№5. С. 3-17. Современный дарвинизм и философия науки - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Программа кандидатского экзамена по дисциплине «История и философия... 1 210.37kb.
Вопросы к кандидатскому экзамену по общенаучной дисциплине «история... 1 48.68kb.
1. Цель освоения дисциплины «История и философия науки» Курс «История... 4 638.61kb.
Программа по философии и методологии науки раздел Предметная сфера... 1 123.6kb.
Вопросы к кандидатскому минимуму «История и философия науки- философия... 1 23.85kb.
Шифр специальности: 09. 00. 08 Философия науки и техники Формула... 1 32.53kb.
Вопросы к экзамену по программе кандидатского минимума по курсу «История... 1 49.37kb.
Программа кандидатского экзамена по курсу «История и философия науки. 1 96.87kb.
Программа кандидатского экзамена по дисциплине «история и философия... 3 434.53kb.
Современный иррационализм 1 121.67kb.
Литература философия науки и техники 1 25.77kb.
Faq по эволюционной психологии Э. Хаген 6 941.83kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

№5. С. 3-17. Современный дарвинизм и философия науки - страница №1/1

«Вестник Московского Университета (Серия 7 - философия)».-2009.-№5.-С.3-17.
СОВРЕМЕННЫЙ ДАРВИНИЗМ

И ФИЛОСОФИЯ НАУКИ
В.Г. Борзенков,

доктор философских наук,

профессор ка­федры теории и технологий управления факультета

государственного управления МГУ имени М.В. Ломоносова.
В статье показывается, что, вопреки высказываемым иногда мнениям о «кризисе», «застое» и пр., которые якобы переживает в настоящее время дарвиновская теория естественного отбора, она, напротив, к концу XX в. не только укрепила свои позиции в биологии и философии науки, но и служит основанием для создания новых междисциплинарных областей исследования и новых синтетических концепций: обобщенных концеп­ций самоорганизации, социобиологии, эволюционной психологии, эво­люционной этики и др.

Ключевые слова: Дарвин, дарвинизм, синтетическая теория эволюции, самоорганизация, эволюционная психология, Поппер, фальсифицируемость.
V.G. Borzenkov. Modern Darwinism and philosophy of science
In this article represents that Darwin's theory is not availably now, but to the end of XX century it increases its lead in biology and philosophy of science, but also it can be a base of new specific various spheres of research and new synthetic concepts: generalized self-organization concepts, sociobiology, evolutionary psychology, evolutionary ethics and others.

Key words: Darwin, Darwinism, synthetic theory of evolution, self-organiza­tion, evolutionary psychology. Popper, falsifiability.
В преддверии дарвиновских юбилеев 2009 г. (200-летия со дня рождения Ч. Дарвина и 150-летия его работы «Происхождение ви­дов») оживился интерес к принципиальным вопросам эволюцион­ной теории в биологии, в том числе и к оценке ее научного статуса, сегодняшнего состояния и будущего. Нечто подобное происходи­ло и в связи с 50-летним и 100-летним юбилеями Дарвина. Эти два предшествовавших юбилея проходили, как хорошо известно спе­циалистам, в прямо противоположных эмоциональных и интел­лектуальных тональностях. В 1909 г. событие отмечалось если и не в минорных, то во всяком случае в весьма приглушенных тонах (в связи с провозглашением многими специалистами преждевре­менной «кончины» теории естественного отбора). В 1959 г. ученые всего мира (в том числе и ученые в Советском Союзе) отмечали юбилейные даты в обстановке всеобщей приподнятости и удовлетво­рения от сознания рождения новой версии теории естественного отбора — синтетической теории эволюции (СТЭ) в качестве под­линно научной фундаментальной естественно-научной теории, имеющей важное (может быть, даже важнейшее) мировоззренче­ское значение. В наши дни, если судить по литературе, ситуация, скорее, амбивалентна. Появилось немало публикаций, в которых современное состояние СТЭ квалифицируется как «кризис». Кто-то говорит о «застое»: кто-то сравнивает сегодняшнюю ситуацию в эволюционной биологии с той, которую переживала птолемеевская астрономия накануне коперниковского переворота, кто-то — с си­туацией в классической физике накануне создания теории отно­сительности и квантовой механики и пр. Все это к тому же сопро­вождается упорными непрерывными (в течение вот уже более чем 30 лет) попытками открытия «недарвиновской эволюции», «не­дарвиновских механизмов», «недарвиновских областей» и пр. в эволюции жизни на Земле. И это, если только брать публикации, написанные учеными, относящимися к теории естественного от­бора с уважением. Что уж говорить о заведомо убежденных (чуть не сказал — зоологических) антидарвинистах, активность которых в силу невообразимых превратностей логики развития историче­ского духа многократно возросла не только по сравнению с 1959 г., но, наверное, и по сравнению с 1859 г.! С моей точки зрения, ни о каком «кризисе», а тем более «крахе» синтетической теории эво­люции (а тем более дарвинизма в целом) не может быть и речи. Синтетическая теория первой половины XX в., объединившая идею естественного отбора с идеей менделевской (дискретной) наслед­ственности (а вокруг этого ядра и целый ряд других областей опи­сательной биологии), положившая начало созданию генетики по­пуляций и всего блока понятий и методик исследования микроэволюции, была подлинно научной, но, разумеется, весьма несовершенной и предварительной формулировкой теории. Крити­ковать ее с позиций сегодняшнего знания живого — это все равно, что критиковать модель идеального газа в молекулярно-кинетической и статистической физике XIX в. с позиций сегодняшней атомной теории и теории элементарных частиц. Это с самого на­чала прекрасно понимали и классики-генетики (С.С. Четвериков, С. Райт, Р. Фишер и др.), а тем более биологи-эволюционисты тако­го широкого профиля и масштаба, как И.И. Шмальгаузен, К. Уоддингтон, Б. Ренш и др. Приведу только один пример.

В статье «Регулирующие механизмы эволюции», написанной специально к 100-летию теории естественного отбора, знаменитой тем, что в ней впервые в мировой литературе обосновывалась необ­ходимость и плодотворность применения идей и методов киберне­тики и теории информации к проблемам биологической эволюции, академик И.И. Шмальгаузен прежде всего подчеркнул непреходя­щее значение теории естественного отбора Ч. Дарвина, ставшей, как он выразился, «непоколебимым фундаментом наших знаний» [И.И. Шмальгаузен, 1968, с. 19] Это стало возможным именно бла­годаря объединению дарвиновской идеи естественного отбора как главного движущего фактора эволюции живой природы с идеями менделевской дискретной наследственности, т.е. с идеями общей генетики и генетики популяций, сформировавшимися в первые десятилетия XX в. Однако далее самое главное: Иван Иванович обращает внимание на недостаточность такого подхода, его весьма предварительный характер в качестве адекватного описания эво­люционного процесса на всех уровнях его протекания в живой природе. «Популяционная генетика, — писал он, — с большим успехом исследует материальные основы "микроэволюции", т.е. процессы, протекающие в популяциях. <...> Она изучает также процессы внутривидовой дифференциации и иногда выходит за пределы вида. Однако все это лишь в комплексных исследованиях с систематикой, экологией и биогеографией. Закономерности «мак­роэволюции» остаются все же почти не изученными. Между тем именно здесь возникают интереснейшие вопросы о направлениях эволюционного процесса и о механизмах, управляющих этими процессами. Все эти вопросы были проанализированы еще Дарвином, однако дальнейшие исследования проводились лишь в крайне ограниченных масштабах» [там же, с. 20]. И здесь же И.И. Шмальгаузеном намечаются основные направления, по которым должно пойти уточнение тех упрощающих допущений, на которых строи­лась генетическая теория естественного отбора, т.е. по существу набрасывалась конкретная программа дальнейших исследований и создания нового, значительно более полного синтеза всего био­логического материала в рамках дарвинизма.

Прошедшие с тех пор пять десятилетий — это годы напряженной работы огромных коллективов исследователей во всех областях биологии по расшифровке деталей тех структур и процессов на всех уровнях организации живой природы (от клеточно-молекулярного до биосферы в целом), благодаря которым в настоящее время под­держивается устойчивость функционирования биосферы на на­шей Земле, но одновременно закладываются предпосылки ее те­кущих и, главное, будущих эволюционных трансформаций. При этом для абсолютного большинства ученых путеводной нитью и сти­мулом при создании частных теорий исследуемых ими процессов в своих собственных областях служила и служит теория естествен­ного отбора Дарвина.

Нельзя, однако, отрицать, что эта позитивная работа по созда­нию нового и, наверное, далекого от завершения «третьего», как назвал его выдающийся отечественный биолог-эволюционист Н.Н. Воронцов [Н.Н. Воронцов, 1999, с. 609], синтеза в эволюционной биологии сопровождается и периодически возникающими сомне­ниями в дальнейшей жизнеспособности концепции естественного отбора и выдвижением альтернативных дарвинизму концепций эволюции. В купе с неожиданно воскресшим в 70-е гг. креацио­низмом эти концепции, подаваемые к тому же часто в широкой печати как неоспоримые «научные» свидетельства «краха» дарви­низма, нередко, помимо воли самих авторов этих концепций, соз­дают в общественном сознании весьма неадекватную картину про­исходящего ныне в эволюционной биологии и поэтому нуждаются в специальном анализе.

Вообще-то в том факте, что у теории естественного отбора есть противники, нет для нее ничего ни удивительного, ни страшного. У всякой великой теории были и есть серьезные оппоненты, с мнением которых нельзя не считаться (наряду с целым шлейфом «ниспровергателей» всех мастей, в том числе находящихся на определенном уровне невежественности, разумеется). Были они и у теории И. Ньютона, имеются они и у таких авторитетных физи­ческих теорий XX в., как общая теория относительности или столь популярная ныне теория суперструн. По-видимому, любая из ве­ликих научных теорий, пока она окончательно не «осядет» на стра­ницах учебников, будет вызывать сопротивление, желание ее опровергнуть. Теория естественного отбора стала объектом такой в высшей степени «пристрастной» критики сразу же после ее появ­ления в сентябре 1859 г. и остается такой до настоящего времени. И нельзя не признать, что, как во второй половине XIX в., так и в первой половине XX в., у нее были в высшей степени достойные оппоненты-конкуренты, например К. Бэр с его концепцией авто­генетического телеогенеза в XIX в., или известный отечественный биогеограф Л.С. Берг с его концепцией номогенеза в первые деся­тилетия XX в.. или ставшие хрестоматийными примеры генетика Р. Гольдшмидта с его концепцией «перспективных монстров» и па­леонтолога О. Шиндевольфа с его теорией типострофизма. Име­ются претенденты на их место и в современной литературе. Судьба таких диссидентских концепций и построений как в биологии, так и в других науках весьма причудлива и непредсказуема. Иногда не­которые из них самым неожиданным образом всплывают и стано­вятся популярными среди «ортодоксов» (но, разумеется, в совер­шенно иной интерпретации), но чаше они все-таки в целом со временем становятся просто интересными эпизодами из истории науки.

Но во второй половине XX в. в эволюционной биологии поя­вился совершенно новый феномен — всплеск «недарвиновских» концепций эволюции как следствие углубленного изучения процес­сов на самых разных уровнях организации живого — от клеточно-молекулярного до биосферы в целом и на самых разных временных масштабах протекания этих процессов — от времени формирова­ния и жизни отдельно взятого организма (эмбриология, биология индивидуального развития) до тех длительных времен, в течение которых происходит историческая трансформация целых биоло­гических таксонов (палеонтология). Своеобразие и сложность процессов, выявившиеся в этих исследованиях, были столь велики и, видимо, столь неожиданны для самих исследователей, что их пер­вой реакцией было противопоставление наблюдаемого сложив­шимся (хрестоматийным) представлениям о дарвиновских меха­низмах эволюции. В качестве примеров таких «недарвиновсих концепций» эволюции можно назвать «теорию нейтральности» япон­ского генетика М. Кимуры, теорию «прерывистого равновесия» американских палеонтологов Н. Элдриджа и С. Гоулда, концепцию «недарвиновской области эволюции» крупнейшего отечественного микробиолога, академика Г.А. Заварзина, «эпигенетическую кон­цепцию эволюции» палеонтолога М.А. Шишкина и др. Однако, как прекрасно показал академик Л.П. Татаринов в своих недавних обзорных статьях «Контуры современной теории биологической эволюции» и «Молекулярная генетика и эпигенетика в механиз­мах морфогенеза», теория эволюции непрерывно расширяется и видоизменяется. «Эта область знания по своим масштабам на­столько расширилась, — подчеркивает он, — что: по существу, стала беспредельной» [Л.П. Татаринов, 2005, с. 38]. При этом, соглашаясь с банальностью, что «теория эволюции уже давно вышла за рамки "Происхождения видов" Ч. Дарвина», он вместе с тем считает нужным подчеркнуть: «Успехи молекулярной генетики уже привели к пересмотру воззрений на механизм наследственных изменений и на механизмы морфогенеза, тем не менее можно с уверенностью заявить, что в теории эволюции важнейшее место по-прежнему за­нимает идея Ч. Дарвина о естественном отборе» [там же, с. 37—38]. Более того, все выглядит таким образом, что при минимальной модификации и традиционная концепция неодарвинизма (синте­тическая теория эволюции), и претендующие на конкуренцию с нею новейшие концепции найдут свое место в рамках расширен­ных представлений об эволюции, в рамках «третьего» (по Н.Н. Во­ронцову) синтеза.

Эта идеология «расширенного синтеза», основу которого соста­вила бы дарвиновская идея естественного отбора, в последней трети XX в. вышла далеко за пределы самой биологии. При этом она ак­тивно обсуждалась (и на сегодняшний день широко принята) на материале наук, лежащих по обе стороны от науки о жизни (пони­маемой в чисто биологическом смысле), т.е. на материале физики и химии, с одной стороны, и всего комплекса наук о человеке (со­циально-гуманитарных наук) — с другой.

Как известно, на рубеже 70—80-х гг. XX в. довольно стремитель­но сформировалась новая область исследования сложных нелиней­ных динамических систем, называемая по-разному: нелинейной динамикой, теорией самоорганизации, синергетикой, имеющая самые разные источники своего формирования и использующая самый новомодный математический аппарат нелинейных диффе­ренциальных уравнений, теории катастроф, фрактальной геометрии и многие другие. Широкий интерес к изучению свойств нелиней­ных систем был обусловлен тем, что, по существу, весь реальный мир, вся окружающая нас природа, общество — все это и есть мир нелинейных систем, которые, как выяснилось, эволюционируют по весьма специфическим и необычным с точки зрения классиче­ской науки законам. И конечно, сразу же было обращено внима­ние на то, что дарвиновская теория на качественном уровне во многом предвосхитила идеи современных глубоко математизиро­ванных теорий самоорганизации и синергетики. Но тогда сразу же возникает вопрос: а как соотносятся собственно дарвиновские представления о механизмах эволюции, в которых ключевая роль отводится естественному отбору, с механизмами эволюции как спонтанной самоорганизцией динамических систем, разрабатыва­емых в синергетике? Причем анализ этой проблемы имеет ключе­вое значение для определения как точного статуса концепции естественного отбора в самой эволюционной биологии, так и пу­тей построения общих теорий самоорганизации и эволюции при­родных, социальных и духовных систем. Любопытны итоги дис­куссий по этим вопросам, содержащиеся в статье американских ученых Брюса X. Уебера и Дэвида Дж. Депью «Естественный отбор и самоорганизация. Динамические модели как ключи к новому эволюционному синтезу». О масштабах этих дискуссий говорит хотя бы то, что авторы выделяют аж семь (!) точек зрения по во­просу о соотношении естественного отбора и самоорганизации в эволюции, логически возможных и реально выдвигавшихся и об­суждавшихся в англо-американской литературе 80—90-х гг. XX в. Вот список предлагавшихся концепций:

1. Движущей силой эволюции является естественный отбор, а не самоорганизация.

2. Самоорганизация является фактором, ограничивающим есте­ственный отбор.

3. Самоорганизация является исходным состоянием («нулевой гипотезой», по терминологии авторов), на фоне которого развер­тываются эволюционные события (в том числе и контролируемые естественным отбором).

4. Самоорганизация является вспомогательным механизмом естественного отбора, движущим эволюцию.

5. Самоорганизация является движущей силой эволюции, од­нако ее сдерживает (ограничивает) естественный отбор.

6. Естественный отбор является самостоятельной формой са­моорганизации.

7. Естественный отбор и самоорганизация являются двумя аспек­тами единого эволюционного процесса [В.Н. Weber, D.J. Depew, 1996. p. 44-45].

Подвергнув затем тщательному и глубокому обсуждению каждую из семи позиций, они приходят к выводу, что наиболее обоснован­ной является последняя (седьмая) точка зрения. «Естественный отбор, — пишут Уебер и Депью, — действительно можно считать очевидным свойством определенных видов селекции в аутокаталитических, рассеивающих энергию, открытых системах. Это озна­чает, что естественный отбор — это не просто теория, которая позволяет объяснить некоторые явления, а явление само по себе, очевидный процесс, имеющий место в сложных рассеивающих системах, получивших возможность изменяться и сохранять ин­формацию» [ibid.. р. 53]. И далее: «...на языке новой динамики и термодинамики естественный отбор еще более четко (по сравне­нию с более ранними формами дарвинизма) показывает, почему естественный отбор является не просто теорией или моделью, или метафорой с корнями, уходящими в практику, а естественным фе­номеном, возникшим в результате основных динамических и тер­модинамических процессов. Соответственно сложная динамика систем ни в коей мере не угрожает естественному отбору. В опас­ности находятся всего лишь некоторые понятия естественного от­бора, согласно которым он конкурирует со случаем и самооргани­зацией, что противоречит естественной природе естественного отбора. Иначе эту точку зрения можно высказать так: любая безза­щитная перед лицом риторики креационизма теория естественного отбора не может считаться адекватной» [ibid.. р. 57].

Не менее энергичные и масштабные движения по синтезу раз­личных наук вокруг идеи естественного отбора происходят в по­следние два-три десятилетия и в области социальных и гуманитар­ных наук. К концу XX в. сложился целый пучок перспективных научных исследовательских направлений, в названии которых присутствуют приставки «эволюцио» и «био»: эволюционная эко­номика, эволюционная психология, эволюционная эпистемология, эволюционная этика и др.; или: биополитика, биоэтика, биоэсте­тика, биолингвистика, биогерменевтика и др. Вообще-то начало этому процессу объединения дарвинистической биологии со всей сферой социогуманитарных наук было положено еще в последней трети XIX в., причем одним из главных инициаторов этого движе­ния был и сам Ч. Дарвин. И при этом следует заметить, что при всем том высоком внешнем пиетете, которым были окружены и имя Дарвина, и его основная теория в отечественной литературе советского периода, подлинный масштаб дарвинизма как куль­турно-исторической мутации не был тогда (и не мог быть) в долж­ной степени ни понят, ни оценен. А ведь Ч. Дарвин, как прекрасно осознавали уже его современники, необычайно расширил пред­ставления о возможностях науки и построенного на ней материа­листического мировоззрения. Объяснив в рамках концепции есте­ственного отбора действием обычных материальных факторов и взаимодействий происхождение даже такой «витальной» особен­ности строения и функционирования живых организмов, как их «целесообразность» (телеологичность), Ч. Дарвин тем самым по­казал, как строго научно можно решить проблему, которую даже сам великий
И. Кант считал принципиально неразрешимой сред­ствами естествознания. Тем самым Дарвин продемонстрировал новые, невиданные прежде возможности научной рационально­сти, а включив в свою общую картину эволюции живой природы и человека, он тем самым как бы завершил построение здания на­учно-материалистического (или, как тогда говорили, «механиче­ского») мировоззрения до самых его вершин.

Энтузиазм, который вызвала теория Дарвина за пределами био­логии, сейчас трудно даже представить. О влиянии дарвинизма на такие разделы социогуманитарного знания, как лингвистика, эт­нография, антропология, экономика написано немало. Меньше известно, что практически невозможно назвать ни одного из пере­численных выше новейших направлений с приставками «био» и «эволюцио», прототипы которых не появились бы в последней трети XIX в. И дело не только в пресловутом социал-дарвинизме, не понятом и в общем-то незаслуженно оплеванном в свое время. Под влиянием дарвинизма стала активно (особенно Г. Спенсером) разрабатываться эволюционная этика. В 1890 г. вышла книга по пси­хологии, написанная американским ученым и философом У. Джейм­сом «Принципы психологии», в которой впервые развивались идеи функционалистского подхода к психике человека, полностью основанные на теории естественного отбора Ч. Дарвина. Дарви­низм оказал глубокое влияние на гносеологию махизма, прагма­тизма, бергсонианства и других философских направлений. А дей­ствительная масштабность влияния дарвинизма на развитие социально-политической мысли конца


XIX в. была столь велика, что вынудила в свое время Г. Риккерта воскликнуть: «Поразитель­но, что почти каждое политическое направление смогло себе найти теоретическое обоснование в биологистической философии жиз­ни» [Г. Риккерт, 1922, с. 74; подробнее см.: В.Г. Борзенков, 2006. с. 21-24].

По целому ряду причин, из которых главная была связана с из­вестным кризисом, который переживала сама теория естественного отбора в первые два десятилетия XX в. и на преодоление которого ушло еще целых два-три десятилетия, детальная научная разработка всех этих дарвинистски ориентированных идей в социально-эко­номической и гуманитарной сфере стала возможной лишь в послед­ней трети XX в. Но зато в последние два десятилетия ушедшего столетия, как уже было сказано, эта работа развернулась с неви­данным размахом и интенсивностью. Начало этому движению было положено выходом в свет книги известного американского энтомолога Э. Уилсона «Социобиология. Новый синтез», с одной стороны, породившей «социобиологическое движение», а с другой — вызвавшей целую бурю протестов и различных критических от­зывов. В чем только ни обвиняли


Э. Уилсона и других социобиологов: в реставрации «социал-дарвинизма», в «генетическом детерминизме», «биологическом редукционизме», попытке заме­нить биологической наукой философскую этику и пр. Между тем, как выяснилось, социобиология вовсе не собирается покушаться ни на один из результатов философии, этики, культурной антро­пологии и любой другой гуманитарной дисциплины, претендуя лишь на раскрытие биологических (эволюционно-генетических) оснований формирования социального поведения в мире живых организмов (в том числе и в человеческом мире). В 90-е гг., одна­ко, отчасти и по тактическим соображениям, но больше исходя из существа дела, многие исследователи (теперь их, наверное, пода­вляющее большинство), работающие в дарвинистической пара­дигме на материале социально-гуманитарных наук, стали дистан­цироваться от термина «социобиология», предпочитая именовать эту новую область исследования «эволюционной психологией». По словам Леды Космидес и Джона Туби, руководителей Центра эволюционной психологии Университета Санта-Барбара (Калифор­ния), эволюционная психология отличается от социобиологии тем, что объединяет эволюционную биологию с когнитивной наукой. Эволюционная психология концентрирует свое внимание не на генетически обусловленных формах социального поведения (хотя наличие таковых вовсе не запрещается), а на психике человека, которую рассматривает прежде всего как набор обрабатывающих информацию механизмов, «встроенных» в головной мозг человека и возникших в процессе эволюции человека эпохи плейстоцена как адаптации под действием естественного отбора. По справед­ливому замечанию Джека и Линды Палмеров, американских авто­ров превосходной сводки по эволюционной психологии, «совре­менная эволюционная теория обладает способностью связывать социальные науки друг с другом и с естественными науками. <...> Одной из причин того, почему эволюционная психология стала в последние годы столь "горячей темой", является ее возможность дать объяснение и прогнозы для широкого круга дисциплин, включая антропологию, экономику, психологию, социологию и другие социальные науки. Эволюционная теория вполне может стать каркасом, внутри которого социальные науки смогут выра­батывать согласованные, комплиментарные парадигмы поведе­ния, подобно тому как различные дисциплины естественных наук опираются на законы, которые отличаются комплиментарностью. согласованностью и неконфликтностью» [Дж. Палмер, Л. Палмер, 2003, с. 11 — 12; подробнее см.: В.Г. Борзенков, 2008. с. 207—225].

Наконец, немаловажным обстоятельством является и то, что дарвинизм в XX в. выдержал самую суровую проверку на науч­ность в ходе профессиональных философских дискуссий по этой проблеме с опорой на наиболее изощренные методологические концепции и «критерии научности», на которые была столь богата область философии науки XX в. Особенно поучительна (и драма­тична) история взаимоотношения дарвинизма как научной иссле­довательской программы и теории естественного отбора как имен­но научной теории с, возможно, наиболее широко известной и популярной философско-методологической концепцией XX в. — фальсификационистской концепцией К. Поппера. Попперу при­шлось дважды публично отрекаться от своих уничижительных вы­сказываний в адрес дарвинизма, определенно сыгравших, к слову сказать, достаточно негативную роль (по отношению к науке) в стартовавшем в 60-е гг. новейшем витке борьбы креационистов с эволюционистами (особенно это касается второго эпизода, о чем речь пойдет ниже).



Первый эпизод относится ко времени создания К. Поппером одного из своих шедевров на темы социальной философии — ра­боты «Нищета историцизма», в которой он предпринял первую попытку на корню подрубить марксистский исторический мате­риализм, показать, что это не наука, а всего лишь наукоподобный вариант метафизической веры в так называемые «законы истори­ческого развития», открытие которых якобы (по Марксу) дает воз­можность точно предсказывать будущее состояние человеческого общества (например, наступление коммунизма). Замысел Поппера заключался в том, чтобы показать, что никаких «законов истори­ческого развития» нет и быть не может, а мода на историцизм (веру в существование таких законов) всего лишь, как он заявил, «отзвук моды на эволюционизм — философию, которая стала влиятельной во многом благодаря скандальному столкновению блестящей на­учной гипотезы об истории земных животных и растений и древ­ней метафизической теории, оказавшейся частью господствующей религии» [А". Поппер, 1993, с. 122]. И хотя дарвинизм здесь назван «блестящей научной гипотезой», но, во-первых, всего лишь «гипо­тезой» (что очень понравилось противникам дарвинизма), а во-вторых, в сноске к этой цитате К. Поппер попытался полностью дезавуировать даже этот намек на уважительное отношение к дар­винизму. «Я согласен, — поспешил уведомить он читателей, — с профессором Равеном, называющим этот конфликт "бурей в вик­торианской чашке чая"» [там же, с. 122]. А надо сказать, что ко времени написания «Нищеты историцизма» (журнальный вариант 1944—1945 гг.) К. Поппер еще не приступал к серьезному изуче­нию дарвинизма и эволюционной проблематики в целом. Это произошло только в начале 60-х гг., и он был сразу же очарован и захвачен идеями дарвинизма до конца жизни. К 1965 г. он настолько окреп в данной области, что решился представить на суд слушате­лей в одной из своих знаменитых лекций собственный вариант об­щей теории эволюции. А теперь, внимание! «Прежде чем излагать мою общую теорию, — начал Поппер, — я хотел бы принести мно­гочисленные извинения. Мне понадобилось много времени, чтобы всесторонне ее обдумать и самому уяснить, в чем ее суть. Тем не менее она все еще не удовлетворяет меня полностью. Частично это объясняется тем, что эта теория является ЭВОЛЮЦИОННОЙ и к тому же, боюсь, она мало что добавляет, если не считать новых акцен­тов, к уже существующим эволюционным концепциям» [К. Поп­пер, 2002, с. 233]. И далее самое главное: «Мне приходится крас­неть, — продолжил он, — когда я делаю это признание, так как, когда я был моложе, я обычно говорил о философских учениях эволюционизма в пренебрежительном тоне. Когда двадцать два года тому назад каноник Равен в своей книге "Наука, религия и будущее" назвал полемику вокруг дарвиновской теории "бурей в викторианской чашке чая", согласившись с ним в принципе, я критиковал его за то, что он слишком много внимания уделяет "пару, все еще идущему из этой чашки", имея при этом в виду пар, идущий от философских учений об эволюции (и особенно тех из них, которые уверяли в существовании непреложных законов эво­люции). Однако сегодня мне приходится признаться, что эта чашка чая стала в конце концов МОЕЙ чашкой и я вынужден запить ею пирог смирения» [там же].

Утолив в конце концов свою жажду познания законов эволю­ции из «викторианской чашки чая», Поппер почувствовал себя на­столько сильным в вопросах теории биологической эволюции, что один из важнейших сюжетов своей творческой биографии «Не­скончаемый поиск, интеллектуальная автобиография» (в виде от­дельной книги вышла в 1976 г.) посвятил именно этим вопросам, объединив их общим названием «Дарвинизм как метафизическая исследовательская программа». В 1995 г. этот отрывок из автобио­графии Поппера был переведен на русский язык и издан в журнале «Вопросы философии» в виде отдельной статьи, на которую я и буду ссылаться. Статья распадается на две смысловые части: в пер­вой части дается попытка точной экспликации того, что же пред­ставляет собой дарвинизм в свете тех «критериев научности», ко­торые Поппер сформулировал в своих предшествующих работах, а во второй — излагается собственный, попперовский «улучшен­ный» вариант «общей теории эволюции». Для нас сейчас важна первая часть, поскольку вторая представляет сегодня лишь исто­рический интерес (а если честно, то и такового не представляет). Что касается первой части, то, как пишет сам Поппер, он «пришел к заключению, что дарвинизм — это не проверяемая научная тео­рия, а метафизическая исследовательская программа — возмож­ный концептуальный каркас для проверяемых научных теорий» [К. Поппер, 1995, с. 40]. Аргументы? Главными из них являются два: 1) основная концепция дарвинизма, а именно концепция приспособляемости как способности организмов к выживанию, тавтологична или «почти тавтологична». Приспособляемость, пи­шет Поппер, или пригодность, определяется современными эво­люционистами как способность к выживанию: едва ли существует какая-либо возможность проверки такой слабой теории, как эта, и 2) «эта программа метафизическая потому, что она не способна к проверке... Таким образом, дарвинизм в действительности не предсказывает эволюцию изменений. Поэтому он на самом деле не в состоянии объяснить эту эволюцию» [там же, с. 42]. Хотя ко всему этому Поппер затем добавляет, что «все же эта теория бес­ценна», и поясняет, почему в общественном сознании того времени все это было воспринято как явный и недвусмысленный выпад против дарвинизма и, разумеется, охотно и широко распростране­но его противниками (особенно из лагеря «креационистов»).



Рискну предположить, что на дальнейшую эволюцию точки зрения Поппера на научный статус дарвинизма оказала не только общая негативная реакция со стороны ученых, но и конкретно пуб­ликация тогда еще молодого, но стремительно набиравшего силу и ныне крупнейшего специалиста в области философии биологии, М. Рьюза в самом авторитетном международном журнале по фило­софии науки «Philosophy of Science». В статье «Философия биологии Карла Поппера» он буквально камня на камне не оставил от всей аргументации Поппера в отношении «метафизичности» дарвиниз­ма, а что касается его концепции эволюции, то главная трудность, по мнению Рьюза, которая возникает в связи с этой концепцией, «узнать, в каком смысле она говорит нечто оригинальное» [М. Ruse, 1977, р. 654]. Насколько мне известно, К. Поппер нигде в своих работах не упоминает имени М. Рьюза. Во всяком случае уже в конце того же 1977 г. (год публикации статьи М. Рьюза) в Дарви­новской лекции, прочитанной Поппером в Дарвиновском коллед­же Кембриджского университета, он, начав с того, что многие ав­торитетные ученые считают концепцию естественного отбора тавтологичной, продолжил: «Я упоминаю об этой проблеме потому, что и сам грешен. Под впечатлением высказываний этих авторите­тов мне случалось называть эту теорию "почти тавталогической" и я пытался объяснить, как теория естественного отбора может быть непроверяемой (как тавтология) и в то же время представлять огромный интерес для науки. Мое решение этой проблемы состо­яло в том, что доктрина естественного отбора представляет собой весьма успешную метафизическую исследовательскую программу. Она ставит детализированные проблемы во многих областях и подсказывает нам, что следует ожидать от адекватного решения этих проблем. Я и сейчас считаю, что естественный отбор работает в этом смысле как исследовательская программа. Вместе с тем я теперь придерживаюсь иного мнения о проверяемости и логическом статусе теории естественного отбора. И я рад возможности заявить о своем отречении от прежних взглядов. Надеюсь, мое от­речение внесет какой-то вклад в понимание статуса естественного отбора» [А". Поппер, 2000, с. 80]. Изложив далее свое новое пони­мание логики «работы» дарвиновских механизмов эволюции и по­яснив все это на нескольких примерах, Поппер завершил свою лекцию словами: «Если в этой интерпретации что-то есть, то от­крытый Дарвином процесс изменчивости с последующим отбором не просто позволяет объяснить биологическую эволюцию в меха­нических терминах или в терминах, которые пренебрежительно и ошибочно назывались механическими, но и на самом деле проли­вает свет на понятие нисходящей причинности, на создание про­изведений искусства и науки и на развитие свободы их создания. Таким образом, весь спектр явлений, связанных с эволюцией жиз­ни и духа, а также произведений человеческого разума, оказывается возможно осветить благодаря великой и вдохновляющей идее, которой мы обязаны Дарвину» [там же, с. 89]. К чести К. Поппера следует отметить, что этот выдающийся представитель философии науки XX в. не просто имел мужество публично признать свои ошибки (хотя они, замечу, не были столь велики, как казалось его критикам, более того, сегодня можно утверждать, что во многом Поппер был попросту неверно понят), но и подняться в дальней­шем своем творчестве в понимании тонкостей логики дарвинизма до уровня, мало доступного даже специалистам в этой области. Не случайно в 1986 г. он был приглашен в Вену на первый Междуна­родный симпозиум по эволюционной эпистемологии в качестве одного из двух главных докладчиков (вторым был выдающийся биолог XX в., один из создателей современной этологии, лауреат Нобелевской премии К. Лоренц). И уже после кончины К. Поппе­ра международный журнал по философии биологии, созданный и долгое время возглавлявшийся М. Рьюзом «Biology & Philosophy», не один раз обращался к творческому наследию этого выдающего­ся философа и гуманиста XX в., в том числе и со статьей с таким в высшей степени красноречивым названием, как «Шесть вещей, которые Поппер хотел бы видеть принятыми во внимание биоло­гами: в память о Карле Раймунде Поппере, 1902—1994» [Т. Settle, 1996, р. 141-150].

Таким образом, как видим, сегодня, как и ровно 100 лет назад, в начале XX в., все разговоры о «застое», «тупике», «кризисе», а тем более о «крахе» дарвиновской концепции эволюции больше похожи на стремление выдать желаемое за действительное, а не на результат серьезного анализа и осмысления сложившейся ситуа­ции. Другое дело, что за последние полвека в процессе исследова­ния жизни на самых разных уровнях ее организации (от простей­ших прокариот до биосферы в целом) открылась картина такой ее невероятной сложности, о которой и помыслить было нельзя во времена создания классической синтетической теории эволюции, а тем более во времена самого Ч. Дарвина. Накоплен гигантский материал, частично вошедший в синтетическую теорию эволюции, но в значительной степени еще не ассимилированный ею. Вот это и есть задача ближайшего будущего. И нет никаких оснований ожидать, что этот новый синтез будет осуществлен на принципах, далеко выходящих за пределы дарвиновской идеи естественного отбора как важнейшего (хотя, разумеется, не единственного) фак­тора эволюции.


СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1. Борзенков В.Г. Биофилософия сегодня. М, 2006.

2. Борзенков В.Г. Философия науки: на пути к единству науки: Учеб. пособие. М., 2008.

3. Воронцов Н.Н. Развитие эволюционных идей в биологии. М., 1999.

4. Палмер Дж., Палмер Л. Эволюционная психология: Секреты пове­дения Homo Sapiens. СПб., 2003.

5. Поппер К. Нищета историцизма. М., 1993.

6. Поппер К. Дарвинизм как метафизическая исследовательская про­грамма// Вопросы философии. 1995. № 12.

7. Поппер К.Р. Естественный отбор и возникновение разума // Эволю­ционная эпистемология и логика социальных наук: Карл Поппер и его критики. М., 2000.

8. Поппер К.Р. Объективное знание: эволюционный подход. М., 2002.

9. Риккерт Г. Философия жизни: Изложение и критика модных тече­ний философии нашего времени. Пг, 1922.

10. Татаринов Л.П. Контуры современной теории биологической эво­люции // Вестн. РАН. 2005. № 1. Т. 75.

11. Татаринов Л.П. Молекулярная генетика и эпигенетика в механиз­мах морфогенеза // Журнал общей биологии. 2007. № 3. Т. 62.

12. Шмальгаузен И.И. Кибернетические вопросы биологии. Новоси­бирск, 1968.

13. Ruse М. Popper's philosophy of biology // Philosophy of Science. 1977. Vol. 44.

14. Settle T. Six things Popper would like biologists not to ignore // Memoriam, Karl Raimund Popper, 1902-1994 // Biology and philosophy. 1996. N 11.

15. Stamos D.N. Popper, falsifiability, and evolutionary biology // Biology and philosophy. 1996. N 11.

16. Weber B.H., Depew D.J. Natural selection and self-organization: Dinamical models as clues a new evolutionary synthesis // Biology and philosophy. 1996. N 11.



17. Wilson E. Sociobiology: The new synthesis. Cambridge? 1975.




Когда нас спрашивают о самом счастливом дне нашей жизни, мы отвечаем не сразу; но если речь идет о самых тяжелых минутах, нам не приходится рыться в памяти. Феликс Хвалибуг
ещё >>