (Идет к светцу, берет несколько све­чей, зажигает, вставляет в светец. Голова его кружится, ноги подкашиваются, он садится на лежанку.) Сильвестр, светец души моей... Ты здесь? Не откликается... Придешь, когда третьи петухи закричат... Воротынский, князь Михаила... По­дойди ко мне, стань о правую руку... Шуйский, князь Иван... Пришел крест целовать? Я тебя любил... Стань о левую ру­ку... (Нагнув голову, покачиваясь, разглядывает лица, и они, видимо, плывут в глазах его.) Уста жаждут, губы высохли, язык почернел... Пустыня человеческая суха... Душа моя еще здесь с вами, а уж горит на адском огне злобы вашей... (Опять вскинул голову, глядит.) Курбский... Ты здесь? По­дойди ко мне, друг... Дай испить последний вздох любовной дружбы...
Глаза всех устремляются на Курбского. Он кивает кудрявой головой и подходит к Ивану.
Курбский. Дай на руки тебя возьму, отнесу в постслю.

Иван. Вынь меч. Сей час нужен меч. (Увидев протиски­вающегося к нему Сильвестра). Гряди ко мне, гряди, поп...

Сильвестр. Молился я, государь, и господь тебя воз­двиг. Велико милосердие...
Иван, исказившись в лице, встает во весь рост, бешеным движением срывает крест с груди Сильвестра. Протягивает крест перед собой.
Иван. Целуйте крест по моей близкой смерти — сыну моему... На верность государству нашему... Володимир, подхо­ди первым... Ефросинья, подводи сына...
Среди присутствующих смятение, всех охватывает ужас. Все молча при­двигаются к Ивану.


КАРТИНА ВТОРАЯ
Там же. У дубового стола с одного края, сидит Сильвестр и пишет, положив бумагу на колено. Около него стоит свеча и лежат свитки гра­мот и книги. Другой конец стола покрыт полотенцем, там стоит солонка, чашка с квасом и ковшик и на деревянной тарелке хлебец.

Из левой двери входит Филипп, смиренно кланяется. Сильвестр, сло­жив писание, встает и низко кланяется.


Сильвестр. Благослови.

Филипп. Благословен.

Сильвестр. Садись, Филипп... Что поздно пришел?

Филипп. Живу далеко, на подворьи. Шел пеший. Зачем по мне послали? Зачем понадобился царю?

Сильвестр. Не знаю.

Филипп. Царь, говорят, смирен?

Сильвестр. Смирен... Ужаснулся смерти. Она, прокля­тая, бездну разверзла перед его очами, в тьме смрадной все грехи свои прочел... Как встал от одра болезни, наложил на себя сорокадневный пост.

Филипп. По своей воле?

Сильвестр. Сам, сам просил меня об этом...

Филипп. Дешево свои грехи ценит.

Сильвестр. Строг ты, Филипп... А тебе бы лаяться у себя в монастыре, а здесь язык надо бы прикусить.

Филипп. Чего государь держит меня в Москве? Проел­ся я на подворьи. В пору милостыню просить... Домой хочу, на Соловки.

Сильвестр. Зачем тебе милостыней срамиться? Чай, на Москве — каждый боярский двор тебе родня. Только по­стучись в ворота.

Филипп. Не вместно это мне...

Сильвестр. Гордыня колычевская — вот где у тебя щель, Филипп, — поостерегись...

Филипп. Ты, поп, знай свое место, убогий! Чин на мне ангельский.

Сильвестр. Прости.

Филипп. Царь, говорят, войну новую затевает?


Сильвестр продолжает писать.
Мало ему вдов горемычных, мало ему сирот... Нужна ему потеха кровавая... С Ливонией война-то?

Сильвестр. Не быть этой войне... И казны у нас нет и лето было дождливое, весь хлеб сгнил, людишки и без того мрут. Бояре супротив войны стали.

Филипп. Это хорошо. Жить надо тихо. Пчела ли звенит, или птица пропела, - вот и весь шум... Да бей себя в перси, не переставая, кайся... Вот как жить надо.

Сильвестр. Войны не допустим...


Слышен заунывный звон колокола. Сильвестр встает и переставляет свечу на другой конец стола.
Поди, Филипп, посиди в теплых сенях. Царь спросит,- я тебя скличу.
Филипп уходит налево. Из двери в глубине выходит Иван и блажен­ный Василий. У Ивана темная бородка, и усы выделяются на бледном лице... Он в смирном платье. Блаженный Василий — согнутый старичок в рубище и веригах.
Иван. Входи, входи, блаженный, не бойся... (Сильвестру.) На паперти, — вышел я, — народ раздался, пропустили ко мне блаженного... Он мне: «Царь, царь на денежку». И подает мне милостыню. (Показывает.) И люди все закричали: «Василий блаженный царю денежку подал...»

Василий (оглядывая палату). Высоко живешь, роди­мый... Солнце красное, месяц ясный, звезды частые — все твое... Красно, пестро... Могучий наш-то... Ай, ай, ай... Наш- то о-хо-хо...

Иван. Пожалуй меня, блаженный, откушай со мной хлеба.

Василий. Ох, как бы твой кусок на моем горбу не ото­звался, ты ведь хитрой...

Иван. Грешен, грешен, хитрый, двоемысленный.

Василий. Ну — врешь. Ты умной. (Садится.) Ты гордой...

Иван. Грешен. (Ломает хлеб.) Прими для бога. Посоли покрепче. Я ем хлеб несоленый.

Василий. Я соль люблю. Дорого соль продаешь, роди­мый. Слезами куски-то солим...

Иван. Соль ныне будет дешева...

Василий. Дешева? О-хо хо... Соль дешева! Ой, врешь...

Иван. Я сказал.

Василий. Ты меня не обманывай... Я ведь все расска­жу людям...

Иван. Блаженный, ты на что мне денежку подал?

Василий. А я — дурак, я не знаю...

Иван. Ты меня давно на папертях поджидаешь. Мне все ведомо... Скажи.

Василий. Боюсь вот энтого...

Иван. Это — поп... Духовник мой.

Василий. Духовник! А под рясой хвостище у него...

Сильвестр. Государь, прикажи меня не срамить вся­кому...
Иван ударил руками о стол и засмеялся
Этот Васька — вор на Москве известный, черный народ дура­чит, бегает по площадям, по торговым рядам, нашептывает, наговаривает на добрых людей... Каждую ночь с кабацкой теребенью пьян валяется по кабакам.

Василий. Обидели...

Иван. Не ругай его, — Вася мудрый... (Гладит его по голове.) Не пужайся, я в обиду не дам... Скажи, зачем де­нежку дал?

Василий. Мне люди велели... Подай, сказали, царю денежку — мимо бояр...

Иван. Мимо бояр? Так сказали?

Василий. О-хо-хо...

Иван. А на что мне денежка?

Василий. Царь воевать собрался, ему денежка приго­дится.

Иван. Сильвестр, слушаешь?

Сильвестр. Слушаю, государь.

Иван (блаженному). С кем я всевать собрался?

Василий. О-хо-хо...

Иван. Что люди говорят? (Взял его за плечи, притянул.) Что на Москве шепчут?

Василий. Какой ты грозный... Я уйду лучше... Пусти...

Иван. Скажешь?

Василий. Сам догадайся, родимый, сам, сам...


Иван оставляет его, стремительно встает и уходит в правую дверь.
Сильвестр. Вор, сучий сын, рвань подворотная!.. Язык тебе отрежу...

Василий. Ой, ой, а я ничего не вымолвил... Не режь мне язык, поп, — без языка я страшнее буду...


Входит Иван с шапкой, полной денег, подает ее Василию.
Иван. Шапку прими в дар, милостыню от меня, грешного, раздай людям, — кои ко мне с любовью...

Василий. Денежек полный колпак... О-хо-хо...

Иван. Иди с миром.

Василий. Преклони ухо. (Шепчет ему на ухо).


Иван криво усмехается.
Вот как на Москве говорят: наш-то Иван — большая гора.
Василий блаженный ушел. Иван, нахмуренный, садится у стола.
Сильвестр. Государь, бояре ближней думы тебя ждут, съехались давно... Ты велел приготовить две грамоты — к риж­скому архиепископу и к магистру ливонскому. Грамоты я на­бело переписал. Сам будешь читать в думе или прикажешь мне?

Иван. Пусть бояре ждут. А скучно станет — пусть едут по дворам.

Сильвестр. Зачем отсекаешь ветви древа своего? За­чем кручину возвел на ближних своих? Чем тебя прогневали? Чем не угодили? Между князей, бояр, — верных слуг,— стоишь ты, как сосуд пресветлый в облацех фимиама славо­словия.

Иван (с усмешкой). В облацех фимиама суесловия и празднословия...

Сильвестр. Ум твой стал, как щелок и уксус. Где сми­рение твое, где кротость? Каким еще несытством горит твое сердце? К совету мудрых ухо твое стало непреклонно, гневно лицо твое даже и во смирении... Ты — победитель, как Иисус Навин, рукой остановил солнце над Казанью и месяц над Астраханью... Все мало тебе... Жить тебе в кротости да тихо­сти, как бог велел... Ты ж замыслил новую потеху кровавую... И уже ты страшишься совета мудрых.

Иван. Поп, не вводи меня в грех, замолчи. Филипп при­шел?

Сильвестр. В сенях ждет.

Иван. Поди, позови.


Сильвестр уходит. Иван берет одну из грамот, читая - качает голо­вой. Присев к столу, пододвигает медную чернильницу, выбирает перо, вытирает кончик об кафтан, пробует расчеп на ногте и начинает черкать грамоту и надписывать. Из левой двери входит Федор Басманов, — красивый, ленивый юноша, с женскими глазами.
Чего тебе?

Басманов. Посланный твой— князь Белъский-Скуратов — прискакал из Пскова. Ждет. Я ему сказал, чтоб шел в баню, уж больно черен с дороги-то...

Иван. Позови.

Басманов. Воля твоя.

Иван (вслед ему). Басманов, Федька... Скажи, чтоб дали фряжского вина да еды скоромной.

Басманов. Скажу. (Уходит.)

Иван (продолжая писать). Собака... Все перекроил, елеем смазал...
Входит князь Плещеев-Бельский-Скуратов, — широкий, красный, со всклокоченной бородой, в валенках, в дорожном сермяжном кафтане. Кланяется в пояс. Иван встает и обнимает его.
Малюта... Друг, здравствуй на много лет.

М а л ю т а. Тебе на много лет здравствовать, Иван Ва­сильевич.

Иван. Ты во-время поспел в Москву. Один я здесь. Силь­вестр мне не помощник... Он — с теми... Ехидна... Один бра­нюсь с боярами. Как свел я их с воеводств — на жалованье, закручинились. Грабить им нельзя... По вотчинам тоскуют... Вчерась им говорю: неприлично-де нам терпеть обиды от магистров, от архиепископа рижского, от короля польского, от любецких купцов... Уперлись, не хотят войны, в святое писа­ние тычут перстом: бог-де велел терпеть обиды и щеку другую подставлять... Не дума боярская, собацкое собрание...

Малюта. Привез тебе новую обиду, Иван Васильевич, обида горше прежних...

Иван. Это хорошо. Это — радость. Кто нас обидел?
Входит Федор Басманов и слуги с едой, питьем, миской для мытья и полотенцем.
Басманов (слугам, держащим миску, кувшин и полотенце). Приступите к нему, кланяйтесь.

Малюта (Ивану). Ты послал в германские города своего слугу Ганса Шлитена, сведать и промыслить добрых людей, искусных в ремеслах, в пушечном и литейном деле, в зодче­стве... (Обернувшись к слугам — сурово.) Отстаньте. Идя к царю, я руки мыл.

Басманов (слугам). Приступайте ближе, кланяйтесь ниже.

Малюта (покапав головой, засучивается, моет руки). Ганс Шлитен двести семьдесят добрых искустников нашел и отправил их через Ревель в Москву... к тебе... (Махнув на слуг.) Идите прочь.

Басманов. Государь, стол накрыт, — фряжское вино и еда скоромная, перец, уксус, мушкатный орех...

Иван. Ешь, пей, Малюта, говори дальше...

Басманов. Мне быть кравчим али уйти?

Иван. Налей вина — ему и мне.

Басманов. Тебе — грех пить, государь, — Сильвестр заругает.

Иван. В зубы дам, Федька...

Басманов. Воля твоя.

Малюта. Нанятых по твоему приказу искустников и ремесленников — двести семьдесят добрых людей — в Ревеле на морском берегу били и платье с них драли и велели им опять сесть на корабль и плыть обратно в Любек.

Иван. По чьему приказу была обида моим людям?

Малюта. По приказу великого магистра Ливонского ордена. Твоего лютого врага, государь...

Иван. Ну, что ж, это — радость.

Малюта. По его жа письму в городе Любеке твоего верного слугу Ганса Шлитена заковали в железо и посадили в яму.

Иван. Радость мне привез... (Рвет грамоту, которую только что исправлял.) Ныне в решении мы тверды. (Взял нож и вдруг с диким криком всадил его в стол.)

Басманов (обернулся к нему, блуждая улыбкой). Дав­но бы так. А то все квас да хлеб, без соли...

Малюта. Государь, уж не хотел я тебя кручинить: слушай, из Ливонии перебежчики мне сказывали, — в Ревеле великий магистр после обедни говорил рыцарям гордые слова: московскому-де войску только на татар ходить, а против нас, рыцарей, оно слабо, пусть к нам сунутся московиты, — мы их колейными древками до Пскова и до Новгорода погоним.

Иван. Дурак! Чего меня гневишь? (Закрывает лицо рукой, встает и — уже спокойный — подходит к аналою, где прилеплена свеча и лежит книга, страстно втиснув пальцы в пальцы, взглядывает на образ... Глаза его снова возгорают­ся, он оборачивается к столу.) А вам, собакам, то и потеха, то и радость, что огонь — из глаз моих и речи — с языка не­связные... (Возвращается к столу.) Гнев ум туманит, все чле­ны сотрясает, — то-то вам веселье, бесам... (Наливает себе вина.) Великие дела начинать без гнева, осмотрительно... А нож всадить надо бы в тебя мне, Малюта... Верность тебя спасла. Впредь остерегайся разжигать мой гнев, я костер боль­шой опалю. (Жадно пьет.) Не трону, ешь, пей...

Басманов. Откушай, государь, на голоднее брюхо — захмелеешь...

Иван. Поди, скажи думным дьякам Висковатову и Фуникову, что с боярами буду говорить завтра, чуть свет, пусть съедутся до заутрени...


Басманов уходит. Иван, - близко подсев к Малюте.
Не мешкая, по зимнему пути вести тебе пушечное зелье, сви­нец, солонину и сухари в Новгород, во Псков и далее — ста­вить запасы близ границ ливонских... Да в Новгороде и Пско­ве, не мешкая, велеть ковать ядра железные, кузнецам дать кружала, чтобы ковали по кружалам для великих стенобитных пушек... Все вершить втайне.

Малюта. Так и впрямь — война, государь?

Иван. Одному тебе сказал, один ты за все в ответе… Язык свой прибей к нёбу гвоздем.
Входят Сильвестр и Филипп. Сильвестр с недоумением, хмурясь, глядит на яства и вино.
Сильвестр. Государь, ты ел сие и пил?

Иван. Бес попутал. Уж как-нибудь отстучу лбом грехи- то... Будь здоров, Филипп, садись.

Филипп. С тобой не сяду.

Иван. Ну, сядь на лежанку, оттуда скоромного не слыш­но. Ах, ах, постническое пребывание! Как птица — не сей, не жни и в житницу не собирай... Ушел бы я к тебе в монастырь, Филипп, скуфеечку бы смирную надел, — так-то мило, в унижении под твоей карающей рукой, и просветлел бы...

Филипп (грозит пальцем). Гордыня...

Иван. Куда податься-то, Филипп? Душу свою надо положитъ за други своя, не так ли? А другов у меня от Ураль­ских гор до Варяжского моря, — все мои чада... Вот и рассу­ди меня с самим собой... Душонку свою скаредную спасу, а общее житие земли нашей разорится... Хорошо али нет мимо власти царствовать? На суде спросят: дана тебе власть и сила — устроил ты царство? Нет, отвечу, в послушании, в кро­тости все дни свои в скуфеечку проплакал... Хорошо али нет?

Филипп. Плачь, плачь, Иван... В грехе рождаемся, в грехе живем, в грехе умираем. Бытие наше — великое иску­шение наше. Дьявол возводит нас высоко в мир пестрый, как женку румяную, грешную, ряженую показывает нам... Хочешь? Нет, отыди, не хочу! Глаза свои выну, тело свое раздеру...

Иван. Спасибо, Филипп... Суровый такой мне ты и ну­жен... Хочу, чтоб ты сел в Москве на митрополичий престол.

Филипп (с ужасом, сидя на лежанке, замахал на него руками). Отыди, отыди...

Иван. Не плюй на меня, я не дьявол, а ты не Исус, митрополичий престол — не ряженая девка...


Малюта засмеялся. Все обернулись к нему.
Малюта. Филипп, не берись с государем спорить. Мы из неметчины привозили спорщиков преславных — лютеран­ских попов — и тем он рот запечатал.

Иван. Кто гордыня, я или ты? (Подходит, целует ему руку.)

Филипп (страстно). Отпусти меня с миром, Иван Ва­сильевич, дай умереть в тишине, в темницу меня заточи, ве­ли — в гроб живой лягу...

Иван. Власть тебе даю над душами человеческими, тер­зай их, казни казнями, какими хочешь... В Москве, знаешь, как живут князья, бояре? Свирепы, аки львы, и людишки их — холопы, аки звери дивные... Ни бога, ни царя не боят­ся. В мыслях вероломство, измена, клятвопреступление. Угодно плоти и содомской грех, обжорство да пьянство... В храме стоят, пальцами четки перебирают, ан по четкам-то они срам­ными словами бранятся... Ей-ей, сам слышал. Бери стадо,— буди пастырем грозным.


Филипп заплакал. Сильвестр кашлянул в руку.
Сильвестр. Слаб он, государь, стал, не под силу ему...

Иван (кинулся к нему, остановился). Мясом, вином я оскоромился, еще мне твоей кровью скоромиться? Отведи Филиппа в митрополичьи покои, пусть поспит, а наутро поду­мает... Уходите оба с глаз моих.

Сильвестр. Идем, Филипп.

Филипп. О, печаль моя...

Иван. Веди его бережно.
Филипп и Сильвестр уходят.
Малюта. Спасибо за хлеб, соль, Иван Васильевич... Пожалуй, отпусти меня домой... В баню сходить бы с дороги, да, вишь, молодую жену не видал полгода, ждет, коли дружка не завела.

Иван. Молчи... (Глаза его внезапно становятся пустыми, темными, напряженными. Он вздрагивает. Вздыхает.) Остань­ся. Нехорошо мне одному, — вечер долог, сверчки в щелях тоску наводят. Возьмусь читать — кровь шумит, и слов не вижу в книге. Приляжешь — приступают виденья бесовские, бесплотные, но будто из плоти... Которую ночь не сплю. Про­звонят к ранней — встаю, босой иду по снегу...

Малюта. После смерти царицы Анастасьи срок поло­женный прошел, — ожениться надо тебе, государь.

Иван. Иди... Отнеси поклон твоей государыне княгине лебедушке... Иди...

Малюта. Спасибо, государь. (Уходит.)

Иван (один). Жена моя, Настасья, рань рано оставила меня... Лебедушка, голубица... Лежишь в сырой земле, черви точат голубиные глаза, грудь белую, чрево твое жаркое... Холодно оно, черно, прах, тлен... Смрад... Что осталось от те­бя! Высоко ты... Я низко... Жалей, жалей, если ты есть... Руки мои пусты, видишь... Лишь хватают видения ночные... Губы мои запеклись... Освободи меня, — ты жалостливая... Отпусти... Мне жить много, много... (Идет к столу, наливает вина, пьет. Оглядывается на дверь.) Кто там? Кто?


Входит Басманов.
Басманов. Прости, побоялся я войти, слышу, — гово­ришь сам с собой... Дьяк Висковатов прибежал с посольского двора, сказывает, — великие послы приехали.

Иван. Откуда ?

Басманов. Из Черкасской земли...

Иван. Сваты?

Басманов. Сваты. Два князя Темрюковичи. Пришли по твоей грамоте. Полсотни аргамаков привели под персидски­ми седлами, гривы заплетены, хвостами землю метут... Наши хотели отбить хоть одного, украсть. Драка была с черкесами... И княжна Темрюковна — с ними же... Висковатов сказывал: чудная юница... В штанах широких девка, глаза — больше, чем у коровы, наряжена пестро — чистая жар-птица.

Иван. Беги на посольский двор... Скажешь князьям: государь-де велел кланяться, спросить о здравии, да с дороги ехали б ко мне ужинать, просто, в простом платье... Тайно. Бояр-де не будет, один я. С сестрой бы ехали, с княжной... Мимо обычая....

Басманов. А будут они упираться?

Иван. Принудь. Грози... Ври на меня, что придется.

Басманов. Воля твоя.


следующая страница >>



В могущество врачей верят только здоровые. Альфред Конар
ещё >>