А. бергсон и проблемы - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Анри Бергсон 6 1341.69kb.
А. Бергсон. Творческая эволюция (перевод Флеровой)Анри Бергсон творческая... 36 5202.82kb.
На выпускную квалификационную работу магистра филологии Сурядова... 1 46.36kb.
Тема постклассическая философия иррационализм и философия жизни: А. 1 134.82kb.
Актуальность. Работа выполнена в рамках фундаментальной проблемы... 1 124.83kb.
Перечень вопросов к экзамену по спецкурсу «Актуальные проблемы цивилистического... 1 43.56kb.
Дипломные работы Демографические проблемы России Наша тема "Демографические... 1 53.71kb.
Современные философские проблемы естественных, технических и социально-гуманитарных... 1 58.11kb.
Проблемы построения структуры содержания сельскохозяйственного образования... 1 193.18kb.
Секция «философия социального действия» 1 84.2kb.
Проблемы консолидации зарубежной российской общины 1 274.98kb.
Понятие памяти в современной философии одна из тех связок, вокруг... 1 32.47kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

А. бергсон и проблемы - страница №1/7



Федеральное агентство по образованию

Государственное образовательное учреждение

высшего профессионального образования

ПЕТРОЗАВОДСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

В. М. Пивоев, С. Шредер

А. БЕРГСОН И ПРОБЛЕМЫ

МЕТОДОЛОГИИ

ГУМАНИТАРНОГО ЗНАНИЯ

Петрозаводск

Издательство ПетрГУ

2008


ББК 87.22

УДК 165


П32
РЕЦЕНЗЕНТЫ:
Ю. В. ЛИННИК, доктор философских наук, профессор
Л. П. ШВЕЦ, кандидат философских наук, доцент

Печатается по решению редакционно-издательского Совета

Петрозаводского государственного университета.

Пивоев В. М., Шредер С.

П32 А. Бергсон и проблемы методологии гуманитарного знания / В. М. Пивоев, С. Шредер. — Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 2008. — 112 с.



ББК 87.22

УДК 165

ISBN 978-5-8021-0926-7


В монографии философия А. Бергсона рассматривается с точки зрения разработки методологии гуманитарного знания в отличие от парадигмы естественнонаучного знания, разработанной в классической науке. Мысли французского ученого оказали в свое время большое влияние на разработку постклассической релятивистской парадигмы и могут сыграть важную роль в ситуации постнеклассической науки начала XXI века.
ISBN 978-5-8021-0926-7
© Пивоев В. М., Шредер С., 2008

© Петрозаводский государственный

университет, 2008
ПРЕДИСЛОВИЕ
В 1907 году вышла в свет замечательная книга Анри Бергсона «Творческая эволюция», которая оказала большое влияние на развитие европейской философии. В России перевод этой книги вышел в 1914 году, но в силу исторических причин эта работа Бергсона оказалась вне сферы интересов отечественной философии. По нашему убеждению, настало время исправить данное упущение. Тем более, что сегодня идеи Бергсона, как никогда прежде, оказались важным источником, стимулирующим дальнейшее развитие философской мысли россиян в расширении наших возможностей осмысления мира. Они очень созвучны тому, чем занимались российские мыслители в начале ХХ века, и современным философским поискам в сфере методологии гуманитарного знания. Авторы не одиноки в этом убеждении, недавно вышла обстоятельная монография, посвященная изучению творчества великого французского философа, которое очень близко традициям российской иррациональной философии1. В последние десятилетия интерес к философии А. Бергсона на Западе стал расти, даже говорят о своеобразном «ренессансе бергсонизма», виновником которого считается Ж. Делёз.

В советское время имя Бергсона оказалось почти забытым, его вспоминали лишь с одной целью — подвергнуть критике, разоблачить его идеалистические взгляды и ошибки. В своей монографии об интуиции В. Ф. Асмус в интересах апологии марксистского материализма создает искаженное представление Бергсона об интеллекте и потом критикует эту приписанную французскому философу точку зрения2. Особенно советского философа не устраивали антиинтеллектуализм и противопоставление интеллекту интуиции. Справедливо указывая на то, что Бергсон не очень наглядно показывает различия инстинкта и интуиции, Асмус рассматривал философию Бергсона односторонне, отказывая ему в праве на возможность диалектического соединения интеллекта и интуиции. На самом деле, Бергсон только хотел показать достоинства и недостатки, ограниченные возможности интеллекта, пытавшегося решать задачи, которые ему были «не по плечу».

Критикуя идеи Бергсона, В. Ф. Асмус защищал науку, но при этом под наукой у него имелось в виду только естествознание, обслуживающее интересы практики. Гуманитарные науки здесь в расчет не принимались, а Бергсон защищал интересы именно гуманитарных наук, показывая, что методы механицизма, приемлемые в естествознании, плохо помогают понимать динамику жизненных и духовных явлений, которые исследуются гуманитарными науками. Вот этого Асмус замечать не хотел в силу привычных для советской науки установок на абсолютизацию рациональных критериев и принципов естествознания. В еще более резком духе написана брошюра А. Н. Чанышева, специально посвященная философии Бергсона, он также в свете марксистских установок подверг ее критике, но вместе с этим довольно подробно рассмотрел многие важные стороны3. Можно процитировать наиболее яркие и резкие его оценки: «Вся философская деятельность Бергсона была направлена на то, чтобы затормозить прогрессивное развитие философской мысли, идеологически оправдать консерватизм и реакцию, подорвать значение науки и человеческого разума», «бергсонизм — философское выражение кризиса капиталистической формации, попытка обоснования отказа от разума и демократии», «бергсонизм вобрал в себя все наиболее реакционное, отрицательное, слабое из предшествующей философии»4.

В настоящее время мы можем более объективно и непредвзято осмыслить наследие великого французского философа и продолжить решение тех задач, которые он выдвинул. Бергсон поставил вопрос о необходимости разработки новых методологических подходов для гуманитарных наук, поэтому авторы предлагаемой читателю монографии ставили перед собой три задачи: во-первых, привлечь внимание философской общественности России к выдающейся книге «Творческая эволюция», вышедшей сто лет назад, и к тем вопросам, которые были заданы в ней Анри Бергсоном и которые требуют ответа такого, который соответствовал бы новым условиям начала XXI века; во-вторых, объектом наших интересов являются не столько сами по себе идеи Анри Бергсона (то есть наш подход не только историко-философский), нам важно выяснить, чем идеи французского философа могут нам помочь при построении методологии гуманитарного знания и какие следствия могут вытекать из выдвинутых им плодотворных идей; в-третьих, попытаться развить эти идеи. Предлагаемая монография продолжает работу, начатую двумя сборниками статей, по обоснованию и разработке методологии гуманитарного знания4. Не претендуя на окончательность наших ответов, авторы попытались рассмотреть роль этой книги и всего творчества великого французского философа в формировании методологии гуманитарного знания.

В настоящей монографии часть параграфов (а именно 1.1; 2.1; 4.1) написаны доктором философии, профессором Университетов Розевельт (Чикаго, США) и Шенцина (Китай) Стивеном Шредером, которые перевела на русский язык М. В. Пивоева.

В. М. Пивоев, заведующий

кафедрой культурологии ПетрГУ
ВВЕДЕНИЕ
Великий французский философ Анри Бергсон родился 18 октября 1859 года в Париже в семье композитора и музыканта, профессора и директора консерватории, выходца из Польши. В семье было семеро детей — четверо сыновей и три дочери. Он получил классическое образование в лицее Кондорсе, затем окончил высшую школу Эколь Нормаль. В молодости испытал влияние позитивизма Эмиля Дюркгейма. После вуза получил назначение учителем в лицей г. Анжера, затем получил кафедру философии в лицее Блеза Паскаля в Клермон-Ферране. Пять лет, проведенные в провинции, позволили ему написать две диссертации: «Непосредственные данные сознания» и «Идея места у Аристотеля». В связи с последней он увлекся решением апорий Зенона Элейского, которые и подтолкнули его к разработке концепции длительности. Бергсон писал: «Один журналист недавно заметил, что нужно прожить жизнь в провинции, чтобы хорошенько узнать людей. Вероятно, он имел в виду, что столица чаще всего обезличивает тех, кто ее населяет; социальные отношения здесь более многообразны; психологическая жизнь, вместо того, чтобы сосредоточиться на каком-либо чувстве или идее, дробится до бесконечности, и даже там, где она сохраняет свою интенсивность, лишь очень проницательный взгляд способен заметить ее под приобретенными привычками и деланными чувствами, которые на нее наслаиваются. У нас же, скромных провинциалов, напротив, нет нужды очень уж углубляться, чтобы обнаружить человека: черты ясно выражены, типы четко очерчены и выставлены на всеобщее обозрение»1.

С 1888 года он перебирается в Париж и читает лекции в лицеях, затем в Эколь Нормаль и Коллеж де Франс. В последнем вузе он становится профессором в 1900 году. Благодаря выдающимся ораторским способностям и обаянию интеллекта, его лекции приобрели огромную популярность. Его лекционный опыт оказал влияние на формирование стиля его письменных работ, выполненных в жанре философских эссе, а не академических философских трудов. Каждая его книга становилась событием: «Опыт о непосредственных данных сознания» (1889), «Материя и память» (1896), «Введение в метафизику» (1903). Но главным его трудом стала «Творческая эволюция», вышедшая в 1907 году и принесшая ему известность не только во Франции, но и за ее пределами. В 1919 году вышел сборник его статей под названием «Духовная энергия», где он высказал важные мысли о сущности духовной субстанции. Вскоре его избирали президентом Академии моральных и политических наук и членом Французской Академии наук. В 1927 году он получил Нобелевскую премию по литературе (впервые философ был награжден такой премией, позднее такой же чести удостоятся А. Камю и Ж. П. Сартр за литературное творчество). Бергсону импонировал стиль философского эссе, а не академический стиль.

Последняя его книга «Два источника морали и религии» (1932) продемонстрировала, что в исследовании духовной субстанции он вышел на важные проблемы и задачи, которые надлежит решать нам, его последователям. Он умер 4 января 1941 года, простудившись в очереди, которую ему пришлось выстоять для регистрации в немецкой комендатуре.

Бергсон явился одним из наиболее выдающихся мыслителей школы «философии жизни». Ему принадлежит ряд оригинальных концепций о сущности времени как длительности, свободы и творчества.

В своей философии Бергсон продолжил осмысление идей, предложенных романтиками, Б. Паскалем, Ж. Руссо, Д. Беркли, французскими спиритуалистами и мистиками. Предшественником Бергсона в изучении времени были А. Августин и С. Кьеркегор (правда, французский философ на них не ссылался). Особенно близкими по духу были для него основатели «философии жизни» Ф. Ницше и В. Дильтей, хотя он не хотел, чтобы его причисляли к какой-либо школе. Его философское учение охватывает разные дисциплины: онтологию, гносеологию, психологию, этику и теологию. Он оказал немалое влияние на мировую культуру ХХ века, в частности на философскую антропологию (прагматизм, экзистенциализм, персонализм), философию истории (А. Тойнби и К. Поппера), психологию (Ж. Пиаже), литературу (М. Пруста и Д. Джойса), искусство (сюрреализм С. Дали). Его идеи эволюции оказали большое влияние на А. Леруа и П. Тейяра де Шардена. В то же время в течение ХХ века происходила постоянная «борьба» философского рационализма с провозглашенными Бергсоном идеями, и одновременно неопозитивисты пытались рациональными методами постигать иррациональное, вопреки указаниям французского мыслителя, что такое постижение неплодотворно.

Важнейшие идеи философии Анри Бергсона:

— эволюция живой природы на основе борьбы и взаимодействия двух форм жизни: инстинкта и интеллекта;

— время как длительность, а не протяженность;

— свобода как актуализация (энтелехия) бытия и опровержение детерминизма;

— бытие как жизненный порыв и творчество;

— интуиция как философский метод и обоснование иррациональной методологии гуманитарного знания;

― смех как снятие автоматизма и механицизма;

— сознание как поток и воспоминание (память);

— психолого-мистическое обоснование этики и религии в открытом и закрытом обществе.

Как подчеркивает И. И. Блауберг, ведущими принципами, определяющими методологию Бергсона, были историчность, динамизм, органицизм, а исходной установкой — интуиция длительности, которую он сформулировал в первой своей книге «Опыт о непосредственных данных сознания»2. Далее, можно обнаружить в основе методологии Бергсона бинарный подход, две дихотомические пары категорий: «открытое ― закрытое» и «статическое ― динамическое»3. Кроме того, он подчеркивал, что человеку «всегда свойственны две главные черты ― ум и социальность»4.

Приступая к своей книге «Творческая эволюция», Бергсон поясняет существо своей гипотезы: «Назначение нашего интеллекта в узком смысле слова: он обеспечивает полное включение нашего тела в окружающую среду, создает представления об отношениях внешних друг другу вещей, — словом, он мыслит материю». Но если интеллект обслуживает животную жизнь тела, то как быть тогда с человеческой, духовной жизнью? Одной из важнейших его (Бергсона) заслуг является вопрос: «Наша мысль в ее чисто логической форме неспособна представить себе истинную природу жизни, глубокое значение эволюционного движения. Созданная жизнью в определенных условиях для действия на определенные вещи, может ли она охватить всю жизнь, будучи лишь одной ее эманацией, одной ее стороной?» Догадываясь, что разум нельзя понимать только как рационально-логическое явление, он подчеркнул: «Тщетно пытаемся мы втиснуть живое в те или иные рамки. Все рамки разрываются: они слишком узки, а главное, слишком неподатливы для того, что мы желали бы в них вложить». Вот поэтому нужно найти другой метод для постижения жизни, и он предполагает целью своей работы «только определить метод и показать в некоторых существенных пунктах возможность его применения». Вот эти-то методологические идеи Бергсона и представляют для авторов главный интерес.

План его работы определяется этой целью: «В первой главе мы примеряем на эволюционный процесс две готовые формы, два готовых одеяния, которыми располагает наш разум: механицизм и целесообразность; мы показываем, что оба они не подходят, но одно из них могло бы быть перекроено, перешито и в новом виде сидело бы лучше, чем другое. Чтобы преодолеть точку зрения разума, мы пытаемся воссоздать во второй главе основные эволюционные линии, пройденные жизнью, наряду с той, которая привела к человеческому интеллекту. Интеллект, таким образом, перемещается в его производящую причину, которую нужно постичь в ней самой и наблюдать в ее собственном движении. Попытку такого рода — весьма неполную — мы предпримем в третьей главе. В четвертой, и последней, части мы хотим показать, каким образом сам наш разум, подчиняясь известной дисциплине, может подготовить философию, выходящую за его пределы. Для этого нам пришлось бросить беглый взгляд на историю систем, а вместе с тем проанализировать две иллюзии, в которые впадает человеческий разум, как только он начинает отвлеченно рассуждать о реальности вообще». Имеются в виду следующие идеи: во-первых, Бергсон полагал, что мы «можем мыслить об изменениях при посредстве неизменного и о движениях при посредстве неподвижного»5; во-вторых, нас не интересуют «вещи-в-себе», как сказал бы И. Кант, а только «вещи-для-нас», куда с необходимостью включены наши интересы.

Следует оговориться, что осмысление книги А. Бергсона «Творческая эволюция» неразумно проводить без учета других его предшествующих работ, где зарождались эти мысли, или последующих, где они получали дальнейшее развитие. Итак, рассмотрим важнейшие проблемы книги «Творческая эволюция» в контексте всего его творчества.


1. ДВА ПУТИ ЭВОЛЮЦИИ ЖИВОЙ ПРИРОДЫ:

ИНСТИНКТ И ИНТЕЛЛЕКТ
Рассматривая развитие жизни, А. Бергсон выделял две главные характеристики живой природы: «...животная жизнь состоит, во-первых, в добывании запаса энергии и, во-вторых, в ее трате при посредстве как можно более гибкой материи в различных не допускающих предвидения направлениях»1. В свете этого он рассматривает ее эволюцию.
1.1. Размышления Бергсона об эволюции
Бергсон представляет себе эволюцию как развертывание в результате взрыва жизни в материи, свободно переходя от метафоры бомбы к метафоре музыкального произведения, в котором взрыв — это что-то вроде творчества, которое танцует вокруг распространяющейся темы. Он обращается к образу взрыва, чтобы, по крайней мере, отчасти, возразить против прямолинейности теории эволюции. Он говорит, что жизнь — это не одиночный курс, а «артиллерийский снаряд», который внезапно «разрывается на части, эти части снова разрываются, и так далее в течение долгого промежутка времени. Мы понимаем только то, что самое близкое к нам, отдельные движения размельченных взрывов. От них мы должны идти назад, шаг за шагом, к первоначальному движению»2. Это не прослеживание линии, а, скорее, собирание фрагментов, прослеживание их путей назад к целому, которое сейчас фрагментировано, это обращение внимания по ходу дела на принципы разбрасывания фрагментов. Размышляя об эволюции, как и размышляя о любом другом взрыве, Бергсон отмечает, что надо иметь в виду две серии причин: сопротивление взрыву (в данном случае — жизнь) идет от «инертной материи» и самой взрывной силы. В этом отношении важно помнить, что мы не имеем дело с последствиями единичного взрыва, произошедшего в прошлом. Если жизнь это бомба, то это кассетная бомба, и взрывы продолжаются, пока продолжается сама жизнь.

Наше восприятие локально, поэтому любое мнение, которое мы основываем на восприятии, будет создано расширением от центра нашего собственного опыта. Это требует простоты объяснения, до некоторой степени эквивалентной той простоте, которую Бергсон относит к жизни, которая, как он говорит, расширила себя по крайней мере частично, сделав себя очень маленькой и умеющей добиться расположения, склоняющейся к физическим и химическим силам, даже готовой пройти с ними часть пути, как переключатель, который принимает на время направление рельсов, которые он пытается покинуть3. Временами из-за этого сложно отделить жизнь от инертной материи, но это также позволяет жизни сформировать эту материю способами, которые вместе и разрушительные, и распространяющиеся. Что-то похожее можно сказать, возможно, об отношении между теорией Бергсона и механизмом. Он какое-то время идет с ним, уделяя должное уважение материи, но обращая ее к сознанию, чтобы создать что-то более сложное, более интересное и более правдивое.

Эта теория развивается между механицизмом и финализмом, которые оба значительно упрощают и искажают процесс жизни. В соответствии с эволюционной теорией Бергсон начинает наблюдение, обращая внимание на два направления. Если бы мы могли говорить иначе, чем метафорами, об импульсе социальной жизни, можно было бы сказать, что основная сила удара импульса возникла на линии эволюции, которая заканчивается на человеке, а остальное было собрано по дороге, ведущей к перепончатокрылым: сообщества муравьев и пчел, следовательно, представляли бы вид, дополнительный по отношению к нашему. Можно так говорить, говорит Бергсон, хотя «не было особенного импульса по отношению к общественной жизни», прослеживание новых форм, созданных единичным импульсом на отличных линиях, может дать некоторое понимание процесса. И Бергсон видит человеческое общество и сообщество насекомых как две такие линии с особенными перспективами (проекциями).

Прослеживая эти линии, Бергсон следует механицизму: «Но одно дело, — пишет он, — признавать, что внешние обстоятельства являются теми силами, с которыми считается развитие, и другое дело считать их направляющими причинами развития»4. Адаптация, в смысле приспосабливания к ограничениям инертной материи, «объясняет отклонение в развитии, но не может объяснить его общее направление и еще менее самое развитие»5. Отдельные изгибы и повороты так привлекательны, что они могут переключить наше внимание от пути в целом, и они так важны для формы дороги, что заманчиво представлять их ее причиной. Но Бергсон утверждает, что мы должны поискать где-то еще. В вариации на тему взрыва Бергсон утверждает, что если «эволюция это беспрерывно возобновляемое творение, то она создает не только формы жизни, но и идеи, которые позволят интеллекту понять ее, термины, которые будут служить для ее выражения». То есть ее будущее выходит за пределы ее настоящего и не может быть изображено схематически здесь как идея6. Снова это намек на простоту (сдержанность). Жизнь, как тенденция, выходит за пределы любой идеи, направленной на сохранение ее в каждом настоящем, так что важно осознавать своего рода инстинктивное исправление, встроенное в каждую идею о жизни. Как минимум, это исправление должно уничтожить механизм, но оно также подрывает и финализм. «Природа, — пишет Бергсон, — больше и лучше, чем план в ходе реализации. План — это термин, который приписывают труду: он закрывает будущее, на чью форму указывает. Перед эволюцией жизни, напротив, двери будущего остаются открытыми»7. Настаивание на этой открытости — это знак того, что Делёз назвал термином «бергсонизм». Ни начало, ни конец не содержат процесса взрывного творчества. Можно смело использовать критическое описание, которое применяли к старшему современнику Бергсона Ф. Д. Морису: это «система, которая вся является дверью».

В рамках единичного взрывного процесса эволюции Бергсон прослеживает несколько расходящихся путей. Он начинает с широкого разграничения между растением и животным, хотя отмечает что нет точной характеристики, которая разграничивает их. В биологических науках «группа будет определяться не наличностью известных признаков, а тенденцией к их развитию»8. Поэтому вместо того чтобы искать единичную характеристику или группу признаков, с помощью которых можно отделить растение от животного, Бергсон ищет разграничительные тенденции. Надо вспомнить, что он уже утверждал, что жизнь — это тенденция, а теперь он предлагает, что это тенденция, тщательно составленная из тенденций. Это будет важно, поскольку спор продолжается, потому что это одно указание на основное единство жизни: растение и животное расходятся от общего источника, и поскольку каждый сохраняет следы этого происхождения, его нельзя полностью отграничить от других, которые разделяют следы того же происхождения.

Поэтому Бергсон начинает с расхождения тенденций, в равной мере приемлемых стратегий для обеспечения безопасности солнечной энергии, которая является в конце концов единственным источником энергии, доступной для жизни на земле: растительный организм извлекает «элементы, необходимые для поддержания жизни», непосредственно, тогда как животное усваивает эти элементы только после того, как они были закреплены прямо или опосредованно растениями. Это значит что «животные питаются растениями»9. И это ведет к следующему набору расходящихся тенденций, подвижность в животном, устойчивость в растении. Это, в свою очередь, ведет к различению в степени сознания, потому что, как отмечает Бергсон, есть «очевидная связь» между подвижностью и сознанием10. Животному приходится двигаться, чтобы обеспечить пропитание, в то время как у растения (в сущности) нет такой необходимости. Способность двигаться для того, чтобы обеспечить себе пропитание, требует высокой степени координации — такого типа, который достигается более развитой и централизованной нервной системой. Чем более развита и централизована нервная система, тем больше уровень сознания в организме. Даже «самый скромный организм сознателен в той мере, в какой он движется свободно»11. Одно ведет к другому, но не по прямой линии. То, что начинается как единообразная жизненная сила в инертной материи, расходится на основе двух стратегий для обеспечения пропитания в одной окружающей среде. Две стратегии ведут к дальнейшему расхождению, которое ассоциируется с уровнем сознания. Возможно, пишет Бергсон, «считать признаком животного чувствительность и бодрствующее сознание, а признаком растения — замерзшее сознание и отсутствие чувствительности»12. Надо отметить, что это разграничение тенденций, а не характеристик. Все характеристики жизни обязательно присущи и животному, и растению, но тенденции, которые определяют каждого из них, делают характеристики более или менее заметными. То, что спит в одном, пробуждено в другом.

«Достаточно того, — пишет Бергсон, — что живое существо естественно держится за то, что для него удобнее всего, и что растения и животные выбрали два различных удобных для них способа добывать себе нужный углерод и азот»13. Смысл не в том, чтобы установить линейную иерархию, а в том, чтобы проследить влияние различных стратегий, каждая из которых в равной мере приемлема. В этом случае «стремление, вызвавшее у животных нервы и нервные центры, у растений должно привести к тем функциям, которые выполняет хлорофилл»14. Две стратегии, каждая из которых реализуется в такой мере, как только это возможно, и каждая обладает своими собственными силами.

Прослеживая пути, определенные этими стратегиями, обратно к общему импульсу, Бергсон предполагает, что «в основе жизни заключается стремление привить к строгой необходимости физических сил возможно больше неопределенности»15. Он ассоциирует материал с физическими силами, определенными необходимостью, и он ассоциирует жизнь с «духовными» силами, свободными от необходимости. Поскольку жизнь материализована, она характеризуется постоянным уравновешиванием физической необходимости и непреодолимости свободы. Эта попытка в корне жизни сдерживается тем фактом, что ее результатом не может быть создание энергии, поэтому надо использовать существующую энергию. В связи с этим возникает такая проблема: добиться от солнца, чтобы оно отчасти и временно приостанавливало на поверхности земли свой постоянный поток используемой энергии и хранило ее определенное количество в форме неиспользуемой энергии в подходящих хранилищах, откуда ее можно взять в желаемый момент, в нужном месте и в нужном направлении. Растения и животные развиваются как две стратегии для решения этой проблемы, и «гармония», наблюдаемая в жизни, возникает из развития этих двух тенденций, первоначально объединенных в одну16. Для Бергсона единство лежит в происхождении жизни, и эволюция продолжает разъединение и расхождение усилий17. Доказательство единства жизни надо искать в следах первоначального единства, а не в прогрессивном сближении по направлению к окончательному.

Модель, которую Бергсон разрабатывает, имеет комплексный характер. Тенденции и возможности не отвергаются в ходе развития, но трансформируются, чтобы в известной мере все содержало все: мы живем во вселенной целых вещей, в которых разделение на части — это всегда искажение. Разделите эти целые, и каждый результат останется целым. Бергсон выражает это в форме «закона»: «Когда тенденция, развиваясь, разлагается на части, каждая из возникнувших таким образом частных тенденций стремится сохранить и развить все то, из первоначальной тенденции, что совместимо с ее специальной работой»18. Эволюция прогрессирует как ритм разъединения и объединения (контролируемый взрыв).

Философия эволюции Бергсона возвращается снова и снова от взрыва жизни в материи к самой взрывной силе. Эта сила, говорит он, «развиваемая органическим миром, ограничена, но стремится выйти за свои пределы и всегда не адекватна тому действию, которое она стремится произвести. От непонимания этого пункта произошли ошибки и нелепости теории конечных целей»19. Однако есть «неисправимое различие ритма», к которому философская оценка эволюции всегда должна прибегать: «В общем жизнь сама по себе есть подвижность, но отдельные проявления жизни неохотно принимают эту подвижность и постоянно отстают от нее. Первая постоянно идет вперед, последние стремятся остановиться на месте»20. Похоже, что есть искушение устойчивостью, которому противостоит жизнь, но не ее отдельные проявления. Оценки эволюции тогда склонны искажать прогресс жизни через притяжение к неподвижностям, как если бы они были образующими частями, из которых должен стоиться прогресс.

Возвращаясь к той теме, с которой началась эта глава, Бергсон определяет инстинкт и интеллект, «два соединенные жизнью и сначала слитых стремления, которые должны были разделиться по мере роста»21. И он соотносит эти силы особенно с сообществом насекомых и людей. «Развитие суставчатоногих, — пишет он, — достигло высшего пункта в насекомых и, в частности в перепончатокрылых, развитие позвоночных — у человека. Если мы вспомним теперь, что нигде так не развит инстинкт, как в мире насекомых, из которых он удивительнее всего у перепончатокрылых, то можно сказать, что все развитие животного царства, отвлекаясь от отступлений в сторону растительной жизни, происходит на двух расходящихся путях: один ведет к инстинкту, а другой — к интеллекту»22. Три элемента совпадают в импульсе жизни, общем для растений и животных: растительная неподвижность, инстинкт и интеллект. «Основная ошибка, тяготеющая над большинством натурфилософий, начиная с Аристотеля, состоит во взгляде на растительную жизнь, на жизнь инстинктивную и на жизнь разумную, как на три последовательных ступени одной и той же развивающейся тенденции, тогда как это три расходящихся направления одной активности, разделившиеся по мере своего роста. Между ними развитие лежит не в интенсивности, вообще не в степени, а в сущности ее»23. Растительная и животная жизни являются «одновременно взаимно дополнительными и взаимно антагонистичными», как интеллект и инстинкт. Ни один нельзя найти в чистом состоянии, и поэтому наше внимание направлено на тенденции, а не на вещи. С точки зрения философии это склоняет Бергсона «заменить сухость схемы той гибкостью, которая свойственна жизни»24. Края сгибаются и размываются, категории смещаются.

В модели, предлагаемой Бергсоном, мир пронизан «растительной неподвижностью», инстинктом и интеллектом. Одно не сменяет или исключает другое, все они представлены в каждом проявлении жизни. Нет сомнений, что «всюду, где происходит индукция, есть и сознание; но индукция, состоящая из перенесения прошлого опыта на настоящее, уже представляет начало изобретения. Полное же изобретение есть материализация идеи в изготовленном орудии»25. Тогда инструменты, и их использование, становятся одним из способов, с помощью которого Бергсон различает инстинкт и интеллект. «Отличительной чертой сознания является его способность изготовлять искусственные предметы, в частности орудия для приготовления других орудий, бесконечно варьируя производство»26. Одно из наиболее важных различий между отдельными формами жизни, в которых преобладает интеллект или в которых доминирует инстинкт, состоит в том, что интеллект направлен на создание инструментов, с помощью которых можно использовать природный мир, в то время как инстинкт направлен на использование тела и его органов. Бергсон излагает это следующим образом: «Инстинкт в законченной форме есть способность пользоваться и даже создавать орудия, принадлежащие организму; законченный же интеллект представляет способность изготовлять и употреблять неорганические орудия»27. Инструмент — это фактически «искусственный орган», и различие заключается в стремлении использовать искусственные органы и стремлении использовать «природные (естественные)» органы, чтобы присваивать или потреблять мир.

Это не следует понимать как объяснение взаимоисключающих категорий или установление строго иерархичных отношений. Бергсон отмечает, что «сознание более нуждается в инстинкте, чем наоборот, так как обработка неодушевленного вещества предполагает у животного высокую степень организации, до которого оно могло развиться только на крыльях инстинкта»28. Смысл в том, что инстинкт и интеллект «представляют два расходящихся, но одинаково уместных разрешения одной и той же проблемы»29. Более того, «инстинкт и интеллект включают в себя два резко различных способа познания»30.

Хотя может показаться, что инстинкт более тесно связан с бессознательным, а интеллект — со сферой сознательного, Бергсон отвергает этот вывод и вместо этого утверждает, что и инстинкт, и интеллект оба связаны с сознательным, которое, в свою очередь, должно быть связано с бессознательным. Он различает два вида бессознательности: «Один из них есть отсутствие сознания, а другой происходит вследствие уничтожения сознания»31. С другой стороны, Бергсон говорит, что «сознание живого существа определяется арифметической разницей между действительным и возможным действием. Оно указывает расстояние между представлением и действием»32. Надо отметить, что ключевое отношение здесь между действием (которое ассоциируется с инстинктом) и образом/репрезентацией (ассоциируется с интеллектом). Интервал между ними означает, в терминах, знакомых по эпистемологическим исследованиям Жана Пиаже, что с расширяющимся сознанием приходит увеличение способности отделять образ от действия. В инстинктивном знании они почти полностью тождественны друг с другом, но интеллект стремится подвергнуть их критике: «Если интеллект и инстинкт развиваются из познания, то последнее имеет, главным образом, характер бессознательной игры, когда мы имеем дело с инстинктом, и сознательной мысли в применении к интеллекту»33. Существенное различие заключается в отношении к объекту. В инстинкте знание подразумеваемо, в интеллекте нет врожденного знания какого-либо объекта, но есть знание отношений34. Поэтому что бы ни проходило как врожденное знание в инстинкте, оно имеет отношение к вещам, в то время как в интеллекте оно опирается на связи. Другими словами, «ум, поскольку он является врожденным, представляет знание формы, инстинкт же включает знание материи»35. Инстинктивное знание формулируется в категорических предложениях, а интеллектуальное знание выражается гипотетически.

С общим трансцендентным импульсом жизни «разумное существо имеет» в себе «средства выходить за пределы» собственной природы. Это не достигается отказом от инстинкта. Есть вещи, «которые только интеллект способен искать, но которые он сам по себе никогда не найдет. Только инстинкт мог бы найти их, но он никогда не станет их искать»36. Поэтому должно быть взаимодействие обоих. Интеллект в первую очередь нацеливается на производство37. Когда он оставляет руку природы, как говорит Бергсон, наш интеллект «имеет своим главным объектом неорганизованное твердое тело». Он формирует ясные идеи только о прерывном, отдельном38. Фактически интеллект систематически (но ясно) искажает природу, начиная с неподвижностей и формируя свою идею о движении из «неподвижностей, сложенных вместе». Только из неподвижности интеллект может «сформировать ясную идею»39. Интеллект всегда отступает назад, изолирует состояния и переставляет их, чтобы понять. Инстинкт вступает, остается всегда локальным, чтобы инстинктивный знак был присоединенным. Интеллект, отступая, уделяет внимание отношениям, делокализирует и конструирует знаки, которые подвижны40. И инстинкт, и интеллект относятся к материи как к инструменту действия, к органу. Интеллект, подобно тому, как мы разделяем вещи в пространстве, фиксирует их во времени41.

Несмотря на свои лучшие старания, «интеллект характеризуется природным непониманием жизни»42. Жизнь всегда выходит за пределы объема понятий; но понимание более достижимо для инстинкта, который является органическим, чем для интеллекта, который является механистическим. Для интеллекта типично пытаться понять мир как машину, превращая его в машину. Но мир — это организм и должен восприниматься именно таким, если мы будем пытаться его понять.

Тогда неудивительно, что Бергсон обращается к способности интуиции, которая ассоциируется с инстинктом больше, чем интеллект, как особенной для рассмотрения чистого движения мира. Продолжая изображать отношение между инстинктом и интеллектом как формами знания, он отмечает, что «жизнь, как только она стала связанной в видах, стала отрезанной от остальной своей работы, кроме одного или двух моментов, важных для только что возникших видов. Разве не ясно, что жизнь здесь работает так же, как сознание, так же, как память? Мы выслеживаем позади себя, в незнании, целое нашего прошлого; но наша память вкладывает в настоящее только случайные воспоминания, которые тем или иным способом дополняют нашу ситуацию в настоящем. Следовательно, инстинктивное знание, которым один вид обладает о другом, в некоторый определенный момент имеет свои корни в самом единстве жизни, которая, используя выражение античного философа, является «целым, испытывающим симпатию по отношению к самой себе»43. Одна клетка относится к другим клеткам, одни виды относятся к другим видам, как сознание относится к прошлому — уделяя внимание тем малым частям его, которые непосредственно относятся к действию в настоящем. Но то инстинктивное знание, с его корнями в единстве жизни, противостоит повторному поглощению (обратному всасыванию) в интеллект, когда интеллект начинает реконструировать целое из его частей, который он разделил. Интеллект продолжает развиваться шаг за шагом, способом, по которому можно установить расстояние, прикоснувшись (через осязание). А инстинкт развивается моментально, по манере зрения. Инстинкт «относится к интеллекту, как зрение к осязанию»44. И, как он часто делает, Бергсон связывает это с течением музыки — тема и вариации, воспринимаемые как целое, когда понимаем первую ноту только тогда, когда услышали последнюю. И хотя они несомненно связаны, способ, по которому мы слышим музыку, радикально отличается от того, как мы видим это.

Интеллект — это способность, совершенно подходящая для установления отношения одной точки пространства с другой, одного материального объекта с другим; он применяется ко всем вещам, но остается вне их; и из серьезной причины он понимает только те следствия, которые распределены по времени рядом. Инстинкт, с другой стороны, — это «сочувствие, симпатия»45, наиболее подходящее для обращения с целыми вещами. И следовательно, инстинкт ведет к интуиции, «инстинкт, который не имел бы практического интереса, был бы сознательным по отношению к себе, способным размышлять о своем объекте и бесконечно расширять его, такой инстинкт ввел бы нас в самые недра жизни»46. Интеллект — это глаз, чтобы читать музыку, а инстинкт – ухо, чтобы слышать ее. Развитый интеллект — это критическая способность, а инстинкт — эстетическая. Оба вместе необходимы для полной встречи взрыва «сознания, прошедшего через материю»47: «Если интеллект связан с материей, а интуиция с жизнью, то нужно воспользоваться ими обоими, чтобы извлечь из них квинтэссенцию…»48.


следующая страница >>



Годы учения, как я полагаю, прошли впустую, если человек не понял, что большинство учителей идиоты. Хескет Пирсон
ещё >>